Романов, я вас любила

Слышится призыв к молитве: первый утренний азан. Лучезарная и страстная, прекрасная Казань:

Наших прадедов светлица, их благословенный край, В исстрадавшемся и страстном сердце воплощенный рай,

Чудеса и просвещенье, средоточие умов, Светлые мои надежды, первая моя любовь!

1876, Казань

— Нравится? Саша в Казани не бывал толком, проездом разве что. Теперь вот смотрит во все глаза, каждый дом как диво разглядывает. Нет ни в Петербурге, ни в Москве красоты такой, ни на что не похожей. По-особому разукрашенные яркие стены и ставни, резные карнизы, вензеля со шпилями короткими на крышах. Блестящие в небе купола и кресты, местами цветные минареты мечетей. С золотыми месяцами на кончиках, высоко ввысь растущих. Нет нигде такого. Самобытного, нового, разноперого, на танец чем-то даже похожего. — Нравится, — завороженно. — Не ожидал, но… — Подожди, — с улыбкой за плечо тронув. — То ли будет еще. Саше, конечно, дело до этого «еще», но Бог с ним. Раз сердце Казани увидит, забыть не сможет. Такое чудо захочешь забыть, не выйдет. Камалия обещала в кремле их встретить. Белокаменном, старом кремле с деревянными крышами. Древнем, еще после взятия сразу заложенном. А Мария сама хороша, сколько не была здесь? Отвыкла совсем от видов этих, чуждыми кажутся ей. Чуждыми, но такими родными. Со взятия столько воды утекло, что море наполнить можно. Со времен Грозного немногим меньше, Казань переменилась очень с тех пор. Но самое сердце — белый кремль на берегу, башня с месяцем на шпиле, собор и колокольня с куполами лазурными… Как вчера построили. Как вчера первый раз показали работу — смотри, княжна Маша, что у басурман по приказу царскому тут сделали. Да не абы кто, зодчие собора Блаженного. Смотри, и басурманку взять не забудь свою. Не забудь, ага. Она как сердце Казани, сама Казань — захочешь, и то не забудешь. С горящим взглядом, солнце отражающим. Со звонким голосом, с оскалом белоснежным. Пылающий факел, дикая зверушка, до последнего готовая за свое драться насмерть. Ее даже Святослав такой вряд ли помнит. Не помнит, но знает, она же не изменилась совсем. Думать можно иначе, но поменялось одно. Поменялось, что чужое, а что — «свое». Вот Саша, например, не чужое точно. И огонь в глазах для него что от печки, и голос звонкий чтоб о красоте рассказывать. И даже оскал чтобы смеяться всласть. Мария бы приревновала даже. Но не к ней, слишком знакомы хорошо. Да и Сашу кремль и окрестности больше занимают, чем княжна Зилант в нарядном платье. — Милый, минем туган, чаю не хотите с дороги? — за обе руки схватив, с улыбкой спрашивает. — Благодарю, кня… — договорить не дают, пальцем коснувшись губ: — Камалия. И на «ты», җаным, больше никак. — Но… — Обижусь, — и смеется, с Марией переглянувшись. Мол, вот как просто, а тебя сколько на «вы» называл? Да сколько надо, наверное. Сколько ему хотелось, сколько нужным посчитал. Хотя до сих пор только Марией и зовет. Может, так нравится? — Маша, пойдем гостей встречать? — как из ниоткуда возникнув, за рукав Камалия дергает. Несильно, но чтоб от мыслей отвлеклась. Чтоб вспомнила, что еще гости ждут. — Там нас у Спасской Смольный князь со Святославом ждут. Саша глаза отводит, к воротам вернувшись. С Алексеем встречаться не очень-то хочет лишний раз, личность ему не столь ясная. Это Марии так увидеться хочется, что чуть ли не бежит. С родным, любимым, самым храбрым, самым сильным — как не хотеть-то? Подумаешь, первопрестольной не пристало, наплевать! Да и не важно никому здесь, что первопрестольная. Важно, что княжна Маша, наконец, средь близких и родных. — Алеша! — едва завидев. — Звездочка моя! — толком не взглянув, крепко обнимает. Давно не видал ее, свою звездочку, красавицу-девочку. — Чудо, как хороша, чудо! — Будет тебе, — в лицо всмотревшись, наконец. Счастливое донельзя, как монетка медная сияющее. Милый, добрый Алеша с копной волос соломенных. Сегодня причесался в честь встречи, мундир надел. Сам красавец, Марию еще нахваливает. В обе щеки целует, из объятий не хочет отпускать. — Мне-то будет, — сиять не прекращая. — А вот другим гостям… Отходит в сторону, чтоб Марии за его плечом силуэт было видней. Высокий, худой, тоже в мундире. Рыжие волосы спадают на лицо, в глаза зеленые лезут. Глаза слезами невольно наполняются. Слезами счастья, детской радости. — Иди сюда, сонечко моє, — и руки распахивает широко-широко. Мария, про все на свете забыв, в объятия бросается его. Знакомые безбожно плечи, ладони, негромкий голос, запах то ли с шеи, то ли с волос. Запах детства, полевых цветов и льняных рубах. Запах тех редких дней, какие не спутать ни с чем — самых, самых счастливых. Дней, когда приезжал к Москве сам Дмитрий Ольгович, стольный Киев-град. — Мить, ты как?.. — как узнал? Как время нашел между делами своими? Как приехал, как дорога, как… Как вообще сюда явился, будто снег на голову? — Да нашептали тут, — рукой махнув с усмешкой. — Решил, для ластiвки своєю недельку мне не жалко. — Целую недельку? — Марусь, я и поболе рад бы, — в лоб целуя ласково. — Месяц бы, год бы с тобой жил, да вот… — Ладно, ладно, недельки хватит! — то левую щеку для поцелуя подставив, то правую. Не хватит. Ни месяца, ни года не хватит. Целой жизни не хватит, и никогда не хватало. Потому что сколько веков бы ни прошло, а Митя всегда занят. Одному Богу известно, чем, но времени ему вечно мало. Было и будет мало. А Марусе старшего брата мало. Неприлично мало с детства по сей день. — Расскажешь, как в Малороссии там у тебя? — Спрашиваешь еще, — улыбка не сходит все с лица. — Все расскажу, покажу, что успею, на минуту не… — Дмитрий Олегович, вы в карету или в коляске? Саша! Ну всю малину испортил, зараза такая! — А что, Александр Петрович, пора уже? — Вас одних ждут, — бесцветно. Но это для всех бесцветно, а Мария видит взгляд его недовольный. Митя садится, пригнувшись чуть, в карету. Мария — обратно в коляску к Саше. Третье место есть у них, чего теснится с Митькиным ростом вчетвером в карете?.. А. Заметил, что Маруся в кои-то веки у него не одна. Не хочет третьим лишним в парочке вставать. Надо сказать, что не помешает он им. И что Саша ей желание с братом побыть простит. Хотя может и не простить. Лицо довольнее точно уж не стало, задумчивее разве что. Вряд ли, конечно, приревновать решил, еще и к брату родному, но о чем тогда раздумывать? Мария потом обязательно спросит. Но пока только его руку накрывает своей — мол, переживать не о чем. Саша молча в ответ переплетает пальцы, от окна на миг оторвавшись. Честно сказать, обижать совсем не хочется Сашу. Он этой поездки как второго пришествия ждал, отдохнуть по-человечески хотел. Не смутился даже того, что близкие Марии только будут, что своих сестер-братьев не возьмешь. Ну и… должно быть, с ней надеялся рядом побыть, так давно не выходило ведь. Покушения закончились, а меньше дел не стало. А Мария тут со всеми обнимается да целуется, как нарочно. Нет, она объяснится обязательно, что бы Саша там ни думал. И на него внимание тоже обратит, как без этого. Только сначала — чай по-татарски настоящий. Камалия, меж низких столов снующая, пока блюда подают. Алеша, недоверчиво в чашку смотрящий, потому что с молоком, да горячо, да травы еще какие-то. И Митя, у которого на душе после чая лето настало. Живой, здесь и сейчас. Настоящий. Рядом с Марией, за столом по левую руку. Так близко. Так, как очень редко выдается быть. — Чак-чак будешь? — под руку куда-то. — Буду! — что ни говори, а это штука вкусная. Пальцы все липкие потом, но стоит того. Трескает кусочки с удовольствием, чаем запивая горячим, и не она одна. — А что, Маша, — Алеша зовет негромко, наклонившись. — Как в Москве с женихами-то? Мария чуть чаем не давится, Митя с Алешей смеются раскатисто. Ну как всегда, при чем женихи тут вообще? Как все вместе сядут, так одно на уме — за кого Маруську выдавать, чтоб не проштрафиться. — Алеш, не видишь разве? — Митька в сторону Саши стреляет глазами. Саша ухом не ведет, глаза в чашку опустив. Смущают его разговоры такие. — А вот интересно мне, один ли вижу, — лукаво глаз прищурив. — Что, мосье Питер, говоришь, хорош? — Да как же нет, Алеша, — Митя за нее отвечает, тепло усмехаясь. — Как не хорош, Петровская столица, на зависть всем ведь. — То и оно, что Петровская, Димка, — со вздохом, потемнев как-то даже лицом. — Одни Frenchy de Bordeaux развелись с ним, ей-Богу. Так скоро и замуж выйти не за кого будет, из приличных если, Маше… Ты…ты что говоришь-то, а?! Это за Сашу-то замуж нельзя? И только потому, что по-европейски создан, Петровская столица? — Это что значить должно? — прохладно. — Марусь, спокойней, — заметил Митя, как резко дернулась, как взгляд поменялся вмиг. — А ты, Алеш, потише бы… — Что потише? — резко. — Что вот этот — не пара ей и не будет? Ах ты… ну разошелся, черт! — Леша! — а Марию тоже доводить не стоило бы до ручки. — Ну чего Леша! — чашку поставив со звоном на стол. — За тебя волнуемся! На кого б получше поглядела, на мужиков хороших, остались пока еще! Вздумалось тоже, парню два вершка от горшка, Европа хре… — Помолчи уж! Разорались! — Димка, ты куда глядишь, черт тебя возьми?! — он-то что?! — Выскочит же, не ровен час! — А если выскочу?! — тогда что? — Вон, что! — рукой махнув. — Выскочишь — тут только в монастырь! — Алеша! — Маруся! — Димка! — Митя! — …Ну вас к бесам! Саша, с места соскочив, из столовой выходит прочь. Ни на кого не глядя, не обернувшись, глаз так и не поднимая. Уж точно не такого знакомства близкого хотел. Обозвали ни за что, еще и крик подняли на всю ивановскую. «Вот этот», видите ли! Обиделся. На Алешу с Митей — грозный взгляд. Оба молодцы, да и сама тоже… Вот зачем влезала, для чего? Промолчала б лучше, авось бы и заткнулись. Каждый раз с ними так. Что ни встреча, так сразу размолвки. То не гоже, это не как надобно, теперь еще и замуж не за того собралась. Хотя про «собралась» и речи не было, об этом думать и то рановато пока. — Әйе, сезне алыгыз!.. — Камалия с чак-чаком возвращается. Тарелку на стол поставив, вполголоса на ухо говорит: — Газиз, иди за ним. Я здесь разберусь. — Не стоит, — ладошку Камалии накрывает своей. Не ее ссора все-таки, зачем еще вмешиваться. А она только вторую руку кладет ей на плечо. — Стоит, — настойчиво. — Не мне же… ну, с Сашей. Беги давай, расстроится ведь. Слава, сама знаешь, ему много не скажет. Когда Слава говорил много, и вправду. Все равно неловко, конечно, наедине со своими бросать… Но Митя с Алешей что так не перестанут, что эдак. Кольки не хватает разве что, так весь город бы слышал уже. А Сашу не хочется еще сильней расстраивать. Мол, она даже извиняться не желает за них. Мария желает, как никто другой причем! Шасть — и вылетает с залы. Замечает краем глаза, как Алешку с Митькой на пару вычитывают. Нельзя у татар ругаться на чаепитиях, хозяину дома теперь в ножки кланяйтесь. Велики города, люди взрослые, а как детишки малые. Куда, интересно, Саша сбежал? Где обиженным сидеть приятнее всего? Нет ни в коридорах, ни в ближайших комнатах. На второй этаж вряд ли бы пошел, неприлично куда не звали бегать. На улицу, значит? Да. На улицу, на берег реки. Чтобы как у себя, в Петербурге. Хотя в Казани с гранитом туго, возле сада Камалии вовсе трава одна. И Саша в штанах чистых на траве. Темных, а все равно будет видно. Сидит, задумался — на горизонт, не отрываясь, смотрит. Красиво сидит, меланхолично, но сейчас не до того. — Можно? — Мария нежно рукой касается. Чтоб почувствовал, чуть ниже эполета. — А? — обернувшись сонно, как ото сна проснулся. — Можно рядом сесть? Ну его, это платье, корсет один черт надо перешивать. И юбку заодно, дурацкая какая-то. — Садись, — задумчиво. Мол, для чего тебе тут, пошли бы в дом уж давно? Дом туда же, вместе с платьем. В доме народу как-то чересчур, еще и рта не закрыть никому. Мария, рядом присев, Сашу приобнимает за плечи. Что медлить-то, спрашивается. — Саш… ты меня за них двоих прости. Всего двое, а шуму как с десятка. Еще и наговорить про тебя всякого горазды, прости, что… — Не извиняйся, нет, — в ответ обнимает ее. И поворачивается, чтоб смотреть в лицо. — Я не за это злюсь. Пусть про меня хоть все на свете болтают, какая мне разница. Не Дмитрий с Алексеем первые, не они последние, переживу без писка. — А почему тогда?.. Почему сбежал? Почему вспылил? Почему на месте все не высказал, если было, что? Саша только прижимает тесней к себе, пальцами гладя плечо. Открытое, белое. Нежное, как все плечи женские. — Потому что за себя-то все равно, Бог с ним. А вот за тебя обидно. А? А за нее-то… как и зачем? Мария взгляд поднимает на Сашу. Он, заметив, вновь опускает глаза. — Тебе, наверно, не понравится, что я так о твоей семье говорю, родных все-таки нам Господь дарует. Но мне, честно… как сказать… — замявшись. — Нет, ну его, — скомкано, рукой махнув. — Только за живое задевать лишний раз, забудь. И совсем отворачивается, немного отстранившись даже. Нет уж, начал, так договаривай, Мария от любопытства задохнется же теперь. И от тревоги немного, самую каплю — мало ли, что надумать себе успел? А если что нехорошее? — Так, — сжимает его ладонь. — На «забудь» не надейся, давай заканчивай. — Обидишься. — Не обижусь, — твердо. — Честно не обижусь, если врать не будешь мне. На правду не обижаются, знаешь? Правду, что ни говори, всегда лучше знать, какой бы неприятной ни была. На сладкой лжи что угодно строить можно, только рухнет на тебя потом. Проще, когда сначала горько, зато не подведет никто. Приеду, ластiвка моя, Христом-Богом клянусь. Звездочка, краса ненаглядная, не грозит тебе ничего. Тронет тебя кто — я ему!.. — Ладно, — шумно выдохнув. — Слушай, раз уж хочешь. Снова так садится, чтоб видеть ее лицо. Чтоб заметить, сдержит ли слово свое? Или чтоб утешить, если вдруг расстроится? Зная Сашу… чхать ему на слово будет, если Марию придется утешать. — Я пока сидел, слушал про себя… разное нелестное, никак про одно думать перестать не мог, — вперед смотрит, не в лицо. — Оба громче всех кричат, что для тебя все делают, за тебя волнуются. Выйдешь, мол, не за того, еще что-то. Якобы так показать хотят, что ценят и любят. А вот теперь глядит точно в глаза ей. Серьезно, хоть и задумчиво, неуверенно чуть. — Но, когда ценят и любят, не только женихов горазды обсуждать. Еще и в трудностях готовы руку протянуть. А я, сколько ни слушал, краем уха об этом даже не слышал. Ни о делах не спрашивают, ни нужна ли помощь их. Будто не повидаться с тобой приехали, а себя показать, понимаешь? М-да. Понимает, чего не говорил. Кто б сказал, кому расстроить хочется? А если трезво, про обиды забыв, подумать… В чем-то Саша и прав. Он много не застал, о многом не знает, это конечно. Когда Митя на руках ее носил и венки васильковые плел, в помине Саши не было. Как и тогда, когда Леша перед ней колени преклонил. Ничего, что Марию с родными связало, застать не мог никак. Потому и судит, как отрезает — но нельзя сказать, что неправ от и до. — Я, может, не знаю чего-то, не понял, не спорю, — как мысли прочитал. — Но можешь мне одно сказать? Вопрос наверняка какой-нибудь. Как Алексей твоим дядюшкой названным оказался, откуда Митя брат тебе, княжна Зилант тут с какого боку. Надо рассказать как-нибудь, в долгий ящик не кладя, не дело так. Саша садится боком, обе руки ей кладет на плечи. Прохладные, широкие ладошки, пальцы длинные. Не тревожно нисколько с ним, несмотря на вопросы. — Тогда, давно…когда над тобой этот… Сарай-Берке издевался, прости, Господи… Кто-то из них был рядом? Будто камнем по затылку. Золотко, сонечко, никак я не могу. Никто не может из нас теперь, а у града стольного, веришь, нет, выше терема дел. — Или потом, когда все кончилось, кто-то тебе помогал? Да кому столица сдалась такая, уж лучше литовский князь! — Или хоть когда-нибудь было, чтоб не я слезы тебе вытирал, а Алексей? Или Дмитрий? Или ради кого мы тут, княжна Зилант? — Да уйди ты с глаз моих! — Бүтән елама. Беркайчан. — Как? — Бер-кай-чан. Ни-ког-та. — Мари… Маш, прости, я не хотел! Что не хотел? За что прости? И не заметила ведь, что по щеке слезинка покатилась вниз. Только одна, ничего страшного, плакать-то не о чем. Над памятью разве что, а толку? — Н-не нужно, — взгляд в пол. — Ты не виноват, Саш, не надо извиняться. — Надо, — стирает большим пальцем со щеки дорожку. — Сам ведь спросил, дурак, прости меня, что расстроил. Мария вперед подается по наитию. Саша ловит, в объятиях к себе прижав. Не отпустит, хоть что случись, не оставит одну никогда. Верится почему-то, что если вдруг — он-то будет рядом. Руку протянет, сожмет и не отпустит. Доверие оправдает ее, что бы ни… А если нет? Если так, как другие, будет потом, раз им она тоже верила? Мите вон до сих пор верит. — Саш? — торс его обвив руками. — А ты мне можешь ответить теперь? — голосом тихим. Слишком тихим, но не надломленным. — Все, что хочешь, — виновато-ласково. Хотя винить-то себя ему не в чем, правильно спросил. Неприятно, что делать — но правильно. — А ты мне руку протянешь? «Ты не бросишь?» «Не сделаешь, как Митя сделал? Не будешь, как Леша, показушничать?» «Будешь рядом, когда?..» — Конечно, — нежно по волосам поглаживая. — Конечно, протяну. Протяну и не выпущу, пока не разрешишь. — Правда? — наивно, по-дурацки даже. Ну раз сказал, так правда, что спрашивать опять? Но Саша не смеется. Саша, отстранившись, ее лицо берет в свои ладони. — Правда, — серьезно. — Некуда правдивей. Целует в губы. Нежно, то верхнюю, то нижнюю прихватывая. Мария отставать не собирается, в темп включившись. А потом — неожиданно так, должно быть — продолжает уже с языком. Но не пошло, а любовно, ластясь. Потому что столько любви в сердце для Саши одного, что хочется вмиг все выплеснуть. Любовь, доверие, нежность, ценность… Только для него. Бесконечно, беспредельно — для него. Для того, кому не потому что надо, веришь, а потому что хочешь. — Люблю тебя. Сильнее, чем слов хватит сказать. Дольше, чем хочется помнить. — А я тебя сильней люблю. И, что бы ни случилось, не оставлю, — выдохнув. — Ты же для меня как драгоценность, как… Как член семьи уже, Маш. Семью не бросают. Не бросают. Легко тебе говорить, хотя ты и прав. Но, впрочем, не только в том вопрос. Объятия расцепив, на траву падают оба. Нет, Саша — на траву, Мария — на Сашу. — Член семьи, говоришь? — смеясь. Не знаешь еще, на что подписывался. — Ты против? — тоже в ответ с усмешкой. — Я-то нет, — лукавит, как есть. — Но членом семьи стать немного способов. Один, точнее. Один-единственный, из-за которого и началось-то все. — То есть, — Саша, осознав, покраснел аж. — Свадьба? — и заулыбался. — Именн… ай! Ну кто позу меняет так резко, где совесть?! Саша сверху теперь, солнце кудрями заслоняет. Так еще нагнулся, почти как… Ай, яхшы, хороша!.. — А ты хотела бы? — Что? — будто проснувшись, с глазами встречается серыми. Чудесными, блестящими. — Хотела бы свадьбу со мной? — Саша спрашивает вполголоса. Даже тише, интимным тоном. — Нет, не сейчас, но… Мх! Мария, за его шеей руки сцепив, на себя тянет со всех сил. Чтобы лица вплотную, чтобы Саша только слышал. — Да, — выдохнув ему в губы. — Когда готовы будем — да. Он выдыхает шумно ей в лицо в ответ. — Значит, будет. Обещаю тебе, мое счастье. — Это ты — мое, — и сама целует. Пошли все к бесам, в самом деле. Все у нее с Сашей будет. И счастливы они вместе будут. Никто, никто не помешает им.