Романов, я вас любила

В вражде ль они между собою? Иль солнце не одно для них И, неподвижною средою, Деля, не съединяет их? Апрель 1879, Константинополь

Что ни говори, а Турция весной приятнее Москвы будет. Это зимой красота неземная, а потом сыро да слякотно. Петербург не лучше, дрянь каких поискать по весне погода. Волей-неволей Ибрагиму сказать спасибо хочется, что здесь встречу провести решил. Саша, ясное дело, наездился в Константинополь уже, а Мария не видала давно. Разросся город, как ожидалось. Больше домов стало по берегам, больше дворцов и минаретов вокруг. С балкона в Топкапы только их и считать — с другой стороны широкий Босфор. — Мария, ханым-эфенди, — одалиска зовет. — Вас досточтимый визирь Ибрагим-паша желает в зале видеть. Желает так желает. Они для того и приехали с Сашей, мир последний обсудить. Война молниеносная, успешная была, да европейцы, чтоб им пусто было, влезли. Саша волосы на себе чуть не рвал, до того надоели. Конгресс созвали целый, лишь бы русским насолить! Хотя и без Австро-Венгрии с Германией хватит на полвека дел. — Иду. Вместе с одалиской в зал идет. В Топкапы залов больше, чем в Зимнем вензелей, нужный не найдешь сама. Саша, может, нашел бы, но не она. Огромный дворец у Ибрагима, во владения визирей недавно перешел. Высокие белые стены, ровные арки и колонны, расписные комнаты с позолотой везде. Действительно место красивое, как ни отрицай. Гаремных комнат, правда, полдворца… но не лезть же со своим уставом. Позволяет много жен религия — Аллах вам всем судья. Мария, по правде говоря, единственной женой не сразу б согласилась стать. А тут посчитай еще, сколько их, желательно не сбившись. Как только соглашаются, даже по расчету?.. Ладно. Не ее дело, ей, слава Богу, не светит. Одалиска даже не до входа, до самого стола провожает в зале. Порядок мусульманский — у женщин стол отдельный. За соседним Ибрагим с Сашей вдвоем, оба в парадном. Или всегда ли так турки ходят, будто прииск обнесли, чтоб кафтан расшить? — Мария, ханым-эфенди, — Ибрагим в улыбке расплывается, руки разводит в приветствии широко. — Как гостеприимство вам? — Лучше некуда, Ибрагим-паша, — после поклона в ответ дежурно улыбнувшись. Ему попробуй не улыбнись, на десять лет обидится. Еще дежурных пара фраз, и чай сразу несут. Как турки да без чая, нельзя же. А раз самого визиря гости, так к чаю целый стол. И пахлава, и пироги, и закусок три подноса больших. Забыть успела, как гостям здесь рады. А Саша, видимо, не забыл. Им поговорить со вчера так и не дали, развели по разным комнатам. Сегодня вот гадай, чего недовольный сидит, Ибрагима через раз слушает. Важного, конечно, и слова не прозвучало, но ведь нехорошо. Нехорошо смотреть так безучастно, будто встать и уйти готов. Ну нельзя, они все-таки тут в гостях. Скандал после войны вряд ли нужен кому. Но Саша… Саше то ли закон не писан, то ли что. Господи, да хватит на блюда как на помои глядеть! Мария глазами стрельнуть пытается, сказать неприлично вслух. А ему хоть бы хны, засранцу! Первый ведь крик поднимешь, если что не так пойдет! — Ибрагим-паша, — вот зачем перебиваешь, еще и тоном деловым? — Об апельсинах еще два столетия можно рассуждать, все не закончишь. Только за тем почтенный визирь нас звал? Ибрагим резко речь прервал. Опешил, но вида не подает. Где это видано, русская столица, сама деликатность?.. — Нет, что ты, Александр-бей, великий князь, — натянуто, хоть и еле заметно. — Не за тем, конечно, будет апельсинам свой час. Чаю отпив, разговор в другое русло пытается свести. Апельсины не гоже, так у нас других богатств полно. Ткани новые научились ткать, не видали еще орнамент? Марии-ханым пойдет, прикажем к вашим отослать. На женщинах чем шитье богаче, тем красивее — но разве ж красивее, чем сами-то женщины? — Почтенный визирь, — Саша со вздохом чашку ставит. — Женщин красоту под сомнение не берусь поставить, как и гостеприимство ваше. Ценности только не вижу в визите своем и Марии-ханым. — Что ж с терпением сегодня твоим, великий князь? — посмеивается, до ушей улыбаясь. Неловко, должно быть. — Всегда до последнего слушать готов, а нынче… А, Allah sana hükmetsin, юность — невеликий грех. — При чем здесь?!.. — вспылить уже готов. — Ты, кажется, по делу говорить хотел? — Мария осаждает сама. Не хватало впрямь поссориться еще. — Вот и дай начать досточтимому визирю. — Мария, ханым-эфенди, благодарю, — выдохнув с облегчением. Хорошо, на юность и пылкость все спихнул. Было бы еще дело только в этом. Саша последние года полтора взвинченный такой, с Берлинского конгресса. И на родине черт знает что, и внешняя политика трещит по швам опять. Террористы вон очнулись, на царя покушение новое отгремело. Сиди тут ровно на приеме, когда дома глаз да глаз нужен. Но мог бы все-таки прижаться на секунду, старших не сбивать. Лучше не будет же. — Так, — Ибрагим чашку отставляет. — О зимнем соглашении был у нас разговор с тобой, Александр-бей. — Иного не помню. Не нравится что-то в нем тебе? — Что не нравится сразу, великий князь? — углы сглаживает как может. — Вопросов несколько возникло, только и всего. — А перепиской не решить? — недовольно. — Быстрее будет так, — руками разводит. — Да и не по душе тебе разве здесь? Приняли не как подобает великого князя? — Нет же, нет, — вымученно вздохнув. — Все как нужно, лучше даже. Так что с соглашением неясно, Ибрагим-паша? Оказывается, в халате турецком можно и документы носить за пазухой. Достать, когда попросят, да сразу рассказать. Вот, мол, такое дело — писано, что договоры прежние в силу вступают снова, юридические прежде всего и торговые. А торговцы тогда не решили, на каких условиях цены ставить по двумя путям. — Первый наш с тобой, Константинополь-Петербург, — Ибрагим по карте ведет пальцем, перстнем золотым сверкая. — О нем вдвоем договориться сможем, кондиции старые будут нужны. — А второй? — нетерпеливо. — И все нам с тобой, а Мария-ханым? — Не все, — заговорщицки. — Путь второй — Анкара-Москва, должно им самим разобраться в нем. Там одних кондиций мало, договоры после Крыма нужны. Нам с тобой за глаза и без них, да и в чужое, сам знаешь, лучше не влезать. — Положим, так, — согласно. — Только раз мы вдвоем, то где же… — Эдже ханым-эфенди, Ибрагим-паша, — кивает одалиска у дверей. Госпоже тоже поклониться гости ведь обязаны. В любом другом случае проблем не оберешься. Потом уже приветствовать друг друга словами ласковыми. Но молчание гробовое пугает в зале. Ни слова, ни звука. Только голову подняв, понимает Мария все. Эдже-ханым уверенно садится с ней за стол. Глядит спокойно, взглядом нечитаемым. Одета как муж ее, но с большим вкусом. Халат парчовый с головным убором хорош, а платок на поясе — в компанию к ним. Яркие ткани, загляденье. Черные косы струятся по плечам, золото подвешено на них. Все ладно, все почти что к месту, только вот… — Эдже-ханым, жена моя, — так грозно, как при посторонних можно. — Почему видят гости лицо твое? А ей гнев визиря будто совсем побоку. Поднимает на него глаза черные свои, как в грозу сверкающие: — Не ты ли, муж мой, почтенный Ибрагим-паша, говаривал, что гости наши как родня тебе? Что много раз видался с ними ты, уже в стеснениях лишних нет нужды? Ибрагиму, кажется, дар речи отказал. Не знает, что сделать лучше с ней. Была бы то наложница, еще и не первых рангов — вопроса нет, выслать к дьяволам. Но первая жена, средь всех старшая, госпожа гарема, раз валиде нет у них — иное дело, совсем иное. Она советник и опора почтенному визирю, ей сделать что-то не посмеет он. А стерпеть такое при гостях посмеет? Ведь османке лицо открыть все равно, что русской на бал в сорочке выйти. Почти нагишом, последняя приличия грань. Скандал все же раздует, или?.. — Пусть так, — примирительно ладонь подняв. — То дело одних kocalar ve eşler, потом. Пока чаем угостись, Эдже-ханым, бумаги будут у вас сейчас. Ага. Не хочет сор из избы выносить, досточтимый визирь. А Мария боялась еще, что их тайны Саша с потрохами выдает. Он, кстати, сидит себе тихонько. Отлично, берега не потерял окончательно. Понимает, что в другой стране в разборки лезть чужие — только проблем нажить себе и России вдогонку. И с кондициями с Ибрагимом разбирается по-тихому, чтобы дамам не мешать. Дамам ни листка не принесли пока. Эдже чай со скучающим видом тянет. — Мария-ханым, — взглядом окинув. — Тебе не тоскливо здесь еще? — Никак нет, — уклончиво. Немного совсем разве что, но это всем не нужно знать. — Ладно тебе льстить, — вполголоса, но чтоб слышно всем. — Было бы, кому. Расторопности да развлечения не жди от мужа моего. Ибрагиму воздух поперек горла стал, Саша встрепенулся рядом. Брови домиком, вид недоверчивый — от договоров снова отвлекли, чтоб их. — На что город древней Москвы, а слуг поторопить — великого ума дело. Или времени не найдется у визиря почтенного, чтоб ждать не заставить жен… — Эдже-ханым! — благоверный из-за стола вскочил. — Kur'an, yalanları yasaklar. — Ben yalan söylemedim. Тебе гнева Аллаха и Мухаммеда, пророка его, бояться, Ибрагим-паша, не мне. Рвать и метать готов сейчас точно будут, тут только что держаться… Но положение мальчик-слуга спасает. Спотыкаясь, быстро огромную стопку листков-свертков тащит в одного. Спор на нет быстро сходит, теперь делом заняться бы. Мария в договоры торговли вникает с интересом, давно во внешней сфере не поручали ничего. Да и внутреннюю, если так пойдет, Саша скоро отберет совсем, чтоб ей работы меньше было. А без работы скучно, хоть выноси святых. Ни руками что поделать, ни словом перекинуться. С Эдже, между прочим, всегда приятно переговоры вести. Умна, сильна, чего хочет знает. Жизнь и власть свою построила… ну, тоже как могла. Замуж за визиря вариант не худший, не Марии осуждать. Пусть даже и в гарем, Бог с ним. — Здесь пошлина занизится, — городок на пути отмечает. — А в Бартыне завысится, если через него поедут. Если нет, как есть останется. — С чего бы как есть, ханым-эфенди Эдже? — В крымском писано так, Мария-ханым. Вот здесь, где строки меньше, ниже на листе. Мелкие строки никогда не радуют. Но радует, что вопросов часа на полтора-два, стопка не сказать, что велика. Это Саша с Ибрагимом до утра, наверное, сидеть неотрывно будут — способ там попроще, но соглашений с Петербургом больше раза в три. К обеду время близится, а они и треть не разгребли. А дамы, естественно, быстрей, уже половина осталась всего. — Обед готов, Ибрагим-паша, — одалиска тихо объявляет у дверей. Ибрагим, воодушевившись сразу, от бумаг отрывается: — Прикажи нести, Нергис, — улыбку возвращает на лицо. — Александр-бей, изволишь взглянуть, чем потчуем? — С утра взглянул уже, — глаз не поднимая, бубнит под нос. Ну чтоб тебя, ты опять!.. — А? — Говорю, рад только буду, — в голос, громко. Опомнился, слава Богу. Нервов с ним не напастись, того гляди всю дипломатию сорвет. Его же собственную, ради кого стараемся. Почему Мария больше него переживать должна, будто она и войну, и подписание мира затеяла? Нет, ей тоже за Крым обидно… но кто кашу заваривал, тому и расхлебывать. Она тут сбоку припеку, а волнуется пуще Саши. Документы со столов сами собой исчезают будто. Появляются взамен полные тарелки блюд, вторых и первых, фруктов, ягод, арбузы несут. Чайники огромные, кофейники с ними рядом. И для гостей не блюдца, а… а попробуй опиши, в такое полстола войдет. Не сказать, что умрут от скромности султановы визири, не сказать. А вот гости их, небом благословленные, шансы все имеют. — Бери что желаешь, Мария-ханым, — даже Эдже усмехается напротив. — Как дома будь, что застеснялась? — Не застеснялась, — имейте совесть! — Сил не хватит, ханым-эфенди Эдже. — Скромные вы, когда не нужно-то, — по-лисьи хитро. — Что ты, что мальчик ваш. — Потише вы, услышит. Услышит, обидится — пиши пропала дипломатия. Нет уж. — Александр-бей, что как неродной сидишь, — Ибрагим как нарочно Сашу ткнуть решил. — Хоть винограду в рот возьми, не жалко нам. Бессарабию вам жалко, а не гостям застолья. Саше, кажется, без разницы совсем, ни к чему со стола не притронулся. Скажет сейчас «не голодный» и все тут. А у турков голодный, сытый — в гостях изволь обедай. Хозяева кому готовили, давай-ка ешь скорей. — Не хочу. Прости уж, Ибрагим-паша, досточтимый визирь, — отодвигает тарелку чуть. — О еде не хочется думать, извини, что я к гостеприимству так. Дела бы поскорее нам закончить, чем полтора часа лишних тратить. — Спешишь ты разве, великий князь? — Не спешу, но… — Вот и не смотри на часы, раз торопиться некуда. К завтрашнему вечеру управимся, утром уже отбудете, — по плечу хлопает пару раз Сашу. Не по-отцовски, но как старший младшего. А сказал он это зря очень. Саша завтра в обед отбыть планировал. Не хотел и секунды лишней без присмотра Петербург оставить с Александром Николаевичем. — Недолго совершенно, не заметит никто. Волноваться не о чем тебе, Александр-бей… Фразу закончить не успел. Задумался. — Нет. Не будешь ты больше Александр-бей мне, великий князь, — мысль, видать, пришла новая. — Порадую сейчас тебя, все друзья-соседи обзавидуются. Встает, руки озадаченному Саше кладет на плечи. — Будешь другом мне, — гордо. — Другом, не простым соперником. — А война как же? — Одна война, другая… Османам с вами вечность воевать еще, не старое поднимут, так новое найдут. А тебя я чаще, чем наложниц вижу своих, права Эдже-ханым. Ссориться не желаю, почему бы? — Не нужно, — голову склонив, лоб потирает устало. — Не нужно почестей таких, досточтимый Ибрагим-паша. — Просто Ибрагимом можешь, великий князь, на что уж нам с тобой лишние слова. А коль захочет Эдже-ханым, можно и… — Будешь другом моим, Москва, Мария-ханым? — живым огоньком глаза зажглись напротив. Мария и забыть успела про Эдже. Будет ли другом?.. В политике друзей нет. В политике есть союзники. Это, выходит, «будешь союзником»? Вроде пока и незачем, нет причин, мировых конфликтов не готовится. Если Европа, правда, не будет Саше дальше на нервы действовать. Хотя с союзом как с деньгами — лишних не бывает. — Буду, Эдже-ханым, — почему нет, бери пока дают. — Только и ты будь моим тогда. — Всенепременно, — гордо. — Ты и я. Они отдельно, — в сторону соседнего стола кивает, глазами глубоко-черными показывая. — Так положено? — Так я хочу, — лукаво. — Не откажет Ибрагим-бей жене любимой, не бойся ты его. И ниже чуть голову наклоняет — пошептаться по-женски наконец. Пояснить что, рассказать, мужа обсудить неизвестно зачем три раза. Обеда только середина, а можно уже записывать. Было бы дельное что еще — Эдже не дура тоже, о секретах государственных болтать. — Тост! — Ибрагим встает с вином. — У вас, я помню, принято так. «У вас» — это у русских, значит. Ладно, тост так тост, на таких встречах деловых пить и остается. Заливать, так скажем. Но Бог с ним, с вином и с тостом… Саша! С таким видом сидит, будто умер кто. Его же встреча, а он как на поминках, выпить осталось, не чокаясь! Взгляд вниз опустил, слушать не собирается никого. Все планы к черту, все прахом, стул целый день лишний протирать! Кошмарно просто, теперь ну только вешаться! И, чтоб его, не намекнешь никак же. Смотри, не смотри, толку ноль. — Александр, великий князь, за столом спать не думай! — Ибрагим-паша, прости? — Ну что уж ты, genç Petesburg! — Эдже решила подтрунить. Смех смехом, а как бы не вышло что. — Говорят с друзьями разве так? — Эдже-ханым, я… — отвязаться все пытается. — Ну зачем лишнее, sevgili oğlum? Саша… нехорошо как-то на нее взглянул. Не по-доброму, не дружески совсем. В России смотрит так на тех, кому петля светит. Холодно. Так холодно, как сибирякам не снилось. Так холодно, как в зиму на Неве. Так холодно, как только Саша может. Санкт-Петербург, имперская столица, страны Российской сила, гордость. Того, что не по нраву, не стерпит он. Льдистый, жгуче-морозный взгляд. Даже Марии не по себе как-то. Господи, Саша, дело пустяковое, что решил устроить?!.. — Так и быть, — пугающе-ровно. — Pardonnez-moi, Ece-teyze, никаких больше лишних слов. Teyze. «Тетушка». Немая сцена. Гробовая тишина воцаряется. Все взгляды к Саше прикованы. Понятно, что придумал — намекать на возраст, так намекать уж всем. Даже кошмаром не назовешь. В принципе нету на него приличных слов. Еще как нарочно в самое яблочко. Ибрагима хоть горшком назови, все стерпит, в шутку обернет. А вот если женщину, его драгоценную да любимую, что бы там у них ни было, женщину… Держись, что остается. — Объяснись, Александр, перед женой моей? Не грозно, скорей озадаченно. Мол, ошибся ты, быть может? Извинись да забудем, вопрос-то на минуту. Всем видом намекает — давай, ну, не тяни! Саше как горох об стенку. — В чем объясняться, Ибрагим-паша? — невозмутимо. — Hanımefendinin сама просила, не более и не менее. — Александр, — угрожающе, с нажимом уже. — Özür dile. — Pour quoi? — Biliyorsun. — Je n'ai aucune idée, Ибрагим-паша. Éclairez-moi. Да что ж ты творишь-то, Господи Иисусе, Саша! Третий язык в переговорах, еще и такая наглость! Зачем намеренно унижаешь, неуважение для чего показываешь им?! Для гонора не время, гонор дома спустишь на Ростов! Ибрагим со стула встает снова во весь рост. Высокая фигура, широкоплечая, мощная. Старше Саши, старше Марии, старше Христа самого. Забываешь иной раз, что мудрости и силы не занимать ему. — Александр-бей, — еще больше грозно. — Последний раз. Саша поднимается следом, грациозно манжеты поправляя на запястьях. В плечах тоньше раза в два, ростом ниже — но попробуй с ним поспорь. — Извинись. Холодный взгляд в ответ. И голову склоняют в очевидном жесте. — Affedersiniz, hanımefendi, — Эдже поклон отвешивает. Но с видом таким, будто не он извинился, а перед ним. — Был неправ. Сесть собирается за стол, но Ибрагим осаживает его: — Закончим завтра, Александр, великий князь. Полдня работали, без отдыха негоже продолжать. — Досточтимый Ибрагим… — Не то можно вовсе не закончить, mücevher. Вновь взгляд пронзительный, снизу вверх. Но так, как будто сверху вниз — мрачный, морозный взор. — Садись, — а он, на радушие несмотря, не спешит совсем. — Первым садись, как гость, великий князь. — Для чего же, почтенный визирь? — спокойно-холодно. — То есть? — «не понял?». — Раз дела на сегодня все, что мне за столом? — нагло откровенно. — Дел нет — свободен в выборе теперь. — А ты?.. — Еще раз простить прошу, — вполоборота развернувшись. — Sabah devam edeceğiz, Ибрагим-паша. Отвернулся полностью. И вышел. Вон из зала, прочь от них троих и стоящей Нергис. О даре речи забывают все. Слышно, как муха жужжит над фруктами. Марии зла не хватает уже. Тут не одна дипломатия, тут до скандала на всю Европу рукой подать! Саша, Саша, Саша, ну ты что творишь?! Скандалист несчастный, чтоб тебя черти драли, сам просил без эксцессов, и что? Бог один знает, что на лице написано у нее — но у Ибрагима и Эдже шок с пониманием вместе. — Мария-ханым? — моргнув раз-два. — Да, Ибрагим?.. Подходит к ней. Не угрожая, нет… Хотя бы. — Dinleyin beni, — вздохнув. — Не знаю уж, что почему… Но вы понимаете же, что варианта два у вас? — О чем вы? — Или держать, — настоятельно. — Или самим держаться. И добавить нечего — finita la commedia.