Романов, я вас любила

Не говори: «Забыл он осторожность! Он будет сам судьбы своей виной!..» Не хуже нас он видит невозможность Служить добру, не жертвуя собой 3 ноября 1894 г., Санкт-Петербург

— Да ну больно же тряпкой! А нечего было доводить до крайнего! Сам виноват, терпи теперь. И тряпки, и припарки, и все, что скажут. Хотя лупить, наверное, чересчур было все-таки… С кем угодно, кроме Саши, чересчур. Допрыгался. Даже не то слово, тут бы пожестче что. Совсем вы, батенька, запамятовали, что нельзя годами на пороховой бочке жить, три часа в сутки спать. Организм, конечно, не совсем как у людей, но и он издевательства такого не выдержал. Ерунда, казалось бы, сезонный грипп всего лишь — а мучений!.. — И вообще, хватит с меня! — голос севший, видать, не мешает совсем. — В канцелярии заждались давно! — Саш, опять ты за свое! — Соня, не спорь! — Мария Юрьевна, вы хоть скажите ему! …Марии Юрьевне мучений. Сашу каждые полчаса в кровать укладывать. Ей-богу, с Борькой десятилетним сладить проще. Тот мать хотя бы слушает, а тут горох об стенку. Это не десятый даже намек, что бежать пора ему. За трауром по императору следить, наследника на венчание готовить, совмещать одно с другим каким-то образом — нельзя в траур пышно праздновать — и все горит же без него, без царской безопасности обеспечения. Как раньше жил-то царский двор без князя Романова, скажите на милость. А такими темпами опять без него придется жить. Если не прижмется к кровати сейчас. — …подумаешь, нездоровится чуть-чуть. Два дня, и все прошло бы, устроили панику! — недовольно в нос бубнит, к стенке отвернувшись. — Заканчивай ворчать, — Соня мягко укорить пытается, на плечо руку кладет. — Мы же ради тебя, а ты в штыки все. Вон, что творишь, без Марии Юрьевны не усадить, не стыдно? — За что стыдно-то? — не повернулся к ним даже! — Сами развели на пустом месте, сами жалуются. Тоже мне, союз двух нижних юбок! Во-первых, развели не они, а Николай с Аликс. Устали полуживого Сашу наблюдать, а лечь уговорить — попробуй. Сначала Соню попросили последить по-сестрински, зная прекрасно, что примчится сразу. Ну что сложного с братом посидеть, пока не выздоровеет, всего-то компресс менять да про микстуру помнить. Всего на недельку, право. Во-вторых, на третий день уже Марии письмо пришло. «Не справляюсь я с ним, ради Бога, чем можете, помогите». А если Соня «помогите» пишет — значит, плохо все. В-третьих… — Ни стыда, ни совести. За ним ходят вдвоем, как за пятилеткой, а он что! — Сонь, ты спокойней. Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет. — Чего? — Чего слышал, двадцать раз не повторяю. Отвернулся снова к стенке с кислым видом. Что еще, спрашивается, хотел? В конце концов, в-третьих — Мария его не прощала. Любит, помочь хочет, жалеет его искренне — да, конечно. Почем зря над ним тоже не издевается, не по-людски. Но простить не простила, и не только за террористов. Знает он, за что еще. За это, наверное, и получил тряпкой от компресса по рукам раза три. Ну, и за то, что без ругани не успокоить. И ладно бы, как он говорит, день-два, так уже четыре почти прошло. А плохо ему стало и вовсе дней шесть назад. Николая с Аликс пожалеть остается, как только терпели. Соня за рукав дергает — выйти из комнаты зовет. Мария дежурное что-то бросает перед тем, как дверью хлопнуть. Проходят по коридору. Достаточно далеко, чтоб никто разговор не слышал. Саше не на пользу. — Сонь, ну что? Опять микстуру пить уговаривать? — Это через полчаса, не бойтесь, да и очередь в этот раз моя, — ах ты золото! — Просто… вас хотела попросить. — Ну? — Вы не могли бы… — мнется зачем-то перед ней. — Я знаю, с Сашей у вас… не положено мне знать, в общем, но… — Хватит уже воду в ступе толочь, — раздраженно. Один до белого каления третий день доводит, второй не хватало такой же. — Вы могли бы помягче с ним? Соня тихим-тихим голосом говорит — а мысль такая, что впору кричать. — Не знаю, как уж вам, а мне за него больно. Работает до потери сознания, из канцелярии захочешь, и то не вытащить. Как вы приезжать пять-шесть лет назад перестали, так еще хуже стало, на себя все, что можно взял! Это Марии и без того известно, тоже новости. Правильно, что без нее хуже только, кто ж контролировать будет. Хотя куда уж, казалось бы — но совершенству предела-то нет. — И… и он не просто так ведь. Он же за державу, как-никак, старается, а вы его тряпкой, ну… — За державу по-разному стараться можно, — прохладно. — Иной раз и тряпкой не грех, знаешь. Его проблемы, что до такого дошло. — Проблемы-то его, но ведь вы его любите? Конечно! Конечно, да, но… — Но разве это повод лишний раз жалеть? Разве повод все обиды позабыть, когда не извинились даже? Не то, что не извинились, забыли о тебе на те самые пять-шесть лет. Одни отписки, прислал дельную бы весточку! Какую угодно, пусть в три строчки! Хотя бы что-нибудь, что придет на ум, и задумалась бы, чтоб простить и забыть. Хоть сейчас порадовался бы приезду, а не ругался по поводу и без. Есть, за что обидеться, имеет право. И чхать ей, что он недавно в обморок Николаю на руки грохнулся, сам виноват. — Вы не слишком ли… — «жестоки»? Нет. «Безжалостны»? Ни разу. «Заносчивы»? Отнюдь. — Не слишком, — Соне не дает договорить. — Была бы слишком, поспорить не вышло бы. А он пытается, еще с завидной регулярностью. — Ему и так плохо, а вы… — Было бы действительно плохо, не подскакивал бы каждый час. На лице напротив недовольство отражается. Другого от Сони и не ждешь, и правильно — она ведь сестра ему, она уж точно безоговорочно Сашу любит. Даже если он лет двести слова ей хорошего не скажет, все равно будет любить, и он точно так же. Они семья, как-никак, по-другому не могут. А Мария так, как они, не может. Родных не выбирают, а вот супругов — да. Саша хоть от супруга далековато, но это выбор тоже. Безоговорочно не получится тут, и не должно. От безоговорочной любви горя больше иной раз, чем радости. — Как знаете, — а Соня, отдать нужно должное, возражений вслух не выскажет. Не хочет отношения зазря портить. — Но я волнуюсь. Вдруг хуже станет, Богу одному известно, и что делать? — Хуже станет — известно дело, врача звать, — пожав плечами. — И мне кажется, нам волноваться не о чем. Саша, естественно, в недомогании под пыткой не признается, но раз уж так спорит бодро… Наверное, прав он, пару-тройку дней, и хоть в армию. — Уж лучше б в армию, — с усмешкой. — Солдат, правда, жаль. — Не говори, до сражения не дойдет с муштрой такой! — подхватывая. Нужно развеяться же как-то, не все по Саше… то есть, при Саше киснуть. Так и перебрасываются шутками вдвоем. Сцепились языком две женщины, что делать. — Давайте в дальний зал? — Соня зовет в пылу разговора. — Там красиво сейчас, к венчанию и вовсе заглядеться будет. И до моих комнат недалеко, чай с пирожными попросим! Посиделки с чаем да шепотки по комнатам, вообще-то, для светских дам придуманы, которым больше заняться нечем. Но нельзя же всегда себе в удовольствии отказывать? Тем более, что Соня не сплетница, как ее губернские. — Я бы с радостью, честно, — улыбается в ответ ей. — А не боишься, что мы Сашу оставим? Для формальности больше вопрос. Хотя не до конца все-таки — ну правда, вдруг что, а они черт-те где? — К нему у дверей камердинер приставлен, позовет нас в случае чего, — спокойно. — Да и… так уж мы ему там нужны, вот право. Мешаем только, может хоть отдохнет. — И то верно, — на душе легче даже становится. Переживать не придется лишний раз. — Пойдем тогда, дальний зал туда же? Соня ведет с радостью, каждый угол дворца по пути показывает. Сразу видно, чья сестра родная, красоту в любом виде точно так же обожает. В каждой колонне, в каждой картине что-то найдет, расскажет обязательно. Первому снегу за окном как дитя радуется, зная, что растает завтра, чуть не стихи цитирует. Совсем как Саша ведь, и он как Соня тоже. Ее в мундир осталось только нарядить да постричь под мальчика. Никто не отличит, так они похожи. Жесты, личико, взгляд, волосы… Как две снежинки — разные, но узор похож. И у каждой по шесть лучиков, каждая на ладошке тает. Каждая со всеми кружится на ветру, и падают потом все вместе на крыши и ставни. Одни больше отличаются, другие меньше, но все рядом. Как семья. Всегда все рядом. Так мило, на самом-то деле — брат с сестрой до того близкие, что внешне аж не отличишь. Но как-то не по себе внутри. Сонечко, ну не должно одинаковыми быть всем, ну непохожи, так и что? Люблю тебя меньше от этого, что ли? Мимолетно вспоминается — и забывается тут же. Соня задуматься не дает, наконец дошли до зала ведь. А тут красиво вправду, что ни скажи. Комната ее милая тоже — стены в розовом, пейзажи висят, книг немного. И целый шкаф платьев, не первый явно. — Вы что читать больше любите — поэзию или любовное? — сев за книжный стол. — Мне «Вертер» нравится, наверно старомодно… Из нового ну разве что Толстой, и то «Каренина», хотя Саша его целиком терпеть не может! Слова нельзя сказать, так сразу десять! — Тебе поговорить тут не с кем? — лукаво, скорее шутки ради. Правда, давно так много слов в минуту не было о книгах. Саша тоже горазд болтать, но не о девчачьем. — Ну что вы! — чуть смутившись. — Просто Саша занят вечно, а интересных собеседниц меньше, чем хотелось бы. — Охотно верю, — смешок. — В Московской губернии тоже не сказать, что много их. «Если есть вообще» — добавить хочется. Ну с кем ей Каренину и Вронского там обсуждать, с Трубежской-дурочкой? Или с Упаевой, которая дальше пряников и стволов своих не смотрит? Давно не находилось, с кем вот так поговорить. Просто о насущном, без политики и денег. Просто о книжках, платьях, моде новой. Как обычная девушка в свете, не как Первопрестольная. Соня, кстати, не так уж под конец стесняется, привыкла со столицами сидеть. Каренина и Вронский быстро Чеховым сменяются. А Чехов, конечно, театром, театр — актрисами, актрисы — прическами-костюмами… — Кстати, Мария Юрьевна! — вспоминает с восторгом почти детским. — Шпилька у вас… необычная, не видела таких ни у кого. — И не увидишь, — с улыбкой волосы распускает одним жестом. — На, посмотри, — Соне шпильку подает. Правда ведь не как у всех, все-то по моде Европы одеты. А шпилька полупрозрачная, из белого нефрита, с резными цветами. И практичная, чтоб красивый пучок по-быстрому завязывать. Кто ж в Петербурге такое носит, тут принято по часу букли на щипцы накручивать. — Где взяли только красоту такую? — Соня с любопытством в руках вертит, смотрит на просвет. — Точно нигде у нас не встречала… — Это Пекин мне подарил. Сказал, у них шпильки о статусе говорят — чем дороже, тем муж богаче. — Неужто клинья подбивает?! Еще и про мужа добавил!.. — Может и так, — пожав плечами. — Кто его знает, старого черта. — Мария Юрьевна! — Сонь, мне семьсот с половиной, вам с Сашей и вовсе под двести. А Пекину давно за три тысячи, кто он еще. — А черт почему? — Старше половины мира, больше всей России знает… Соне явно никто про иностранцев не рассказывал. Ну, может, про европейцев да — Берлин, Париж, Лондон, да Гельсингфорс тот же — а про Азию нет. Зато Мария насмотрелась вдоволь и на Пекин, и на Шанхай, и на Токио, только с ними последние лет цать политику контролирует. До того еще, конечно, глаза намозолили, но есть, что рассказать интересного. Про даосов, про веру иноземную, про то, зачем лунные пряники делают. И… и чай на час как-то на три вышел, стемнеть успело уж. Не виноваты, получилось так. — Мы про Сашу забыли! Не сказать бы — но к его комнатам чуть ли не бегут. А за дверь с осторожностью заходят обе. Бояться нечего, конечно, но мало ли. Вдруг с порога благим матом орать начнет или бумажки читать сорвется, проходили, знаем. Соня дверью скрипит еле слышно — первая на проверку. — Заходите, — и палец к губам. — Тс-с-с! Мария заходит неслышно, взгляд на Сашу бросая тут же. Выдохнуть старается бесшумно. Нет, не начнет с порога. И никуда не сорвется. Спит. Спит — хорошо, кто спорит. Но надо покормить, а перед едой еще дать микстурку выпить. — Саша-а-а? — Соня за плечо трясет, на край кровати сев. — Саш, вставай, я ненадолго, Саша-а-а? — Сонь, ну что? — через силу, кажется, проснувшись. — Выпить? — на бутылек в руках сонно глянув. Соня, кивнув, наливает быстро в ложку — нельзя момент упускать, опять же заартачится. Саша выпивает залпом, морщась, и даже не спорит. — Молодец, — как дитю малому. — Покушать теперь осталось, — за тарелкой бульона тянется — только принесли, не остыл еще. Но Саша отворачивается сразу: — Потом, Сонь… Правда потом, не хочу сейчас. — Ну Саш! — Попозже, Соня, — головой на подушку падает. — Так спать хочется, ни на что сил нет. Не капризничает, видно. Правда, похоже, в сон клонит, сил на поесть даже не осталось. Что за эти несчастных три часа стряслось? — Спи тогда, — обеспокоенно. — Дай проверю быстро, и все. Не успев реакции дождаться, к Саше наклоняется. Лба касается губами нежно-нежно, почти как перышком. Без капли пламени, но так ласково!.. Обратно голову подняв, берет его зачем-то двумя ладошками за руку. — Не болит нигде? — Нет, Сонь, нет, — голос тихий очень. — Тогда отдыхай, — руку отпустив, гладит тихонько кисть. — Отдыхай, Сашунь, все хорошо. Саша, кивнув еле как, окончательно засыпает опять. Нездорово это, если вдуматься — за три часа каких-то нехорошо совсем стало. — Жар поднялся, — Соня, вновь за дверь выйдя, констатирует. — Боткин говорил, такое может быть. Переждать просто нужно, но на ночь одного не оставлять. Может лихорадить начать, а там… Словом, опять мне ночь не спать. — Так попроси кого? — Ну нет уж, я сама останусь! Категорично звучит, однако. Не опять, а снова, что сестра, что брат. Как других спасать, так сразу, а о себе не думают. Видно же, не первая ночь такая, выспаться невредно. — Сонь, — на плечо ей руку кладет. — Ты как Саша прямо, ей-богу. Себя побереги разок, тем же ведь закончится. За спину стреляет взглядом выразительно. Мол, там же хочешь оказаться? — Честное слово, отдохнула б с удовольствием, — зевает, будто подтверждая. — Устаешь безмерно с ним метаться, всю душу вынет ведь, когда не в настроении. — Тем более стоит слуг просить, не думаешь? — Не верю, — резко. — У слуг всегда кривые руки, даже царских. Нет им веры, недосмотрят! И зевает. Снова, звучно так. Господи, сил никаких с вами нет. — Иди отдохни, — Мария огромную ошибку сейчас сделает. — Иди, пока предлагаю, я с ним сама посижу. Не ради Саши, нет! Ради Сони и спасения души человеческой, ни звуком больше! Пусть не пытается спорить, знаем мы таких. — Имей в виду, — шепотом спящему Саше кивает, на кресле у кровати устроившись. — Это в виде исключения, не обольщайся. Только сопеть в две дырочки продолжил. Ухом не поведет, понятно дело. Так это непохоже на Сашу — от лечения пытаться отвертеться всеми силами, как барышня кисейная на всех дуться. Это же не по-армейски даже, по-армейски если простыл — лечись, кому в строю с соплями нужен. А если побыстрей хочешь, то врачей слушай, всем это ясно. И что за капризы тогда, как будто впрямь пять лет? С чего вдруг, в строй обратно, что ли, не хочет? До потери сознания же работает… А может, потому и не хочет. Сам себе не признается, не то, что еще кому, но не хочет. Привстав, вытирает ему со лба тряпкой пот. Волосы взмокшие поправляет, чтоб в глаза не лезли. Ну осточертела тебе канцелярия, так что ж? Надоело до печенок, отдохнуть охота, теперь, что ли, ждать, пока без сознания свалишься? Чтоб законный повод был, будто без того мало? Хочешь, чтоб о тебе позаботились — так проще же сказать. Кто тебе откажет, Соня? Николай? Мария? Да никогда, вон как вокруг все бегают. Работы еще понабрать ухитрился всякой разной, как вообще держался? И зачем держался, если на то пошло? Зачем, если никто не просил? Надо было доводить до крайнего, если лучше никому не стало? Саша шумно выдыхает сквозь сон, голову повернув немного. На лоб мокрая кудряшка снова падает. Мария тянется поправить, не дышать стараясь — разбудит ведь. Давно таким его не видела. Без мундира, в одной сорочке, растрепанного всего… домашнего. Если б еще просто спал, цены б не было. Даже сердиться чуть меньше на него такого хочется. Только пожалеть — мол, ты зачем над собой издеваешься, больно и плохо ведь. И без того доля нелегкая, не нужно было, самому же страдать сейчас. Некстати в голове всплывает, с чего началось, Николай рассказывал. Кофий, недосып, опять же, обморок… Зачем-то, как Соня, за ручку Сашу берет. Ладонь от пота мокрая, еще и до непривычного горячая. Не как лоб, но все же. Тихонько гладит большим пальцем. Сам от себя натерпелся — ну вот и как это так? От дыхания мерного в сон клонит. Мария на минутку решает прикрыть глаза. А что, микстуру дали, спать уложили, пройдет сегодня-завтра жар. И с кровати не упадет, бояться нечего. Тогда, значит, можно ненадолго. Она устала тоже. Немножко можно. Нужно даже, очень. Нужно-нужно-нужно, выдох — вдох, вдох и выдох. Чуть-чуть поспать. Самую малость. Капельку, зачем больше, тут же… — Н-не надо! — всхлип. — Нет, нет, пожалуйста!.. Нет! Дожили. Во сне, что ли, болтает? Мария глаза только раскрывает, как ясно все становится. По лихорадочно-бледному лицу, испарине, щекам ярко-розовым. Бред начался, вот ведь!.. — Оставьте! — еле разборчиво, брови домиком. — Оставьте, оставьте всех! А делать что?! Врача звать? Соню будить? Или никого не нужно? Саша по кровати мечется, никак успокоиться не может. Мало бреда им, так еще снится что-то, должно быть… Неприятное очень, хуже пота липкое. На край кровати присесть приходится, лишь бы еще не упал. С падением Мария сражаться не готова точно. И снова берет за ручку, сжав покрепче пальцы. — Ш-ш-ш-ш, — успокоить хочет. Может, конечно, так и не выйдет, но хотя б что-то. — Оставьте! — да кого оставьте-то?! — Оставьте, прошу, пожалуйста… Маша! Подскакивает резко, глаза распахнув. Дыхание сбилось, руки дрожат, сам весь трясется, как лист осиновый. Глаза туда-сюда бегают, будто ищут что. Мария, опять за руку взяв, смотрит в них. Взгляд не отводит — не то будет хуже точно. Как там, переждать? — Я здесь, — негромко, но отчетливо. — Саш, я здесь, что? Вряд ли Саша ответить вразумительно способен, разве что дрожать перестает так сильно. И взгляд мутно-лихорадочный не сводит с нее. — Маш?.. — еле слышно. — Да? — Мари… Маша… — шумно выдохнув. — Прости! — в нее обеими руками вцепившись. Не больно, но крепко. — Прости, прости, прости меня, Маша! В дрожь бросает снова, и ее с ним вместе. Еще сильней, кажется — а он все твердит «прости»! Да, есть, за что извиниться, но не так же! Так жестоко слишком. Мария выдержать не может больше — к себе притягивает Сашу, чтоб в объятиях оказался. Голову на плечо положить к ней можно, опереться удобнее. По спине поглаживает медленно, ровно сидеть стараясь. — Прости, прости, прости!.. — Не нужно, нет, не извиняйся. Все хорошо, все правильно, правильно, все-все-все, не вини себя… Саша вжимается в нее только, лбом в сгиб ключицы. Горячий, слишком горячий, хуже уж некуда. И даже позвать никого не получится, попробуй от него отойди. Плечо насквозь мокрым скоро будет. Думается, не только из-за пота градом. Господи, ну злилась она на него, но не хотела, чтоб так! Не хотела, чтобы в ее руках в бреду из-за кошмаров трясся, кто ж захочет такого-то?! — Тихо, тихо, ну что ты, — успокаивать продолжая. — Я прощаю, все хорошо, не нужно, — как с кутенком. Плоды свои приносит — дрожь слабее снова становится, тело чужое мягче в объятиях. Судорожно сжимать ее плечи Саша перестает. Но не отпускает. Не поднимает голову, дышит шумно. — Саша? — тихонько, чтоб не провоцировать. — Саш, как ты… «Как ты чувствуешь себя»? — Я… мне… — перебивает сдавленно. — Мне страшно, я… больше я не могу!.. Один шаг, и их больше нет!.. Ники, Аликс… тебя больше нет! — Это бред, — твердо. — Это кошмар, все неправда, не бойся, все здесь, все живы. Я здесь, я буду рядом, все со всеми в порядке… — Ст-трашно, — одними губами. — Если… если не смогу, я же… — Ты не железный, — ласково. — Ты не должен вопреки всему, не надо себе в ущерб. — А если не я, кто? Если не я, ведь… как тогда будет, нет, нет, нет!.. Всхлип ей в плечо куда-то. И все еще не спадает жар. Господи, как… как детеныш шуганный, каждого шороха боится. Покушения, цареубийства, власть царская шатается, на каждый чих надо бежать. Не то, неровен час, упустят, и… И будет как тогда опять. А Саша боится, как никогда никто, подобного исхода. Совсем в панике берега потерял, и некому словом помочь. Нет рядом той, чье слово ты б слушал. Ну, хоть сейчас услышишь. — Все будет хорошо, — лба губами коснувшись. — Отдыхай, ложись, тебе нужно. — Нет, как же?!.. — Просто сон, тише, Саш. Просто сон. Ты справляешься, молодец, все живы-здоровы. Не нужно пока никого защищать, выдохни, ну? Саша с ней в унисон дышать пытается. Выходит не сразу, но через пару минут уже перестает задыхаться загнанно. Вот так, да, только так и надо. Это, выходит, он все это время… Все это время переживал так сильно, что глаз не мог сомкнуть. Поэтому всю страну был готов наизнанку вывернуть, лишь бы не волноваться больше лишний раз. Поэтому лиц подозрительных вешал направо-налево, не говоря о виновных уж. Поэтому вел себя все время так, что глазам не хотелось верить. Конечно, оправдывать бессмысленно. Но о второй стороне медали подумать стоило. — Ложись обратно, — аккуратнее некуда отпустить пытается, лишь бы больно не сделать ему. Утром обо всем подумает, а еще лучше как в себя придет. — Ну, чего ты, ложись-ложись, ничего не случилось плохого, ложись-ка спать!.. Лечь-то Саша ложится, да. Только вот отпускать не собирается, Марию за собой же в кровать тянет. Она же в платье, ну куда там? — Поспи со мной? — Саша?.. — Пожалуйста. И что-то в этом «пожалуйста» такое. Сломанное, напуганное, как заплакать сейчас собрался, но твердое. Будто последний раз в жизни просит, и вовсе не просто с ним поспать. «Пожалуйста, не бросай, не оставляй!». «Я боюсь, что снова один за всю страну останусь!». «Я сам же виноват, вернись!». — Ладно, — сдается под напором, падает на кровать вместе с ним. — Я буду рядом, Саш. Буду с тобой спать. Он затихать начинает немного. Не лепечет больше ерунду разную, не трясется, жар чуть меньше стал. Переждали, нет ли, а Мария туфли спешно скидывает — не в них же спать, ей-богу. И шпильку из волос туда же, неудобно ведь. Хотя увидит с Сашей в постели кто, всяко не оберешься сплетен. Но это Зимний. Здесь только люди-сплетники, а им сюда нет ходов. Глаза можно закрыть спокойно, помешать им некому. Утром врача позвать все-таки нужно, но это утром будет. Пока спать вдоволь, сколько спится, Саше нужно. И поговорить им тоже нужно, но потом. А пока Мария засыпает с ним в обнимку. Столько навалилось вмиг всего, но все-таки сон — блаженство. Теплое, уютное, невозможно нежное. Раствориться можно, нужно даже. Как в теплом молоке с медом, не обжигающем и сладком. Хорошо. Вот так точно хорошо. И не замечает она, как уже лучики солнца на лицо падают. Но вот другое кое-что не заметить никак нельзя.