Романов, я вас любила

— Доброе утро, — тихий мужской голос, бархатный. — Просыпайтесь, Мария Юрьевна, время встать. Мария недоуменно глаз приоткрывает, сонно щурясь. Человек не из прислуги, это точно, и не Соня. И даже не от Сони, сразу бы сказал. Потягивается тихонько, Сашу стараясь не задевать. Потирает ладонью лицо, хоть немного проснуться чтоб. — Хорошо поспали? Ну, кто б сомневался. — Как бы вам сказать, — зевая сладко. На нее смотрят недоуменно, мол, как есть скажи. — Если честно, хуже в жизни не было! — А почему же?.. — Ники? Саша проснулся. С Николаем здороваться подрывается сразу, пусть еле хватает сил. Застеснявшись, видимо, садится с Марией вместе — не лежа ведь царя встречать. — Ну ты, брат, даешь, — а этот с чего-то смеется знай себе. — Отстранили по болезни от работы, а сам как только, так с дамой сразу? Мария, с кровати соскочив, умываться убегает поскорей. Но заметить успевает, как Саша смущенно взгляд отводит. Вот вроде познал… любви телесной прелести, а все, как цветочек, краснеет чуть что. Умилительно. Надо сказать, ей прихорашиваться никакого смысла. Платье мятое, как фантик, переодеться стоит точно. Пока так, волосы прибрать по-человечески да глаза умыть, чтоб не слипались опять. Это много не занимает, не нужно ведь косметики сейчас. Можно и к себе пока что. Пусть Саша сам перед Николаем оправдывается, что тут ночью творилось, она не обязана дополнять. Хотя он, наверное, и не запомнил даже, не проснулся ведь толком. Выбегает Мария мимо Сашиной спальни. Тихонько, чтоб не заметили. — …что сказать тебе хотел, знаешь? — Николай спрашивает негромко. Но вкрадчиво, ласково, так, что Саша заинтересованно слушает. И головой качает. Мол, нет, не знаю, что на уме у царя нынче, неделю как не в силах работать. Свои бы мысли в кучу собрать, нет ведь, чужие еще. Нет, не подслушивает она! И не подсматривает за ними тоже! Ну, может одним глазком. В сугубо личных целях. — Вижу я, как ты за нас переживаешь, Саш. Все мы видим, по достоинству ценим, — мягко говорит, без упреков и всплесков. — Я знаю, ты семью нашу никому не дашь в обиду. Потому что очень, очень нас любишь. Поэтому и защищать рвешься так, что страшно, я же прав? Кивок получает в ответ. То ли Саша не проснулся вполне еще, то ли слаб пока. — Но вещь одну ты забыл, — руку ему на плечо кладет. — Какую? — недоуменно. — Ты нас любишь, — повторяет, как будто ребенку. — И меня, и Аликс, и матушку, и моих сестер-братьев. Только и мы тебя тоже любим, и совсем не меньше твоего. Николая лица ей не видно, а вот Сашино — да. В свете утренних лучей заметно, как глаза заблестели после этих слов. — Мы же одна семья, твоя семья. И ничуть не меньше за тебя волнуемся, чем ты за нас всех. Волнуются за него, ведь правда. Переживают, спрашивают, заботятся. Одна Соня чего стоит, сегодня вот царь пожаловал. Просто так, потому что Саша, как брат родной, дорог ему. Семья из смертных… наверное, глупо завидовать? — Ники, ты это?.. — Я это к тому говорю, что хватит из себя строить, прости уж, — негромко усмехнувшись. — Тебе сложно одному, это не заметить нельзя… — Ты думаешь, я не справляюсь, что ли? — снова по десятому кругу, чтоб его. — Справляешься, — но Николай терпелив, не как Соня с Марией. — Справляешься, но какой ценой? — Ники, — заученным тоном. — Ты прекрасно знаешь, никакой не жалко мне цены. — А об этом сказано не было, чем слушал? — в голосе улыбку слышно, ничуть он не раздражен и не злится. Скорее понимает, почему Саша так. — Я только сказал, что цена высока, так и себя загубить недолго. Тебе, может, и не жаль стараться, но нас-то ты спросил? На лице у Саши замешательство полное. Чего это он кого-то спрашивать должен, а? Тем более, возможных жертв о том, нужна ли защита им. — Мы-то, семья твоя, разве хотим, чтоб ты собой жертвовал? Ты не чужой же человек, нам это не все равно, — за запястье взяв. — Ты же мне брат, Саша, мне не все равно. Сегодня грипп, а потом что будет? Обо мне, о нас всех помнишь, а подумать… — Да разве я просто так? — зря Николай начал. — От безделья, что ли, только о вас и думаю! Дня не проходит, чтоб не думал, Ники, ситуация опасная, а ты мне что тут?! Я, видите ли, не думаю! — Ты, видите ли, договорить мне не даешь, — Господи, терпение железное. Не закричал, не вспылил в ответ, не иначе как Божий ангел. — О нас-то ты подумал, верно. А о себе — забыл. — Да разве ж это важно? Разве против ваших жизней моя, одна, бессмертная — важно?.. Николай, пересев на кровать со стула махом, Сашу тянется обнять. Саша и не против, безмолвно поддается. Все-таки еще слаб, да и спорить устал уже. Знает же, что услышит, зачем переливать с пустого в порожнее? — Важно. Или не знает. Мария вот не знала. — Только не одно против другого, незачем так. Твоя жизнь как есть ничуть не меньше важная. От того, что не умрешь так просто, ничуть не меньше больно. Саша жмется к нему, как ребенок. Николай не меняет позы. — Я на твою разумность хочу уповать. Позволь мне в этот раз о тебе заботиться, не наоборот. Ты столько доброго сделал, вся семья ответить хочет тем же. Бесполезно требовать все бросить, но и заставлять отдохнуть я тебя не хочу. — А если, пока я… случится что?! — Даже если и случится, никто тебя не обвинит. И ты себя не вини, тем более уж заранее. Всего не угадаешь, везде соломки не постелешь. Не надо и пытаться выше головы прыгнуть, меньше любим не будешь от этого. Так. Хватит на этом, хватит! Дальше совсем уж начнется личное, нельзя такие вещи слушать. Выбегает Мария так тихо, как выходит, чтоб все-таки не отвлекать. Глупо завидовать семье из смертных. Хоть самых лучших, все равно помрут когда-нибудь. Глупо в принципе привязываться так, чтобы люди семьей тебе стали, если их смерть придется лицезреть, глупо даже надеяться, что это счастья больше, чем боли принесет. Глупость это сплошная, завидовать ей ни к чему. А Марии вот завидно. По-хорошему, конечно, как же еще. Не та это зависть, что к сильным, знатным городам, когда у самой ни гроша за душою. Не та, которая на месть или войны толкает, не та, от которой хочется соперника изжить любой ценой. Но та, от которой больно. Разумом понимаешь прекрасно, к чему приводит от смертных ждать любви. Они дадут, они щедрые, им не жаль ни разу. Дадут сколько есть, а это немало, потом еще… А потом умрут, и останешься ни с чем ты. Хотя нет, с разбитым сердцем. Только разумом, увы, не все кончается. Как бы ни хотелось. «Меньше любим не будешь от этого». Зато понятно, наконец, почему для Саши это важно так. Забывать не стоило, на какие жертвы он ради любимых готов. Мария любви такой не знала, вряд ли доведется, но он же… Он другой совсем. Он сын семьи Романовых. Это и приговор, и счастье для него одного. Вот в этом все и дело, потому и казнен Ульянов с шайкой. Потому что вот настолько это Саше важно. И семью, и самодержавие, и в стране спокойствие не хочется терять. Сам, конечно, виноват во многом, но и Мария понять могла бы. Ладно, что о прошлом. Вот сейчас поговорить как люди нужно. О том, что зла она на Сашу не держит, что виноват он один на сей раз. Что мир готова вернуть, но тоже не просто так. Может, сама-то догадалась до всего — но пусть объяснится он, да объяснит Марии заодно. Дело хорошее, кто поспорит. Но на сегодня Николая с Саши хватит. После такой-то ночи два серьезных разговора — увольте, это издеваться же. Сама глаз не сомкнула толком, а он что, должно быть… Сейчас только понимает, что страшно было Сашу видеть таким. Страшно, что ничего не сделать, а ему страдать. Вымотался, наверное, за ночь, а тут Николай еще. И Мария рядом как-то оказалась, непонятно, что произошло. Ждать надо. Хотя бы до завтра. Одной ночи благородства с нее хватит, пусть дальше Соня смотрит! Она, кстати сказать, и не против, только переспрашивает, как да что. — Да как ты и сказала, Сонь. В точности. — И долго?.. — Час-полтора, не считала. Потом спали до утра. Сложное выражение лица у нее. Вроде и испугалась, а вроде не скажешь. — Сегодня ночью я буду. А вам бы выспаться, — улыбается странно. Нет, ладно Николай, ты себе что надумала там? Даже если предположить… нет, ну не с сезонным гриппом же! Жар, сопли, бр-р! Зачем оно, потом ведь можно. Вот вылечится, обсудят все насущное — пожалуйста, но это когда еще. До тех пор… кролики они вам, что ли. Фу, ну и пошлости. Лучше и правда поспать. И книжку почитать, чай попить. Пошли все к черту лысому, обойдутся, зачем только платье было менять. Пока половина Зимнего обсудит, что Саша Романов и княжна Московская вдвоем проснулись, пока уляжется. Если, конечно, Соня трепаться не будет — тогда ждать долго. Ну, долго и долго. У нее тут, между прочим, дел море недоделанных, прошений нечитанных, писем неотвеченных. И «Дворянское гнездо» не закончит никак, даром что собралась. Первый снег снова начался. Прекращаться не хочет весь день, ночью сыплет тоже. А утром — как у Пушкина. Как светает, немножко полюбоваться можно на белоснежный Питер. Пару часов ближайших не растает красота. Чувство, что выпал самый белый снег в целой земле. Чистый-чистый, без сориночки. О Саше навевает мысли. У него ведь тоже личико почти белоснежное, и сам чище снежинки первой. Когда не дергает никто, ни одной морщинки недовольной, нет никого красивее. А если даже нет… Саша такой красивый. Всегда красивый. Особенно, правда, тогда, когда не видит никто, но и публично тоже. Вот как на параде лет пять назад — мундир, фигура, выправка, волосы до единого зачесаны, вид у него строгий… А когда на нее смотрит — всегда, абсолютно всегда сияет, как та снежинка. Аж глаза светятся, до того счастлив с ней встретиться. Вздох срывается отчего-то грустный с губ. Почаще бы Саша счастлив был. По-настоящему, истово счастлив. Вот тогда он красивее всех. Стучат. Ну как обычно, ни Тургенева, ни романтики. — Кто? — опять, должно быть, Соня. Или, быть может, еще кто решил пожаловать? — Я, — негромко раздается. — «Я» бывают разные. — Сплетни тоже. Ключом в замке щелкает со скоростью света. Ну надо же, сам явился, сам все понял, просить не нужно ни о чем! — Саш!.. Моргнуть не успевает, как прижатой к широкой груди оказывается. Не так крепко, но тесно-тесно. — Ты зачем вскочил? — Еще раз прости, — запах волос, кажется, вдохнуть пытается. — За все меня, дурака, прости. — Вот не прощу! — недовольно фыркнув. — Тебе, вон, нельзя без нужды вставать! — А я не без нужды, я даме сердца аксессуар вернуть. Отстранившись, впрямь достает из кармана. Да аксессуар не абы какой, а длинную, полупрозрачную нефритово-белую шпильку. Ну… Маша-растеряша, по-другому не скажешь. — Пригласишь? — Раз уж настаиваешь. Из полутемного коридора заходят в светлые покои. Мария уют очень любит, но в темноте сидеть — нет уж, увольте. Потому светло в ее комнате, ясно видно все. Видно то, что Саше явно лучше за день стало. Взгляд яснее стал, вид поживее как-то. Хотя все еще сильно бледный, но не как смерть уже. — Боткин постарался? — на диване сидя, намекает на очевидное. Саша отмахивается только: — Ой, не говори, надоел. То причитать давай, что раньше не позвали, то арсенал весь к бою… Не спорю, действенно, но дрянь ужасная, еще и каждый час. То есть, Боткина позвали раз, и все на этом? Правильно причитал, Мария с ним согласна. — А правда, что раньше не позвали? — само срывается без раздумий. Саша жаловаться вмиг перестает, неловко взгляд в пол отводит, руки перед собой сцепив. Но отвечает все-таки, к его чести. — Соня хотела, вообще-то. Но это я попросил, чтоб, не дай Боже, не звать без крайней надобности. — «Крайняя надобность» — это?.. — Это если сознания лишусь. — А для ума микстурки нет? Обидно слышать, но это что такое-то, полный кошмар же! Как так, до потери сознания врача не ждать? Еще бы до потери пульса, гений мысли! Саша и сам, видать, понял, какую придумал дурость. Весь поник как-то даже, глаза стали грустные. Перегнула, наверное, извиниться стоит. А ведь думала, что только он извиняться должен. Вот что ты будешь делать, совсем злиться неохота на него. Приезжала — видеть не хотелось еще лет десять, а тут… — Ну прости, не хотела, — подсев к нему поближе. — Но это перебор действительно, ты же понимаешь? — Понимаю, куда деваться, — отстраненно-грустно. — Все я понимаю, и за все так стыдно, — пальцы запускает в волосы, ерошит вихры едва приглаженные. — Считаешь, поступал неправильно? — Не совсем, не в том дело, — терпеливо, не отмахнувшись. — Ту же шайку ульяновскую только вешать и оставалось, об остальных молчу. Здесь же главное искры не допустить… но так недолго из дому все спички выкинуть. Слишком сильно я… кружки, бомбисты, цензура… все я слишком. Лицо устало закрывает ладонями. — На этой почве со столькими поссорился, споров было уйма за какую-то ерунду. Тебя вот обидел, наговорил… чего не стоило, такое вообще говорить нельзя. Мне за повешенных не стыдно… мне за слова свои, — голос дрогнул. — И перед тобой, и не только. Марии не по себе как-то от тона настолько виноватого. В самом деле, ну… ну преступления не сделал же, чего уж так казниться? Саша лишь вздыхает громко. — А главное — я же ничего, ничего не хотел плохого! Лишнего наговорил, не спорю, но все делал в рамках! Произвола не устраивал, по закону действовал, приказы исполнял. Все вроде правильно, как надо — а все равно черт-те что получилось. Отношения со всеми, с кем мог, испортил, а народ опять не марксизма, так партийных идей нахватался где-то… Скажешь, надо было тебя слушать? И, резко голову подняв, смотрит пронзительно в глаза. Ответ высматривает в них. Вот умеет же сбить с толку! Хочется, конечно, «я же говорила» повторить раз пять ехидным тоном, но слишком у Саши вид несчастный. Знакомая до неприличия картина, у самой сколько раз бывало — хотел как лучше, а вышло как уж вышло. И каждый раз до слез обидно, что намерения-то были хорошие, результата хотелось такого же. А потом даже не найти виноватого. Мог и ее послушаться, да. Мог, но не обязан. Каждый свои ошибки должен совершить. — Не скажу, — ладонь кладет на острую коленку. — Ты волен сам решать, и дело не в том, что меня не слушал. — А в чем тогда? — Сам как думаешь? — Да что за загадки, я не знаю! — всплеснув руками. — Ничего уже не знаю, проблемы от меня одни, пародия на Париж, а не столица! Никакого толку, ты бы лучше справилась! …а вот это новости. Саша того и гляди сорвется, но «лучше бы ты справилась»?.. Когда это он верить перестал, что Петербург для России — высшее благо из благ? Да пес с ним, когда, почему? — Так, ну-ка, — за обе руки взяв, чтоб точно взгляд не отводил. — Истерить перестань и скажи мне, что ты сейчас-то хочешь? — Хочу понять, где я ошибся, — оттарабанив на одном вдохе почти. — Чтоб больше так не ошибиться. — Не ошибаться не получится, — давайте, наконец, по-взрослому. — Но только настоящая столица к этому и стремится. Не Париж точно, ему не поможет, — у европейцев чести нет и не было. — И не знаю я, как бы справилась, может, хуже еще. Я-то за словом в карман тоже не лезу, забыл? — Пожалуй. — Мне важно, что ты раскаиваешься. И что больше подобного не хочешь, понимаешь? Раз не хочешь, лишний раз так больше не поступишь, правда? Кивок в ответ. Ей ведь правда это всего важнее. Без фортелей этих Саша что котенок, одна радость. Ему не подходит совсем таким жестким быть. — Вот и все тогда, Саш. Сам догадаешься потом, в чем там дело, не скажу, — хитро придумала, но пусть помыслит, полезнее будет вывод. — А еще опять забыл, до чего ты себя же довел. — Да… да далось вам оно, какой день попрекаете! — аж возмутился. — Ты, Соня, Ники, может, еще явится кто? — Скажи спасибо, что на Урал не написали, — опять над ним посмеивается. Не укоризны ради, но невозможно же! А Саша, конечно, с ней согласен. Только глаза опускает снова в пол: — Издеваешься? — непривычно расстроенно как-то. — Правильно, наверное, я столько крови всем успел попортить. Опять же, из побуждений лучших, чтоб вам неудобств не создавать. Когда ты приехала, чуть со стыда не сгорел — такая ерунда, а еще тебя дергают… — Не ерунда. Хотя бы и потому, что Соне одной усадить тебя не под силу. — А еще почему? Вот ведь… тебе чтоб пожалели хочется или что? — А это тоже сам знаешь, — улыбается весело, на кислое лицо напротив не смотря. — Иди ко мне, дай обниму. Это Саша не против совсем, рядом вплотную оказался тут же. И сам обнимает первым, под ласки подставляясь. Марии остается кудряшки ерошить да по голове как ребенка гладить, но она не против тоже. Так хорошо. Когда они вместе, когда не спорит ни с кем никто. Когда рядом друг с другом, никакие ссоры не страшны. Вместе тепло, душевно, никто навредить не посмеет им. Всегда бы так было. — …Да куда ж ты целоваться-то?! — Не нравится? — Вылечись сначала, потом что хочешь! — Прямо все, что хочу? Даже… — Саша! Фу! — Это ты первая подумала! — Подумаешь тут с тобой!..

*

вместо эпилога

14 ноября 1894, Санкт-Петербург,

Исаакиевский собор

Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе! В руках Николая — венчальный венец Романовых. Красавица-невеста в шаге перед ним. От дыхания огоньки свечек трепещут. — Имеешь ли ты, Николай, намерение доброе и непринужденное и крепкую мысль взять себе в жены Александру, которую здесь пред собою видишь? — Имею, честной отче. — Не давал ли обещания иной? — Не давал, честной отче. Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе! — Имеешь ли ты, Александра, намерение доброе и непринужденное и твердую мысль взять себе в мужья Николая, которого здесь пред собою видишь? — Имею, честной отче. — Не давала ли обещания иному? — Не давала, честной отче. Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе! — Благословенно Царство Отца и Сына и Святого Духа, ныне и всегда, и во веки веков! Аминь! Венец опускает Александре на голову. Тяжелый, драгоценный венец — любви, брака, счастья. Камни эти сколько веков уже повидали, сколько судеб, а как искрятся в свете свеч. И диадема невесты будто сотня звезд. Друг перед другом колени преклоняют. Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе! — Господи, помилуй! О мире свыше и о спасении душ наших Господу помолимся. Кольцами меняются три раза. Духовник царский их за руки берет, поднимая с колен. Вокруг аналоя ведет под песнопения хора. Крест целовать проводит, всех благ желая, у Господа помиловать прося. Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе! — Господи, Боже наш, славою и честию венчай я раба Божия Николая с рабой Божией Александрой! Саша сжимает ее руку крепко-крепко, другой обнимает за талию. Непривычно лицо одухотворенное у него, улыбка сдержанная. Но искренняя, светлая-светлая. Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе! Вплотную к Марии наклоняется, теплым дыханием щекочет. Платок чуть сдвинув, губами едва-едва кожи касается. — Я тебя тоже в жены возьму. И не пообещаюсь иной. Мария только его ладонь сжать может. Но сначала сплетает пальцы. Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе! Слава! Ей тоже не нужен никто иной. Она тоже Сашу в мужья возьмет. Раз — и навечно. Навсегда.

*

Иерихонская роза цветет только раз, Но не все ее видят цветенье: Ее чудо открыто для набожных глаз, Для сердец, перешедших сомненье.