Сорт вереска

      Возвращаться в реальность после воспоминаний о чудесном вересковом поле совершенно не хотелось. Светлая картинка, стоящая перед глазами настолько ярко, что протяни руку — и почувствуешь мягкость чистейших волшебных лепестков на кончиках пальцев, рассеялась, и вновь предстал взору молчаливый особняк Малфоев, облачённый в траурные, сумрачные оттенки.              Леди Нарцисса слушала собеседницу практически не перебивая. Однако Гермиона обратила внимание на то, как изменилось выражение лица Её Светлости в тот момент, когда волшебница упомянула об уроке маркиза Малфоя с его наставником. Об инциденте, зрителем которого не должна была становиться. Запнувшись, волшебница посмотрела на светловолосую аристократку, и та поспешила объяснить собственное замешательство.              — Мне ведомы те чувства, что вы испытали, увидев виконта в гневе, — мягко начала женщина, глядя прямо на собеседницу. — Поспешу вас заверить, что сей чувственный всплеск — заурядный случай в его подходе к обучению. Лорд Снейп не стесняется в выражениях и всегда доносит свою мысль абсолютно доходчивым до воспитанника способом. Было весьма неприлично, что вы застали господина во время душевной нестабильности, однако это вы пробрались туда, куда не следовало, а значит порицание, что сквозит в нотах вашего голоса, не в полной мере правомерно.              Её Светлость сложила руки на юбке и подняла подбородок, вновь становясь из примерной слушательницы вековой статуей, преисполненной житейской мудростью. С подобной версией аристократки спорить совершенно не хотелось, так как в моменты пущей уверенности герцогиня становилась неумолимой. Это не могло не раздражать и не вызывать желания убедить женщину в стойкости своего мнения. Открытого противоборства Гермиона себе позволить не могла: всё же статус герцогини во много раз превосходил статус дочери барона, да и уважение к возрасту собеседницы отрезало все возможные пути к несогласию. Но мисс Грейнджер уже давно выяснила, что в сражении с собственной вспыльчивостью и вспышками чувств зачастую оказывается разгромно проигравшей.              — Ваша светлость, я ощущаю неизмеримый стыд за излишнее любопытство, но ведь это не должно быть оправданием жестокости лорда Снейпа. — Гермиона приосанилась, давя в голосе ростки обиды. Девушке стало неприятно от мыслей, что Её Светлость готова защищать кого угодно, но только не своего сына. — Он не обучал лорда Малфоя, а требовал совершать открытия, создавать то, что до него не было создано и им не изучено. Разве в этом состоит суть наставничества?              — Гермиона, вы юны и весьма наивны, — Нарцисса мягко посмотрела на мисс Грейнджер с лёгкой улыбкой на устах. Всмотревшись в выражение лица титулованной госпожи с ожиданием снисходительного взгляда, Гермиона, к своему удивлению, выловила лишь материнское наставление без намёка на оскорбление или унижение достоинства молодой леди. — Всë то, чему могли обучить Драко зельевары, он усвоил ещё до того, как мой супруг пригласил виконта Снейпа. Однако, статус герцога требует больших знаний, чем те, которые способен изучить каждый посредственный волшебник. То, что ему может понадобиться в будущем, не пишут в ученических пособиях. Герцог должен быть на шаг впереди любого, кто решит перейти ему дорогу и отрезать путь к цели. Политика в нашем мире — вещь весьма и весьма тяжёлая, особенно учитывая складывающееся не лучшим образом положение.              Гермиона кивнула. Она не задумывалась о подобных долгоиграющих целях, ограничивая свой мир лишь рамками «здесь» и «сейчас». Несмотря на то, что что-то внутри всё ещё боролось против непосильной ноши, взваленной на плечи лорда Малфоя его родителями, разум волшебницы был согласен с герцогиней: Драко предстояло стать следующим герцогом, а это прежде всего очень важная роль для внутренней и внешней политики волшебной Англии. Посему и подготовка должна была выходить за границы привычной.              — Меня поразил поступок герцога Реддла. Вы обмолвились, что он выручил вас, когда отвлёк внимание виконта на себя. — Её Светлость подняла хрустальные глаза, полные смятённого удивления, будто этот славный жест не вписывался в образ из её памяти. Это заставило Гермиону обратить внимание на суть вопроса более тщательно, прокрутить в голове всё то, что могло спровоцировать герцогиню на размышления.              — Это был не единственный раз, когда Его Светлость герцог Реддл проявлял ко мне и милорду Драко расположение. Он поддерживал маркиза во всех его… начинаниях. — Гермиона смутилась от того, как невнятно прозвучал конец её реплики, однако леди Нарциссу, казалось, ничего не могло вывести из состояния задумчивости. Выводы почтенной женщины не переставали выстраиваться ни на секунду. Мисс Грейнджер небезосновательно считала Его Светлость герцога Реддла достойным джентльменом, посему смятение герцогини оставалось неразрешённой загадкой.              — Чудесно, что Драко нашёл союзника и друга, — произнесла герцогиня, будто бы ставя точку в своих немых рассуждениях. Её прозрачный взгляд из-под завитых ресниц будто бы высматривал зацепки на лице Гермионы. Девушка, не выдержав напора, отвела взор.              Гермионе на миг показалось, что у фразы герцогини планировалось продолжение, ведь союзник может быть лишь во враждебной обстановке. Тогда, когда необходимо собрать силы для противостояния общему врагу. Неужели Её Светлость признавала родительское воспитание ожесточённым, а ситуацию в особняке настолько напряжённой, что сыну понадобился влиятельный друг, помощь извне? А может это был непрочитанный Гермионой укор, ведь милорд Малфой должен был изначально находиться не против отца, а подле?              Размеренное повествование продолжилось. Рассказ о побеге из поместья наедине с лордом Драко дался Гермионе с трудом, хоть та и знала, что герцогине Малфой известен этот сомнительный инцидент из их прошлого. Мисс Грейнджер с волнением говорила о том, как оказалась на белоснежном поле, не желая смотреть в глаза аристократки, чтобы не омрачить восхитительное воспоминание ещё и её презрительным взглядом. Девушке вполне хватило последствий того необдуманного поступка, который, к слову, она была бы не против пережить ещё раз, ничего не меняя.              С другой стороны, наконец у волшебницы появился шанс рассказать Её Светлости правду, разрушить её предрассудки, что могли появиться от незнания произошедшего из первых уст. Мисс Грейнджер не раз ловила беспокойный взгляд госпожи в том далёком октябре 1884-го, но не смела завести с ней разговор, дабы разъяснить, что необдуманность волшебницы вовсе не включала в себя чего-то порочного, лишь помощь с небольшим нарушением общественных устоев. И точно Гермиона не ставила перед собой корыстных целей, когда шла на встречу с молодым господином, ожидающим её у садовых ворот, втайне от патронов.              — Всё должно было завершиться на том поле. Герцог был крайне зол на Драко, — единственное, что решила произнести Её Светлость, когда Гермиона окончила свой рассказ и перевернула страницу дневника. Тихий, но уверенный тон, безапелляционно объявляющий истину. Правильный исход, которому не суждено было стать явью.              — Сие безрассудство не входило в планы Его Светлости герцога, — подтвердила мисс Грейнджер, поглаживая пальцами корешок фолианта. Девушка не посмела бы отрицать услышанное, ведь и сама задумывалась, что так было бы лучше для всех. Леди Нарцисса кивнула.              — Драко мог обратиться за помощью к отцу, однако не стал, избрав путь нарушения кодекса джентльмена, оставшись с вами наедине, чем мог навлечь беду не только на себя, но и на вас. — Герцогиня говорила ровно и спокойно, не проявляя ни одного видимого чувства. Гермиона, прожившая подле этой женщины немалый срок, могла с уверенностью сказать, что таким образом она приводила в порядок свои мысли, раскладывая каждую в отдельный сундук, ещё не разобравшись в том, что должна ощущать и показывать собеседнику.              — Рискну предположить, что милорд Малфой боялся подвести вас, проявить слабину, ведь Его Светлость с детства оставался для сына мерилом успеха, эталоном того, каким лорд должен стать в будущем, — озвучила свою мысль Гермиона, чувствуя, что слишком часто старается защитить того, кто не заслуживает защиты.              — Мне ведомы причины, Гермиона. — Леди Нарцисса вздохнула так тихо, что не будь в особняке столь звонкой тишины, никто б не обратил внимания. Однако дальше её голос изменился, став более чутким и заверяющим. Искусственным. — Благодарю вас за то, что не утаиваете от меня ни одного нюанса вашего прошлого.              — Наши цели очевидно сходятся, посему я честна перед вами, — после продолжительного обдумывания неискренности собеседницы произнесла мисс Грейнджер.              Леди Нарцисса таким образом воздействовала на молодую волшебницу, заставляя её с сего момента испытывать неловкость и смущение при попытках обмануть или умолчать нечто важное. Гермиона подметила тонкость манипуляции и ужаснулась от мысли, что позже станет вынуждена упомянуть и менее невинные ситуации, связанные с лордом Драко. Это и впрямь будет более неловко, чем рассказ о прогулке в горах и легенде белого вереска.              — Всё не закончилось на поле, Ваша Светлость, — неизвестно почему вдруг тихо произнесла Гермиона обеим известный исход.              — Каждая наша ошибка стала маленьким шажком, приблизив нас к сегодняшнему дню. Так и складывается человеческая жизнь, — вторя тихому тону собеседницы, ответила герцогиня.              Мисс Грейнджер опустила карие в книгу, перетирая между пальцами шершавую страничку. Герцогиня никогда бы открыто не призналась в том, что сделала что-то не так. За неё говорили слова, спрятанные между строк, в её тоне, во взгляде, дыхании. Гермиона и сама часто предавалась рассуждениям о том, что попытки Люциуса Малфоя и его супруги уберечь сына от неприятностей лишь послужили тому, что маркиз отправился им навстречу с удвоенным стремлением. Запретный плод сладок.              Осень, 1884 г.              Страница, повествующая о событиях октября 1884-го, выглядела самой аккуратной и чистой на фоне остальных. Подобной педантичности волшебница была обязана чувству тревожности, что накрывало её с головой в момент оформления листа. Краеугольным камнем стояла задача всячески избежать даже намёка на присутствие маркиза в мыслях, а следовательно, сделать так, чтобы его образ не имел никакого отражения в дневнике. С глаз долой, из сердца вон.              Желая избавить себя от постоянных размышлений, мисс Грейнджер перевела своё внимание на не менее важный поворот своей жизни. Момент, что научил Гермиону, наивную и по-детски категоричную, важному моральному принципу: не делить мир на чёрное и белое, помнить об обилии оттенков серого между этими двумя глубокими цветами.              Надпись возле даты гласила:              Каждый, с кем ты встречаешься, ведёт борьбу, о которой ты ничего не знаешь.              Античная мудрость, вышедшая из уст философа Платона, не потерявшая своей меткой значимости даже по прошествии стольких веков.              Кажущийся пустоватым лист украшался клочком пергамента. На нём рукой мисс Грейнджер был старательно вычерчен контур паровоза, каждый вагон которого содержал в себе букву английского алфавита. Также, на свой страх и риск волшебница, не любившая оставлять страницы пустыми, прикрепила записку, содержащую лишь два слова, без подписи. Возле неё совершенно несуразно размещался ничем не дополненный отрезок ленты. Гермиона провела пальцами по нему, вспоминая, как приготовила сие почётное, самое центральное место для маленького засушенного соцветия, что, к большому сожалению, безвозвратно повредила, терзаясь чувствами и волнительными размышлениями. Так лента и осталась без главного своего украшения.              Раздумывая о том, с чего начать свой рассказ, Гермиона вдруг наткнулась в библиотеке своих воспоминаний на один занимательный эпизод. Первое октябрьское событие, что дало ей немного получше познакомиться с привычками господина, с которым жила бок о бок, и о котором, в тот период, неосознанно подмечала каждый факт.              — Маркиз Малфой нечасто играл на фортепиано, — улыбнулась Гермиона сцене, возникшей перед глазами так, будто бы та была наяву, а не лишь в сознании. — Обращался к своему увлечению лишь в моменты яркого прилива чувств.              — Коль меня не подводит память, наш старинный рояль, появившийся во владении герцогского рода примерно одновременно с особняком, особенно пострадал от грозных рук молодого хозяина ранним летом 1885-го, — подтвердила леди Нарцисса. В её расслабленной улыбке тонким флёром проскользнули тусклые, печальные оттенки, которые, возможно, Гермиона заметила лишь благодаря собственной грусти, сопоставив названный период с событиями того времени. — Впрочем, даже инструмент не испытал столько неудовольствия, сколько моя многострадальная голова, вынужденная из-за того терзаться мигренью на протяжении нескольких дней.              Гермиона улыбнулась попытке герцогини в свойственной ей манере разрядить обстановку и отогнать гнетущие мысли.              — Я правильно понимаю, что отсутствие фортепиано — ваша попытка ограничить сеансы музицирования в особняке? — избегая опасных тем, произнесла Гермиона, метнув взгляд в сторону того места, где раньше стоял музыкальный инструмент. Вернувшись карими к герцогине, девушка ожидала увидеть в её глазах озорную искру. Однако, взгляд аристократки напротив, охладел, одарив волшебницу колкостью голубоватого льда.              — Драко разгромил его в приступе отчаяния. Дальнейшая судьба инструмента мне неизвестна. — Герцогиня приосанилась, вытянувшись как струна. Она не планировала озвучивать мысль, но в последний момент решила, что Гермионе необходимо это услышать. Улыбка сошла с лица молодой волшебницы, сменившись более тяжёлым выражением. — Не станем вдаваться в подробности раньше срока. Расскажете, что произошло в октябре?              

***

      Манчестер. 1884 год. Осень, первая половина октября.       

      Впервые Гермиона услышала, как играет маркиз Малфой, в середине осени. В тот спокойный день большинство обитателей мэнора предпочитали коротать свой досуг в стенах дома, так как тёплая осень сменилась своей более промозглой порой. Уже пару дней кряду с восхода до заката за окном лил дождь, лишь изредка прерываясь на неприятную морось. Бесцветное небо было покрыто густыми серыми тучами, не оставляя для тусклого солнца ни единого просвета. От того в особняке приходилось довольствоваться лишь огнём множества зачарованных свечей. Впрочем, жарко в залах тоже не было, даже совсем наоборот: не любившая духоту Её Светлость герцогиня наказала эльфам открывать по возможности все окна, дабы позволить домочадцам дышать свежим воздухом с ярким ароматом дождевых капель.              Гермиона, успевшая провести пару уроков с юным лордом Эдвардом, уютно устроилась в одном из глубоких кресел, стоящих подле окна центральной гостиной. Её полностью увлекла книга, на которую волшебница наткнулась накануне во время поисков необходимой литературы в библиотеке. Мисс Грейнджер бы солгала, сказав, что приключенческая литература — это самое лучшее из того, что ей доводилось читать. Волшебницу больше завораживала философская проза, трактаты волшебников об их научных исследованиях и прочие книги, что скорее волновали разум, чем чувства. Однако в непогоду захватывающие истории о путешественниках были весьма к месту.              Следя за лирическим героем, Гермиона вдруг услышала фортепиано. Девушка сразу же выглянула из-за антикварной ширмы, дабы посмотреть на источник звуков. До этого дня она лишь пару раз слышала, как старых пожелтевших костяных клавиш касаются изящные пальцы сестёр Блэк. Но сказать, что в поместье Малфоев постоянно раздавались дивные мелодии, радующие слух и делающие готическую атмосферу менее строгой, — было бы неправильно. Рояль в гостиной был скорее предметом декора, чем востребованным инструментом.              К удивлению аристократки, за фортепиано сидел маркиз. Его платиновые волосы были различимы даже в полумраке, будто бы луна даровала молодому волшебнику частицу себя. Господин играл нервно, с усилием нажимая клавиши, превращая медленный прекрасный романс в подобие гневливого возмущения. Не видя лица аристократа, Гермиона могла себе представить его выражение: сведённые на лбу брови, сжатые губы и обжигающие ледяным пламенем серые глаза. В какой-то момент волшебнице даже подумалось, что наблюдать за юношей с такого расстояния — лучшее положение дел из возможных.              После авантюры с вересковым полем мисс Грейнджер впала у маркиза в немилость: он не глядел на волшебницу за трапезой, не появлялся в библиотеке, а в ситуациях, когда молчание было невозможно — лишь бросал обезличенные учтивые фразы, спеша скорее покончить с диалогом и удалиться по своим делам. Будь у маркиза Малфоя возможность и вовсе не пересекаться с гувернанткой — он бы, несомненно, ею воспользовался. Единственное, что Гермиона точно подметила, — следы неизвестной хвори прошли: Малфой выглядел вполне себе здоровым и полным жизненных сил, не кашлял и не проявлял тех симптомов, что были замечены за ним ранее. К печали волшебницы, ожидаемого расположения в благодарность за помощь не случилось.              Гермиону такое отношение возмущало. Она предполагала, что Малфой изменит своё поведение после их тайного путешествия, но не предполагала, что всё обернётся настолько плачевно. Девушка переживала, что её проступок вскроется и придётся столкнуться с последствиями, однако кары волшебница ожидала не со стороны виновника сего приключения. Оставаясь наедине с собой, мисс Грейнджер, анализируя всё произошедшее, приходила к печальному выводу: лорд воспользовался любопытством и глупой неопытностью служанки, какой считал Гермиону, ради собственных корыстных целей. На этом всё. Ощущение девушки, что лёд между ними тронулся и появилась надежда на мир, оказалось лишь её воображением.              В часы, когда мисс Грейнджер удавалось восстановить душевное равновесие, она размышляла о сей загадке с другого угла. Вдруг в холодности аристократа было замешано желание не допустить раскрытия их общей тайны, дабы репутация Гермионы осталась в целости и сохранности? Что если маркиз лишь старался отвлечь все подозрения от её персоны? Такие идеи импонировали Гермионе гораздо больше, но отметать худшие варианты было бы опрометчиво.              Не только младший Малфой вёл себя непривычно. Его Светлость герцог также находился не в лучшем расположении духа. За те короткие моменты, когда он не был занят государственными делами, и Гермионе доводилось его увидеть, почтенный аристократ был крайне напряжён. Его негодование не проявлялось грубостью в сторону гувернантки — волшебницу мужчина замечал довольно-таки редко, — а выражалось в немногословности при разговорах с супругой, особенной резкости в сторону сына. Герцог и раньше одёргивал лорда Драко, делал замечания и высказывал сухие недовольства, но последние пару недель это стало происходить столь часто, что не получилось бы назвать и дня без очередной немой ссоры сквозь сжатые зубы и искрящиеся злобой глаза.              Накалившуюся обстановку Гермиона списывала на политические дрязги, так как иной причины выдумать так и не смогла. Приближалось рождество, что наверняка доставляло Палате Лордов-Волшебников дополнительную головную боль. Особенно «чудесные» краски в эту мрачную картину привносила разбушевавшаяся погода и постоянная серость за окном.              Прислушавшись к мелодии, Гермиона затаила дыхание в надежде «прочитать» послание маркиза, облачённое в ряд нестройных нот. За роялем он выглядел изящно, даже величественно, так, будто в данный миг в мире существовали лишь двое: он сам и фортепиано. Музыка задыхалась в россыпи низких звуков, выстреливала высокими, словно ослепительные искры люмоса, нотами. Маркиз был раздражён и, если бы его размышления могли бы иметь музыкальную форму, они б пели голосами клавиш рояля.              Песня чувств маркиза завершилась низким твёрдым голосом Его Светлости, что прозвучал в полумрачной зале, разрезав мелодию пополам. Гермиона, сидевшая за ширмой, непроизвольно вжалась в спинку кресла. Подобная дурная привычка сложилась за пару недель негодования Люциуса Малфоя. Хоть аристократ и не позволял себе быть резким в сторону Гермионы, та всё равно боялась однажды попасться ему под руку в неподходящий момент.              Крышка рояля захлопнулась и маркиз встал, не произнося ни слова. На гостиную опустилась тишина, в которой слышался лишь шорох одежд и скрип кожаной обуви.              — Устраивать концерт после неугодного разговора — крайне умно, Драко, — процедил Люциус, стукнув кончиком трости о каменный пол. — Это, конечно же, решит все твои проблемы.              — У меня нет проблем, отец. — Голос младшего Малфоя был холоден. Между отцом и сыном отношения были накалены гораздо сильнее, чем в сентябре. Тихий тон источал неприкрытую угрозу. — В отличие от вас. Но кто я такой, чтобы вести беседы с вами наравне, Ваша Светлость.              — Ты безответственен и думаешь лишь о себе, — прошипел Люциус в ответ и отвернулся, дабы уйти. — Повзрослей и обдумай всё то, что я тебе сказал.              Звуки удаляющихся шагов стихли, и Гермиона судорожно выдохнула, вновь открывая книгу. Маркиз, простояв ещё пару минут бездыханной статуей, злобно выдохнул и вновь сел за инструмент. Обдумывая короткий диалог, больше напоминающий поединок с элементами нотаций, мисс Грейнджер пробежала глазами по строкам, не уяснив ни единого смысла прочитанного. Драко откинул крышку рояля, но играть не стал, видимо также, как и Гермиона, погрузившись в размышления.              Разочаровавшись в ныне утраченной способности понимать высокие метафоры и искусные эпитеты, Гермиона отложила приключения в сторону и взяла со столика последний выпуск «Пророка». Шелест газетных листов получился слишком громким, чем вынудил волшебницу раскрыть своё присутствие.              Взглянув на спину аристократа через щели в резной ширме, по его спокойному дыханию и повороту головы к плечу, Гермиона поняла, что он знал о её присутствии. Было глупо полагать, что лорд Драко не увидел волн чёрной материи юбки возле окна, когда заходил. Аристократ решил не подавать признаков знания по каким-то собственным причинам.              Наконец его пальцы снова коснулись клавиш, и новая мелодия была совершенно иной, чем прежде: тихой, спокойной, немного тревожной, но струящейся будто тончайший шёлк.              Гермиона, подумав, что её присутствие совершенно не стесняет маркиза, расправила газету и принялась читать заголовки, ища наиболее увлекательный. Благодаря музыке, девушка расслабилась и позволила себе погрузиться в изучение последних слухов высшего света.              О себе девушка не нашла ни слова, как и о Малфоях, однако фамилия «Уизли» сразу же зацепила взгляд. В колонке говорилось о приближающемся рождественском вечере во дворце королевы. Главной интригой сего торжества по мнению составителя статьи, должна была стать помолвка сына герцога Нотта, маркиза Теодора. Автор считал, что молодой лорд сблизился с дочерью барона Уизли, что уже более месяца проживала в Лондоне, где училась в Академии Искусств. Теодор, дабы иметь возможность быть ближе к объекту своего воздыхания, также коротал последние недели в столице Волшебной Англии. Молодые люди не раз были замечены на совместных променадах, светских мероприятиях и выглядели определённо очень довольными обществом друг друга. Нельзя было не заметить то, как молодой маркиз ухаживал за аристократкой, преподнося ей дорогостоящие подарки и проявляя себя, как добропорядочный джентльмен. Посему, в обществе бытовало убеждение, что на ближайшем крупном событии высшего света будет объявлено о скорой женитьбе завидного холостяка, к счастью или пущему неудовольствию его воздыхательниц.              Несколько раз пробежав глазами по мелким печатным строчкам, Гермиона задумалась. После событий с вереском, волшебница пару недель старалась попасть в Лондон, дабы увидеться с сестрой и братом и всё им рассказать. Возможно, они бы помогли установить порядок в голове и принять единое мнение насчёт неоднозначного поступка Гермионы. Однако, Джинни отказывалась принимать сестру, ссылаясь на неотложные дела, занятия в Академии и излишнюю усталость. Мисс Грейнджер слишком хорошо знала рыжеволосую ведьму, чтобы поверить в правдивость этих придуманных наспех отговорок, поэтому переживала, что что-то произошло.              Сейчас, читая о бурной общественной жизни сестры, Гермиона понимала, в чем была причина постоянных отказов: Джинни не хотела беседовать с ней о Теодоре, а может, тратила выходные дни на встречи с ним, не желая упускать ни минуты. Эти выводы расстраивали Грейнджер, ведь они с Джиневрой всегда делились каждым событием в жизни друг друга, стараясь не лгать и не скрывать ничего. Скажи рыжеволосая волшебница прямо о том, что хочет увидеться с кавалером вместо того, чтобы проводить время с подругой, Гермиона бы поняла и приняла эту правду. Такое явное избегание общения не могло не ранить сестринских чувств.              Волшебница отложила газету и взглянула в окно, по которому всё также стекали серые дождевые капли, чуть поморщив нос. Драко, закончивший играть одну композицию, приступил к новой, более тягучей и задумчивой.              Гермиона была неправа. Её сестра бы никогда не стала лгать и утаивать, не имея на это важной причины, а следовательно, что-то случилось. Газеты — сборище великосветских слухов. Делать выводы на основе прочитанного — совершенно неразумно. Необходимо узнавать обо всем из первых уст, а потом уже давать волю чувствам. Расстояние не должно повлиять на их дружбу, а Гермионе нельзя позволить обстоятельствам забрать у неё самого близкого по духу человека.              Преисполнившись желанием во что бы то ни стало отправиться в Лондон с неожиданным визитом, Гермиона поднялась. Ей было необходимо переговорить с Её Светлостью герцогиней, дабы та позволила гувернантке в ближайшие свободные от уроков дни отправиться в гости к сестре.              Перед тем, как пройти мимо рояля, Гермиона глубоко вдохнула. Предательское сердце трепетом реагировало на каждую секунду присутствия рядом с маркизом, даже если ничего выходящего из ряда вон не происходило. Стараясь держать спину прямо, мисс Грейнджер двинулась вперёд, уверенная в том, что он проследит за тем, как она покидает гостиную. От предвкушения этого взгляда всё внутри сжималось, будто на экзаменационном испытании. Гермиона питала искреннюю ненависть к этому противному ощущению железных грабель вместо позвоночника и чугунных штырей вместо ног, однако старалась пройти настолько непринуждённо, насколько её тело было способно в подобном укомплектовании.              — Мисс Грейнджер, — низким голосом окликнул волшебницу Малфой, от чего Гермиона остановилась и нехотя обернулась.              У неё было стойкое ощущение, что следующая реплика будет касаться его короткого разговора с отцом, свидетелем которого девушка не желала оказаться. Оправдываться за неудобное присутствие было бы унизительно, особенно учитывая, что это не Гермиона вероломно проникла в беседу, а аристократы прервали её умиротворённый отдых.              — Не стоит беспокойства, милорд, я ничего не видела и не слышала, как и полагается… — на окончании мисс Грейнджер рвано выдохнула. Поймав вопросительный взгляд «кому?», она не решилась вставить слово, назойливо крутящееся на языке. Оно изначально не планировалось, хоть и было к месту. — … Как и полагается.              Споро кивнув, мисс Грейнджер продолжила свой путь, не желая растрачивать запал на выяснение причин маркиза завести с ней разговор. Своей притворно учтивой репликой Гермиона хотела показать, что относится к сентябрьскому акту милосердия абсолютно так, как и хочется лорду. Безразлично. Что не было правдой, но должно было ею быть. Поэтому и ответила так, как требовали от неё новые условия — как обычная гувернантка, которая все видит, слышит, знает, но сохраняет нейтралитет антикварного серванта, подпирающего стену и не имеющего никаких излишних притязаний.              Естественно, лишить фразу оттенков возмущения волшебница по своей чувственной неопытности не сумела. Если это и кольнёт у маркиза где-то в области совести, то бессознательная цель достигнута, а если нет… Значит всё именно так, как и должно быть.       

***

      Две недели.       Две недели, как мисс Грейнджер тратила свои небесконечные усилия на то, чтобы обучить юного Эдварда буквам. Казалось бы, одна из самых элементарных и основополагающих тем. Что может быть проще, чем запомнить порядок символов в алфавите и заучить названия каждого?              Две недели невыносимых мук для наставницы, две недели ярого желания ребёнка продемонстрировать свой несерьёзный подход к обучению.              Значимым результатом для Гермионы стало желание маленького лорда встречаться со своей учительницей каждый день, дабы потратить большую часть утра на получение новых знаний. Истерики, побеги и кислые рожицы прекратились. Однако, несмотря на присутствие юного аристократа, обучение всё ещё давалось ему с трудом, ведь каждое поучительное слово просачивалось сквозь разум мальчика и улетало восвояси, не задерживаясь в разуме надолго.              — Encore une fois, Edouard. Repète après moi: «эйч»… — Указывая палочкой на плавающие в воздухе символы, ровным тоном произнесла Гермиона, в сотый раз за последние дни пытаясь выжать из ребёнка вожделенные знания.              — Эйч! — повторил Эдвард, крутя в ручках деревянную фигурку, о которой мисс Грейнджер не желала задумываться.              — «Ай»… — Следующий звук с интонацией перечисления.              — Ай!              — «Джей»…              — Джей!              — Très bien. — Гувернантка взмахнула палочкой так, чтобы буквы перемешались, а после указала на одну из них, вопросительно взглянув на ученика. — Теперь назови эту букву.              — Хорошо, мисс Грейнджер, — кивнул Эдвард, нехотя отвлекаясь от безделушки в руках.              — Мадам, — борясь с намерением бестактно закатить глаза, давя в голосе нервозность исправила Гермиона. Эдвард всё ещё не мог запомнить, когда и как необходимо обращаться к учительнице. — И тебе известно, как по-французски «хорошо».              — Хорошо… — юный лорд задумался, выискивая в памяти правильный вариант. — D’accord, madame.              — Назови эту букву, s’il te plaît, — твёрдо произнесла Гермиона, указывая на висящий в воздухе символ. Ребёнок молчал, чуть прищурив глаза. Его губы слегка шевелились, пробуя на вкус возникающие в разуме варианты. Маленькая ручка провела по темно-каштановым локонам, убирая их со лба. Не мог вспомнить. — Эдвард?              — Джи? — неуверенно бросил маленький аристократ и всмотрелся серыми глазками в лицо наставницы, стремясь разглядеть в нём одобрительную или отрицательную реакцию на ответ.              — «Джей». — Гермиона вздохнула. Ответ оказался неверным. Как и многие предыдущие.              -Джей, — повторил мальчик и виновато улыбнулся.              — Эту? — мисс Грейнджер перевела кончик палочки на следующий символ и подняла бровь.              — Айдж. — после продолжительного молчания выдал ребёнок, перемешав все услышанные ранее звуки в один несуществующий.              — Это «Эйч», — волшебница тяжело вздохнула и прикрыла веки, стараясь утихомирить разрастающееся в груди отчаяние.              Эдвард совершенно не концентрировался на материале и не старался уложить услышанное в голове, витая мыслями где-то за пределами кабинета. Частые размышления «не о том» не давали ему никаких шансов, чтобы обрадовать гувернантку и поразить её своими талантами.              Мисс Грейнджер обняла себя за плечи и всмотрелась в плавающие по комнате, едва переливающиеся буковки, задумалась, что же она делает неправильно. Утро и так подкинуло достаточно пищи для размышлений, а тут ещё и очередная нерешённая задача. Третья, если учитывать необъяснимое молчание Джиневры. В этот раз идей у гувернантки совершенно не осталось. Приходилось избирать единственный доступный выход — брать крепость настойчивостью и надеяться, что однажды она поддастся. Эдвард, впитав напряжение наставницы, также почувствовал себя не в своей тарелке и поглядел на символы. Движения пальчиков на деревянной фигурке ускорились, ребёнок заволновался.              — «Эйч» похожа на стульчик, — стараясь разбавить обстановку, тонко протянул мальчик и указал пальцем на предмет своего внимания. Его смущённая улыбка совершенно не развеселила учительницу.              — Эдвард, je t’en prie, не отвлекайся, — вымученно произнесла Гермиона, вновь взмахивая палочкой, дабы растворить символы. Сев подле затихшего Эдварда, волшебница призвала заклинанием карточки с большого стола и разложила их перед ребёнком. — Давай ещё раз.              Лишь под конец занятия, становившегося к последней минуте всё более выматывающим и безуспешным, так как Эдвард, уставая, терял всякую сосредоточенность и всё чаще уходил в себя, мысленно погружаясь в игру со своей деревянной фигуркой, Гермиона обратила внимание на маркиза, что с расслабленным интересом наблюдал за взаимодействием учительницы и её ученика из-за двери.              

***

             — Подсматривать не очень-то и вежливо с вашей стороны, милорд, — с особенным нажимом произнеся обращение, выпалила Гермиона, в тот момент, когда Эдвард, сопровождаемый мисс Андромедой, покинул библиотеку.              Не стремясь покинуть место преступления, пойманный с поличным Драко Малфой стоял, сложив руки на груди, подпирая боком бюро. Его расслабленная полуулыбка не сулила ничего хорошего, особенно для Гермионы, что до конца назначенного времени не находила себе места от раздражения. Она не смущалась, если мисс Блэк-Тонкс оставалась в кабинете, дабы полюбоваться успехами внука, или если Её Светлость заглядывала в кабинет удостовериться, что всё в порядке. Но подобный интерес со стороны маркиза был совершенно непонятен, а благодаря утреннему сюрпризу и вовсе вызвал не радость облегчения, а прилив злости.              Если бы мисс Грейнджер попросили составить эссе на 100 слов на французском языке о Драко Малфое, то ей бы пришлось разрушить ожидания проверяющих и прописать сотню раз слово «L’indignation». Или вовсе отказаться от задания, ни секунды не задумавшись о последствиях.              На непозволительно громкое возмущение Гермионы маркиз ответил лишь тихой усмешкой. Не сводя снежных глаз с суетившейся гувернантки, он продолжал молчать, будто бы выжидая её дальнейших действий. Такое изменение в его поведении было необычайно странным, вызывало яростное желание влезть к аристократу в голову и покопаться там пару часов в поисках ответов на все вопросы. Волшебник то изводил Гермиону полнейшим безразличием, то бросал на неё колкие тяжёлые взгляды, а теперь напротив — смеялся над ней. Будто бы все её поступки вызывали в нём интерес, какой бывает у маленьких детей, что трут пальчиками крылышки беззащитным мотылькам, а после хищно наблюдают за тем, полетят они или сделают что-то неожиданное.              — Ваша записка была крайне своевременной, — бросила Гермиона и двинулась обратно в сторону своего кабинета. — Вы могли бы подождать ещё пару недель, испытывая моё терпение.              — Вам было так важно получить мою благодарность? — невинно спросил маркиз, подняв светлые брови. Не ожидавшая такого вопроса Гермиона остановилась и выдохнула. Вся эта сцена вновь напоминала издевательство над её целью остаться победителем в этой неразумной битве острых неоднозначных реплик.              — Vous avez raison, je suppose, — елейно протянула Грейнджер, оборачиваясь на юношу и расплываясь в притворной улыбке. — Должно же быть нарушение правил ради помощи вам хоть как-то вознаграждено.              По сверкнувшим глазам маркиза было видно, что ему есть что сказать, но Гермиона почувствовала, что ещё один выстрел остроумия в её сторону, и она не сдержится. Выскажет все крутящиеся на языке обвинения, недовольства и угрозы. Посему, дабы не испытывать судьбу, не добавлять себе поводов для самокопания, волшебница поспешила удалиться в кабинет, плотно закрыв за собой дверь.              Споро наведя порядок на детской парте, девушка села в кресло за своим столом. Её взгляд упал на нишу, находящуюся под деревянной столешницей. Именно туда перед занятием Гермиона обычно убирала личные вещи: книги, которые читала между уроками с Эдвардом, свой дневник и прочие мелочи, что могли отвлечь мальчика от выполнения заданий.              Вытащив оттуда «реквием», Гермиона извлекла наспех вложенную промеж страниц записку. Перед тем, как волшебница утром приступила к выполнению своих главных обязанностей в особняке Малфоев, она обнаружила на бюро аккуратно сложенный кусок пергамента. В недоумении развернув послание, волшебница увидела короткую надпись, которая гласила: «Идея сработала». Гадать о личности отправителя долго не пришлось, ведь к записке был приложен засушенный плоский цветок, негласно ставший однозначной ассоциацией к определённому человеку.              Ещё раз пробежав глазами по чернильной строчке, Гермиона хмыкнула, отчаянно борясь с желанием скомкать злосчастную записку и сжечь её в пламени свечи. Это было так по-ребячески и так по-Малфоевски — вновь подкинуть письмо вместо того, чтобы осмелиться подойти и поблагодарить лично, глядя в глаза, честно и открыто.              Вернувшись мысленно к недавнему дню, когда лорд Малфой остановил её в гостиной, волшебница задумалась. Что если тогда он и хотел произнести слова благодарности? Что ему помешало? Дерзость Гермионы? Собственные сомнения? Но ведь даже в записке маркиз не соизволил вывести хотя бы скромного «спасибо», что было бы весьма кстати.              И без подтверждений с его стороны мисс Грейнджер была уверена, что вереск стал тем самым подходящим элементом зелья, ведь она видела болезненное истощение милорда, видела изо дня в день недовольное лицо виконта Снейпа, а после их с маркизом путешествия на поле — аристократ в течение нескольких дней полностью восстановился, а лорд Северус впервые за долгое время не лишал воспитанника завтрака и обеда, покидал особняк в добром расположении духа.              И этот вопрос об ожидании благодарности. Может быть, Малфой считал, что Гермионе важнее самоутверждение и весть о том, что она оказалась права, доказала, что способна на большее вопреки предрассудкам людей вокруг, чем его расположение и признательность? Волшебница поставила локти на столешницу и опустила лицо в ладони, осознавая, что возникновению сего убеждения она могла поспособствовать собственнолично, отвечая на молчание лорда показным равнодушием.              Убрав записку с цветком обратно в страницы дневника, Гермиона решила, что постарается впредь не вестись на собственные предубеждения насчёт лорда и вместо того, чтобы дерзить аристократу при каждом неудобном разговоре, дать себе время на обдумывание и разобраться в причинах его действий и слов.              Одна из волнующих проблем если и не обрела своего разрешения, то хотя бы перешла на следующий более обдуманный промежуточный этап. Волнение из-за Джиневры могли быть развеяны лишь на выходных, когда Гермиона отправится в Лондон, чтобы её навестить и разобраться в обстоятельствах намеренного отдаления сестры. Удача, что Её Светлость герцогиня достаточно была вовлечена в трудности супруга, чтобы без раздумий отпустить гувернантку в поместье Уизли, не задавая неудобных вопросов и не отговаривая её. Оставалось придумать способ сконцентрировать внимание Эдварда на обучении.              Положив перед собой карточки с буквами, мисс Грейнджер задумалась о том, какого пути стоит придерживаться в случае с воспитанником. Всё, чем она в совершенстве владела, уже неоднократно использовала. Но этого было мало. От подобной мысли волшебница ощущала себя обессиленной и совершенно отчаявшейся. Она делала недостаточно, но не имела представления, что могла предложить ещё.              Намерение обратиться за советом к маркизу, что следил за тем, как гувернантка проводит занятие, пришло в голову внезапно и в первую очередь подсознательно получило штамп «невозможно, никогда и ни за что». Гермиона поймала себя на чувстве отрицания и гордости и споро одёрнула, мысленно напомнив себе об истинной причине недопониманий между ней и сыном герцога. Прежде чем ожидать большей открытости от Малфоя, необходимо перестать закрываться самой и пересилить гордыню, за которую не раз винила лорда, не замечая сего порока в своей натуре.              Отвергая дрожь нерешительности, волшебница уверенно вышла из кабинета, зная, что маркиз всё ещё трудится в библиотеке. На протяжении последних минут она не прекращала слышать его шаги и скрип движущихся книжных полок.              Уверенность растаяла, как только Гермиона увидела Малфоя, что сидел за бюро, погружённый в очередное конспектирование какого-то массивного сборника. Время от времени, он по обыкновению проводил длинным бледным пальцем по печатным строчкам. Гермиона, мысленно смеясь, не раз замечала такую его необычную привычку помогать себе при чтении, дабы сконцентрировать внимание на нужной мысли автора. Ей чаще приходилось видеть подобные жесты у детей, но никак не у взрослых.              Стремление маркиза постоянно учиться поражало волшебницу, ведь она бы не смогла припомнить ни одного лично знакомого человека, что был бы также увлечён постижением мудрости, как она сама. Такая черта не могла не подкупать и не создавать негласного уважения к молодому аристократу. Любил ли он это занятие по-настоящему, или был вынужден создавать подобное впечатление о себе — Гермиона не задумывалась.              Девушка ожидала, что её внезапное появление из кабинета, в котором она ранее заперлась, не оставив ни намёка на то, что собирается однажды показаться оттуда вновь, привлечёт внимание маркиза, однако он, намеренно или из-за чрезмерной концентрации на своём деле, даже не поднял на гувернантку глаз.              Секунда промедления означала бы полный крах внутреннего порыва обратиться за помощью, поэтому мисс Грейнджер напористо шагнула вперёд и заняла место за бюро аккурат против аристократа. Его глаза всё так же были опущены в книгу, и Гермиона осознала: сей акт игнорирования — ничто иное, как его растерянность и отсутствие плана дальнейших действий.              — Милорд, позвольте мне обратиться к вам за помощью, — пользуясь моментом господствующей роли в диалоге, начала Гермиона, с трепетом ожидая реакции юноши, что наконец взглянул на неё, не отрывая пальца от страницы книги.              Нечитаемое выражение глубоких серых глаз вызвало у дочери барона замешательство. Малфой же не мог отказать ей после того, как сам был в похожей ситуации откровенного отчаяния.              — Я не генерал, вы можете выражаться менее формально, — негромко произнёс Малфой, вновь разрывая зрительный контакт и возвращаясь к работе. Палец вновь скользнул по странице.              Гермиона почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Если это была попытка сближения, если Малфой такой фразой выравнивал разницу положения между собой и гувернанткой, то почему это звучало ещё более холодно и отстранённо, чем другие его обращения к ней?              Но мисс Грейнджер была нужна его помощь, посему пути обратно не предвиделось. Единственный вариант — расценить ответ аристократа как согласие. Гермиона кивнула и сглотнула ком, предательски подкатывающий к горлу.              — Вы наблюдали за нашим с Эдвардом занятием, — с меньшей настойчивостью в голосе проговорила волшебница, не сводя взгляда с кажущегося спокойным юноши. — Мне нужно узнать ваше мнение… ваш совет насчёт того, как можно было бы… сделать уроки более эффективными для лорда.              Палец вновь остановился на середине слова. Лорд Малфой задумался на неприлично долгие секунды, из-за чего показалось, что весь мир вокруг замер, и, умей знать на портретах дышать, Гермиона бы её услышала.              — Не все так отчаянно грызут гранит науки, как вы, мисс Грейджер, — наконец построив в своей голове ёмкую реплику, ответил маркиз, убирая руку от фолианта и кладя её на поверхность стола открытой ладонью вниз. Гермиона чувствовала, что сейчас он смотрит прямо на неё, но не могла осмелиться оторвать глаз от его бледной кисти с массивным фамильным перстнем на одном из пальцев. — Эдвард — ребёнок, вы об этом забываете. В этом корень вашей проблемы.              Обдумав слова Малфоя, волшебница всё-таки подняла глаза. Ей бы очень не хотелось, чтобы аристократ нашёл в таком пристальном внимании к своей руке тайный подтекст. Соприкоснувшись с юношей взглядами, девушка почувствовала себя неловко и споро увела глаза в сторону. Малфой с зоркостью дикой кошки изучал её, слегка откинувшись на спинку кресла, без всякого видимого напряжения держа ладони на столе по обе стороны от себя и девушки. Широкая поза как венерина мухоловка: я открыт перед тобой, говори мне, спрашивай, смотри, но не подходи, иначе будет больно.              — Как и вы, милорд. Но как же мне лучше поступить? — спросила Гермиона голосом, что должен был прозвучать более строго и серьёзно, чем получилось на самом деле.              Маркиз кивнул, на миг опустив смягчившийся взгляд, соглашаясь со словами волшебницы об общей для них страсти. Однако, не успела Грейнджер моргнуть, лицо юноши вновь застыло в этом непроницаемом изучающем выражении. Гермиона, словно заворожённая, боялась пошевелиться, сгорбив плечи, сжавшись от этих противоречивых чувств, которые вызывал в её смятённом сердце светловолосый аристократ. В свете свечей его черты казались чем-то абсолютно неестественными, волшебными, точёными, как у оживших скульптур. Гермиона вновь сдавалась под натиском его энергии, что ощущалась кожей, даже когда он молчал, только смотрел.              — Истинный и неподкупный интерес моего племянника в игре, воспользуйтесь этим знанием. — Малфой сложил руки в замок перед собой, чем сразу же отвлёк волшебницу, старающуюся изо всех сил направить сознание на обдумывание услышанного, а не увиденного. Ни на мгновение Драко не отвёл от девушки прозорливого взгляда, а когда заметил, что она проследила за его ненавязчивым жестом, прищурился, не выдавая ни толики своих умозаключений.              — Je vous remercie, милорд. — Гермиона поднялась со скамьи и, стряхивая с себя забвение его чар, споро вернулась в кабинет. Её выбивало из колеи то, что она ощущала, но что не хотела признавать, величая какими угодно эпитетами, ни один из которых не передавал истинные чувства в полной мере.              Отчаяние вмиг отступило. Мисс Грейнджер ни разу не задумывалась о том, что вместо попрекания Эдварда за увлечённость чем угодно, но не задачами, что давала наставница, можно было бы не отделять обучение от игры и превратить урок во что-то увлекательное не только для человека, что получает удовольствие от самого процесса просвещения, но и для того, кто вовсе не наслаждается своей участью.              Лорд Малфой определённо дал огромное количество пищи для размышления. Не вся из неё касалась обучения маленького лорда, но весьма точно была достойной внимания.              

***

      Лондон. 1884 год. Осень, вторая половина октября.              — Какой приятный сюрприз, сестра! — воскликнула Джиневра, округлив глаза столь сильно, что стала напоминать фарфоровую куклу, а не живого человека. – Я несравненно рада твоему приезду!              В срывающихся нотках чрезмерного восторга Гермиона услышала то, что боялась больше всего — притворство. Джинни не была воистину рада её визиту, а находилась в состоянии полнейшей растерянности и даже панического страха. Это заставило Грейнджер изрядно напрячься и вновь перелистать в голове предположения насчёт странного отчуждения Уизли.              Приобняв рыжеволосую за плечи, скорее по наитию, чем искренне, волшебница почувствовала, насколько Джиневра смущена. Впрочем, несмотря на своё откровенное потрясение от внезапного приезда сестры, Джинни не прогнала, а напротив пропустила Гермиону вперёд, споро запирая за ней дверь.              С подозрением Грейнджер оглядела скромный по меркам Малфой-мэнора холл, неосознанно проверяя его на наличие того, что изменилось после последнего визита сюда. Уже при входе в дом гостью встречали цветы: один небольшой букетик полевых украшал собой старинный комод, а другой, более пышный стоял в несоразмерно большой вазе на полу. Это было неудивительно при знании страсти Джинни окружать себя красотой.              Ничего более примечательного в поле зрения не нашлось: всё также разбросанные по углам холсты, стопки пергаментов, разномастные журналы и газеты, обрезы ткани в рулонах, что подпирали стены — привычный для Джинни творческий хаос. Взяв в руки журнал из стопки, Гермиона улыбнулась встретившим её на обложке магическим лошадям. Алатус-курсус, тот самый вид волшебного спорта, заинтересовавший Джинни далёким летним йоркширским днём, о котором столь приятно было вспомнить пасмурной осенью.              Метла Рональда, скромно прислонившаяся к гардеробу, на котором хранились разноцветные женские шляпки в сопровождении одинокого тёмного цилиндра, была, по-видимому, самым чистым, ухоженным и отполированным предметом особняка. Из увиденного Гермиона сделала вывод, что Рональд в данный момент дома, а ещё упорно добивается мастерства в полётах, раз так внимателен к своей метле. Единственная вещь, что сбила Гермиону с толку, — съёмные медные шпоры, что поблёскивали в куче газет на деревянном столике возле гардероба.              Грейнджер ожидала заметить хоть что-либо, что выдало бы присутствие в особняке Уизли сына герцога Нотта, но никаких явных следов не было. Наблюдая за суетящейся Джинни, что издавала примерно три тысячи бесцельных слов в минуту, Гермиона предложила той не переживать так сильно за неготовность дома к приходу гостей, мысленно даже оскорбившись на подобные извинения рыжеволосой. С каких пор любимая сестра стала для Джиневры просто гостем, к визиту которого необходимо по-особенному готовиться?              Сохраняя на лице маску спокойствия и даже умиления, что скрывала следы чрезмерного волнения и подозрительности, Гермиона, отметив про себя красоту стоящего на резном комоде букета, пошла дальше в гостиную, ещё из холла заприметив, что на маленьком столике меж цветастых соф стоит изящный чайничек в окружении двух чашек. Вот тогда-то что-то в подсознании звонко щёлкнуло. Рон и Джинни никогда не чаёвничали вместе, так как сестра предпочитала утаскивать чашку с напитком к своему письменному столу, чем вызывала у матушки неконтролируемые приступы раздражительности.              — Гермиона, ma cherie, я всё объясню! — раздалось беспокойное восклицание Джинни в тот момент, как Гермиона зашла в гостиную.              А объяснения действительно были бы не лишними, ведь возле полок, густо уставленных старыми книгами барона Уизли, прямая, словно свеча, стояла никто иная, как Персефона Паркинсон, прямо глядя на волшебницу из-под чёрных ресниц.              

***

             Неловкое молчание каждой из трёх аристократок было наполнено своими тщательно скрываемыми эмоциями. Лишь по лицу не умеющей прятать своё истинное настроение Джинни было очевидно, что она действительно волнуется и не знает с чего начать свои объяснения, дабы донести мысль правильно до сестры. Мисс Паркинсон пилила рыжеволосую требовательным взглядом, провоцируя ту завести беседу первой.              Гермиона же даже не знала, что думать. Волшебница была практически уверена в том, что тайной сестры окажется Теодор Нотт, но ни в одном из самых рисковых вариантов не проскакивало имени Персефоны Паркинсон, той напыщенной язвительной аристократки, что позволила себе на глазах множества людей унизить дочерей барона Уизли, а Гермиону и вовсе довести до слёз колким, злым замечанием.              — Джин, если не осмелишься ты, то начну я, а после ты будешь испытывать муки совести за то, что не нашла слов объясниться первой, — почти рассерженно произнесла мисс Паркинсон, разрезая рыжеволосую пронзительным взглядом.              По сему тону Гермиона поняла, что девушек напротив уже не первый день связывает нечто большее, чем негативный эпизод в прошлом. Крайне удивительным оказалось то, что Персефона вовсе не испытывала ни толики смятения по поводу неожиданного визита Гермионы. Она выглядела так, будто знала, что однажды Джинни придётся всё рассказать сестре, и возможно даже настаивала на этом. Сие совершенно не могло не расстраивать Гермиону, которая впервые за долгое время почувствовала себя самым одиноким и покинутым человеком в мире. Неужели какая-то высокомерная богачка смогла так легко заменить Джинни сестру?              — Гермиона, — дрожащим от волнения голосом затараторила Джинни, осознавая небеспочвенность угроз Персефоны. — Я не знала, как рассказать тебе о Пэнси. Я испугалась и… думала, что с течением времени идея, как познакомить вас, сама настигнет меня, хоть Пэнси и убеждала меня в несправедливости сего поведения…. Я не такая умная, как ты, и не такая смелая, как Пэнс, поэтому и как поступить не придумала, и сказать прямо не осмелилась…              На окончании фразы рыжеволосая, густо покраснев, прикусила губу, слегка кривя лицо. Она действительно чувствовала огромный стыд за своё молчание и избегание важного разговора. Гермиона раздосадовано вздохнула, когда Джинни подвинулась ближе к ней и тепло взяла за руки. В травянистом взгляде читалась мольба о прощении и понимании.              — Джинни, мы с миледи Паркинсон знакомы, — холоднее, чем стоило бы, произнесла волшебница, расслабив кисти, крепко обхваченные пальчиками сестры. Припоминая свои бессонные ночи, потраченные на то, чтобы в очередной раз прокрутить в голове обидные фразы дочки герцога, навлечь на себя очередную дозу самокопания, Гермиона не знала, что ей противопоставить. Сознание находилось в полном беспорядке, но данных для исправления сей прискорбной ситуации было слишком мало. Волшебница вздохнула. — В этом и вся трудность.              — Я имею в виду устроить вам настоящее знакомство, такое как произошло у меня, — не унималась Джиневра, ловя опущенный взгляд Гермионы своей мольбой. — Персефона замечательная, доверься мне. Давай сделаем вид, что вы никогда ранее не встречались…              — Это глупо даже для тебя, Джин, — подала голос сложившая руки на груди Пэнси. Она звучала всё так же грубо и резко, как и тогда, пару месяцев назад. — Прошлое не изменить, как бы ты этого не хотела. И, прошу, Гермиона, не называй меня «миледи». Я терпеть не могу такое обращение к себе.              Ошеломлённая подобной прямотой речи Грейнджер устремила удивлённый взгляд на Паркинсон. Слышать своё имя так просто, без всяких титулов учтивости перед ним, было совершенно непривычно. Это вызывало оторопелое возмущение. Грубость по отношению к Джиневре, фамильярность, отсутствие манер, пренебрежение правилами — это всё по задумке Джинни должно было показать Гермионе замечательность новой подруги?              Гордо проигнорировав реплику брюнетки, мисс Грейнджер сжала пальцы сестры и строго посмотрела на неё.              — Ты просишь меня поверить в благочестивость той, что публично усомнилась в моём статусе, чтобы указать на моё место? Поверить, что леди, позволяющая себе говорить дерзости моей сестре, может быть человеком, достойным расположения? — сузив глаза холодно произнесла Гермиона, чудесно осознавая, что Персефона прекрасно слышит каждое из обвинений. Джинни насупилась, понимая, что в этот самый момент её против всякого желания подталкивают к выбору стороны. Маркиза же лишь бесстыже закатила глаза.              — Нет! Если ты хоть немного считаешься с моим мнением, то послушай меня и прими на веру. — Джинни сбросила ладони сестры со своих рук и отстранилась, не прерывая зрительного контакта, полностью перенимая раздражение Гермионы и отражая его в несколько раз сильнее.              Грейнджер не любила противостоять Джинни, потому что каждый раз, когда та не соглашалась с сестрой — бесы в её глазах разжигали огоньки, готовые испепелить каждого, кто попытается указывать Джин, как стоит поступить. Единственным человеком, что умел стойко выдерживать внутреннее пламя рыжеволосой волшебницы, была её мать. Остальные же старались избегать поджога.              — Леди, что грубит, публично унижает и ведёт себя недостойно по отношению к близким, никогда не заслужит моего расположения, ты в этом права. — Гермиона с Персефоной замерли, внимательно наблюдая за тем, как Джинни, не занимая ничью из сторон, создаёт третью, свою. — Я назову подругой лишь ту, что, рискуя собственной репутацией, выручит меня в трудной ситуации. Ту, что будет прислушиваться ко мне. Ту, что, умеет извиняться, признавая свою вину, и умеет прощать, видя раскаяние другого.              Закончив своё умозаключение, Джиневра фыркнула, словно огнедышащий дракон, что израсходовал весь свой запал и поставил точку, выдохнув в лицо недругу облачко дыма. Гермиона задумалась. Уизли была права.              — Миледи… Мисс Паркинсон… — негромко начала Гермиона, после чего тут же была перебита таким же притухшим голосом Персефоны, назвавшей тот вариант обращения, что был уместен по её мнению. — Пэнси… выручила тебя?              Почувствовав, что Гермиона сделала шаг навстречу их с Персефоной примирению, Джинни засияла весенним солнцем. От искр, что минуту назад едва не сожгли каждого, кто находился подле волшебницы, остались лишь невидимые искорки пепла.              — Да-да, когда я только поступила в Академию, мне было невероятно трудно освоиться, я ведь впервые осталась совершенно одна, без твоей помощи и поддержки. По началу я не меньше твоего скалила зубы в сторону Пэнси, а она даже не пыталась завести со мной разговор… — Джинни тараторила столь живо, что Гермиона растерялась от стремительной перемены в настроении сестры. Грейнджер поистине отвыкла от того, насколько много порой её могло быть в комнате, и как резво Джин прыгала с темы на тему, перебивая саму себя. — Но однажды, я по своей абсолютной рассеянности забыла пособие. Я, по правде говоря, даже не помню, как оно называется, но сие не имеет большого значения. Ты знаешь, какие у меня бывают трудности с запоминанием расписаний. Ты меня всегда выручала с этим в пансионе. Миссис Грин столь строга и собрана, — прямо как ты, только раза в четыре старше, — что сразу невзлюбила меня за мою легкомысленность, хотя я бы не назвала себя таковой. Более подойдёт «беззаботная» или «легкая на подъем»…              — Джинни, умоляю, остановись, иначе у меня начнётся приступ морской болезни… — застонала Персефона, что, прищурившись, внимательно слушала рассказ однокурсницы в надежде уловить хоть одну вразумительную мысль. По-видимому, тот факт, что Паркинсон и сама знала эту историю, не способствовал пониманию её оживлённой трели. — Позволь я продолжу, если тебе важно, чтобы Гермиона поняла хоть что-то.              Джиневра кивнула. Услышав спокойную речь после щебетания сестры, Гермиона испытала облегчение и даже едва уловимую благодарность Персефоне за вмешательство.              — Так вот, Джин пришла на урок неподготовленной, чем могла вызвать к себе повышенное внимание со стороны уже упомянутой миссис Грин. Уизли ещё мягко описала её темперамент. На самом же деле, эта женщина — сущий гоблин. Если заточит на тебя зуб — просто так не отделаешься. — Персефона говорила размеренно, расслабленно переводя взгляд с героини своего рассказа на Гермиону, что изо всех сил старалась привыкнуть к характерной манере изложения мысли брюнетки. — Признаться честно, я чувствовала себя неловко после той сцены, что устроила летом у Малфоев. Идея спасти Джин жизнь возникла сама собой.              — Пэнс подкинула мне на стол книжку, ты можешь поверить, Гермиона? — не сдержавшись, встряла в рассказ восторженная Джинни. Она, несомненно, любила вспоминать сей радостный момент. — Миссис Грин правда сорвала свой гнев позже на Пэнси. Так я и поняла, что это именно она — моя спасительница.              — Мне всё равно ничего бы не было, благодаря титулу отца, — осадила рыжеволосую Персефона, не скрывая самодовольной улыбки на лице. Мягко взглянув на подругу, брюнетка вновь посмотрела на Гермиону. — После этого мы начали общение.              — Да, Пэнси извинилась передо мной за тот инцидент, — заверяюще проговорила Джинни, пристально ища в лице сестры понимание. — Mon amie, расскажи Гермионе, почему ты тогда так вспылила. Я верю, что она всё поймёт правильно. Она — умнейшая волшебница из всех, кого я когда-либо встречала. И очень добросердечная.              Лесть сестры хоть и обдавала натянутые нервы сладостным елеем, но не могла до конца заставить Грейнджер расслабиться и довериться. Хотя ей действительно стало любопытно, что такое могло спровоцировать аристократку на столь жестокие и необоснованные слова.              В понимании Гермионы, ничего не способно сбить человека с праведного пути, если он по-настоящему добрый и порядочный. Поймав себя на этом заключении, волшебница неожиданно воспроизвела в сознании образ маркиза Малфоя. Было бы весьма лицемерно питать неприятие к Персефоне за её дерзость, поступая абсолютно также по отношению к другим. Прежде чем ожидать прощения за свою несдержанность, стоило хотя бы выслушать историю Пэнси, не делать поспешных выводов.              — В тот день, прежде чем наткнуться на вас с Джинни, я повздорила с отцом. У нас с ним весьма натянутые отношения. — Пэнси криво усмехнулась, выдавая, что её спокойный и даже на долю беспечный тон — лишь попытка скрыть истинную чувственную вовлечённость в разногласия с самым близким человеком. — Я не знаю, как точнее сказать…              — Пэнси не хочет быть примерной дочерью, что удачно выдадут замуж и отошлют подальше радоваться супружеству и материнству. Она надеется разделить обязанности Его Светлости герцога Паркинсона и получить полноправный титул после его отхода от государственных дел. — На одном дыхании выпалила Джинни, на которую слишком долго по её ощущениям не обращали никакого внимания.              Гермиона уже ожидала возмущения Персефоны от того, что подруга столь вероломно перебила её речь, однако, маркиза лишь немного нахмурила брови, а после согласилась с выводом рыжеволосой.              — Его светлость герцог Малфой собрал лордов, чтобы обсудить внутригосударственные дела. Накануне этого мы с отцом повздорили. Когда он повёл меня в беседку к чиновникам, я решила, что это акт примирения между нами. Другие лорды всегда приходят в сопровождении своих сыновей, прямых наследников титула. Я посчитала, что таким образом отец принял мою позицию, решил посвятить в политические обсуждения, представить меня, как будущую преемницу, ведь я всегда была с ним, была его правой рукой в путешествиях за границами Волшебной Англии. — Персефона говорила медленно, всё больше проявляя в тихом голосе ноты обиды. Запнувшись на последнем слове, она нервно усмехнулась, словно поражённая своей недогадливостью. — Я так нелепо ошибалась. Радовалась, что наконец отец прислушался к моим желаниям… Не тут-то было. Он заманил меня к герцогу Малфою, чтобы просватать за его сына.              Повествуя о событиях прошлого, Персефона снова и снова переживала все те гнетущие чувства. Притихла даже Джинни, что никогда не пропускала ни одного шанса поделиться своим мнением. Она придвинулась к подруге и невесомо погладила её по предплечью. Паркинсон же мягко отстранилась от рыжеволосой, явно демонстрируя свою нелюбовь к утешающим прикосновениям.              Гермионе было трудно уложить в сознании всё услышанное, ведь она никогда не стремилась к обретению титула и власти, да и вовсе, считала, что политика — дело исключительно мужское, в то время как леди уготовлена роль хранительницы семейного уюта. Представить, что герцогиня — не просто супруга герцога, а полноправная фигура на шахматной доске государства, было практически невозможно, так как, помимо королевы, женщин, наделённых полноценной властью, волшебница не знала.              Гермиона не посмела бы назвать себя безусловной приверженицей традиционных ролей, ведь считала, что ограничивать образование волшебниц — кощунство, но настолько радикальные идеи воспринимала с замешательством. В этом случае быть Джинни было гораздо проще: сестра принимала людей такими, какими они являются, старалась выслушать и понять каждого, скоро забывая о противоречиях и ссорах.              Его Светлость герцог Паркинсон уповал на то, что женитьба маркиза Малфоя на его дочери обеспечит обоим домам надёжное руководство, а Персефоне подарит благовоспитанного и амбициозного покровителя. Для отца, что прежде всего стремился к традиционному благополучию для своих детей, такое решение было вполне обоснованным. К его неудовольствию, Пэнси смотрела на этот мир иначе.              Пропустить мимо ушей перспективу женитьбы маркиза Малфоя на Паркинсон Гермиона не смогла, как бы внутренне не сопротивлялась этому. Такое развитие событий неожиданно всколыхнуло сердце, заставив то облиться кровью ещё больше, чем в тот момент, когда волшебнице показалось, что их сестринская связь с Джинни уступает по близости её новой дружбе. То, как девушка начинала реагировать на все слова, которые хоть на частицу касаются будущего герцога, озадачивало и пугало. Не давая размышлениям о возникновении каких-либо неподобающих чувств пустить ростки сомнений в своём сознании, Гермиона упорно перенаправила мысли в сторону главного предмета разговора — в сторону Персефоны, что рассказом о произошедшем в усадьбе Малфоев пыталась объясниться за свою перенаправленную грубость.              Потонув в думах, волшебница не сразу обратила внимание на то, что внимательные взгляды сестры и маркизы направлены в её сторону. На замерших лицах читалось явное желание выяснить, какие выводы сделала Гермиона о поступке Пэнси, и о том, будет ли Грейнджер милосердна к аристократке, подарив ей прощение.              — Гермиона, мне жаль, что мой гнев не достиг адресата и опрокинулся на вас с Джинни, — тихо произнесла Пэнси, смирившись с тем, что Джинни, порядком нарушая личное пространство, взяла её за руку. — Я высказала много необдуманных и несправедливых слов. И я на самом деле не думаю так, как заявила тогда.              Персефона не выглядела, как человек, которому легко признавать собственные ошибки и упущения, тем ценнее были её слова. Однако, Гермиона, какой бы добросердечной себя не считала, не могла вот так просто довериться и забыть про все прежние обиды. В этом было её самое большое различие с сестрой, что искренне тянулась к каждому, кто был с ней добр, оценивая людей по их настоящему, а не прошлому.              — Faute avouée, à demi pardonnée, — вынесла свой вердикт Гермиона, стараясь за общими словами скрыть свою неуверенность в принятом решении.              Джиневра, что затаив дыхание, с мольбой в глазах ожидала ответа сестры, ослепительно улыбнулась и благодарно посмотрела на Гермиону. Её устраивал подобный исход, хоть она и знала, что сестра не умеет так просто прощать и отказываться от невысказанных подозрений. Они выросли, держась за руки, поэтому Джинни была почти уверена: первый шаг Гермионы в сторону прощения не мог оказаться последним, а значит, однажды волшебница простит Персефону окончательно.

      ***

      Наблюдать за новой знакомой с дотошной придирчивостью мисс Грейнджер начала сразу, как все трое расслабились, отошли от смущения и отпустили ситуацию. Маркиза Персефона отличалась бурным нравом, что проявлялось во всём. Предпочитая казаться строже, волшебница избирала для себя наряды более спокойных оттенков, хоть и не лишала образы благородства и изящества. Отсутствие рюш, воланов и излишних нюансов на её одеянии отличало аристократку от рядом сидящей Джиневры, что не брезговала кричащими цветами, самыми модными в нынешнем сезоне, а также большим количеством фурнитуры, украшающей и без того непростые драпировки и фасоны. Начернённые пушистые ресницы делали взгляд более пронзительным и перекликались с иссиня-чёрными волосами, что были острижены короче привычного — по обычаю аристократки предпочитали красоваться длинными локонами, выбивающимися из сложных причёсок.              Гермиона ещё раз отметила про себя тот факт, что леди Паркинсон могла позволить себе гораздо большее, чем волшебницы, занимающие статусы ниже. И быть при этом примечательной и выделяющейся из толпы девушек-ровесниц в хорошем смысле сего выражения.              Контраст между живой и резвой, пышущей энергией и тёплым притяжением Уизли и строгой, прямолинейной, источающей холодную красоту Персефоной невозможно было не заметить. Тем подозрительнее и любопытнее казалась их дружба. Как бы Гермионе не хотелось выискать в словах и действиях аристократки отрицательное влияние на сестру, она очень скоро убедилась, что именно такой голос трезвого расчёта порой был чрезвычайно необходим рыжеволосой волшебнице.              Девушки за чаепитие успели обсудить одну из самых животрепещущих тем для Уизли — её возможную женитьбу с Теодором Ноттом, о которой, как оказалось из слов Пэнси, судачили на каждом углу Академии. Прежде щебетавшая словно птица, только научившаяся петь, Джинни стала непривычно тихой. Погрузившись в душевные колебания, сестра показалась Гермионе старше, чем была на самом деле. Сплетни задевали младшую Уизли не столь сильно, как её собственные сомнения и необходимость в скором времени принять решение, от которого будет зависеть её будущее.              — Тео — отличный человек, Джин, — прямо проговорила Пэнси, отлично понимающая терзания подруги. — Я знаю его с детства. Теодор может быть чересчур напористым в своём внимании, слишком торопить события и порой казаться легкомысленным. Но я тебе обещаю, что Тео никогда не поступит с тобой жестоко. Он сделает так, чтобы ваш брак стал для тебя счастливым.              — Рискну предположить, что корень сомнений заключён в чем-то ином, — задумчиво произнесла Гермиона, подталкивая рыжеволосую на признание. — Я ведь права, Джинни? Он не близок твоему сердцу?              — Нет… то есть, да, Гермиона… Я знаю, что маркиз — добрый, честный и порядочный джентльмен. Мне нравится быть в его обществе. Нам легко найти общие темы для обсуждения, но… — Джинни запнулась, ища в памяти подходящую фразу, что сполна объяснит её сомнения. — Я так мало знаю его. У меня чувство, будто всё развивается слишком быстро, и я не успеваю узнать его достаточно, чтобы принимать какие-либо решения.              — Признаться честно, я была уверена, что ты испугалась, — прищурив глаза, заключила Пэнси, сложив руки на груди. — И именно по этой причине ты избегаешь Теодора.              На последней фразе мисс Паркинсон Гермиона округлила глаза и с подозрением взглянула на сестру. Если она и впрямь знала эту девушку лучше всех, то подобное поведение было совершенно ей несвойственно.              — Джиневра, soit honnête. Я в жизни не поверю, что вместо того, чтобы броситься в омут с головой, ты сделаешь десять шагов назад, лишь почуяв риск, — громче обычного настойчиво произнесла Гермиона, вперив серьёзный взгляд в рыжеволосую волшебницу, прикрывшую лицо руками.              Убрав ладони с веснушчатых щёк, Джиневра сморщила нос. Лишь этого невербального признака было достаточно, чтобы подтвердить догадку Гермионы.              — Джинни… — с возрастающим возмущением в голосе елейно начала Персефона, повторяя искрящийся вопросительными интонациями взгляд Грейнджер. — А не связано ли это всё с теми прелестными букетами, которые ты назвала пустяком, видимо для того, чтобы я не задавала лишних вопросов?              — О каких букетах идёт речь? — недоуменно спросила Гермиона больше Пэнси, чем Джинни, попутно замечая, как сестра прикусила губу, начиная постепенно покрываться румянцем.              — О, так эта интриганка не рассказала тебе? — хмыкнула Паркинсон, заставляя рыжеволосую ещё больше смутиться. — Ты наверняка заметила, что в этом особняке стало больше растений. Так вот…              — Не интриганка! — вспылила зардевшаяся Джинни голосом на два тона выше обычного. — Я совершенно не имею понятия, как мне относиться к этим цветам, посему и не рассказала ни тебе, ни Гермионе. Ты сама увидела букеты и начала допрос. Что мне оставалось делать? Я ведь бы всё равно не смогла сказать ничего внятного, а тебе явно нужны были чёткие ответы!              — Не переводи вину на меня, Джин, — медленно, почти по слогам произнесла Пэнси, осознавая, что осталось лишь немного надавить, чтобы вывести рыжеволосую на чистую воду. — Расскажешь, кто твой таинственный поклонник? И не ври, что букеты от Теодора. Он предпочитает выбирать более долговечные подарки, чем быстро увядающие цветы. — Аристократка кивнула в сторону столика, на котором стояла пара коробочек для украшений.              — В этом и беда, — простонала Джинни, вновь накрывая горящие щёки ладонями, чтобы хоть немного уменьшить пунцовость. — Я не знаю!              — Что значит, ты не знаешь? Разве такое возможно? — удивилась Гермиона, вспоминая букеты в холле особняка. Похоже, именно они и были собраны руками того, кто пожелал остаться инкогнито. — А как же букеты попадают сюда?              — Каждый раз я нахожу цветы возле крыльца. Никаких записок свёртки не содержат. — пожала плечами Уизли. И предугадав вопрос сестры резко продолжила мысль. — Конечно же я пыталась подловить того, кто их приносит. Но каждый раз, когда я выходила из-за двери при стуке дверной ручки, посыльного уже и следы простывали.              — «След простыл». Это устойчивое выражение, и его форма не меняется, — буркнула Гермиона, не осознавая, что сделала это в отместку за попытки Джинни скрыть от неё не только дружбу с Персефоной, но и новость о тайном воздыхателе.              — Не имеет значения, — огрызнулась Уизли, тем самым вызывая у Пэнси одобрительный смешок. Такая оценка её язвительного замечания, адресованного Джиневре, польстила Гермионе, и та, не сдержавшись, хитро улыбнулась Паркинсон в ответ, тем самым заставив рыжеволосую ещё больше насупиться. — Так быстро спелись против меня? Лучше бы высказали свои подозрения!              — Полагаю, то был домовик, — огласила выводы Гермиона, складывая пальцы в замок.              — Полагаю, то был не Тео, — Персефона, явно настроенная в поддержку своего друга, вернула внимание подруги на более надёжный вариант, чем джентльмен, скрывающий свою личность. — А он, между прочим, не виноват в том, что тебе оказывает внимание кто-то ещё. Особенно таким трусливым способом.              Гермиона покачала головой, прекрасно понимая, что если что-то смогло заинтриговать Джиневру, то взывать к её рассудительности бессмысленно. Пока она сама не разберётся и не потеряет интерес, её сердце будет действовать, не советуясь с разумом.              — Это вовсе не трусость! — возразила Джинни с нотками каприза в голосе. — Я нахожу такую таинственность очень даже романтичной. Оттого мне ещё пуще хочется узнать, кто скрывается за всем этим.              Гермиона, скосив взгляд на темноволосую, ожидала увидеть, как Персефона закатывает глаза. Как успела заметить волшебница, маркиза делала так каждый раз, когда Джинни с ней не соглашалась. Но в этот раз Пэнси лишь усмехнулась, показав этим Гермионе, что не так предсказуема, какой кажется на первый взгляд.              И вот тогда Грейнджер осознала необходимость узнать новую знакомую получше, разговорив её на более личные темы.              — Мы с Джинни не сможем догадаться, кто этот таинственный поклонник, так как плохо знаем возможные варианты, — обратилась Гермиона к Персефоне, мягко начиная выяснять интересующие её факты. — Тебе больше изве…              — Спрашивай прямо, — перебила маркиза твёрдым спокойным тоном. — Я не из обидчивых и всегда прямо отвечаю на вопросы. Но и к себе прошу такого же. Передо мной необязательно юлить и тщательно подбирать слова.              Грейнджер оторопела. Пэнси просила её откинуть все те правила светских бесед, что ей всю жизнь прививали в пансионе. И это ощущалось так, будто от неё требовали отказаться от самой себя. Возникшую тишину прервала Джинни, тем самым спасая положение Гермионы.              — Не требуй невозможного, Пэнси. Гермиона всегда осторожна, даже в словах, — легко проговорила Джинни факт, не требующий никаких последующих объяснений. — Это не значит, что она «юлит». Просто она не такая прямолинейная, как ты. Но мне даже нравится, что вы такие разные. Будь мы копиями друг друга, то непременно бы заскучали.              Девушка кивнула, соглашаясь с рыжеволосой волшебницей.              — Гермиона, я имела ввиду, что если тебе интересно узнать о Драко, то я расскажу всё, о чём ты спросишь. Да, я заметила, как сверкнул твой взгляд при упоминании желания отца нас обручить. — Голос Персефоны смягчился. Аристократка скосила взгляд в сторону рыжеволосой и слегка улыбнулась. Гермиону легко укололо в грудь чувством стыда. — Ну ещё и Джинни рассказала, что ваши с Драко отношения складываются не лучшим образом. Без подробностей.              Исподлобья выстрелив карими на сестру, Гермиона тяжело вздохнула. Проницательность Персефоны была выше всех похвал. А ещё большего оторопелого восхищения заслуживала её прямота. Предсказуемая простота, граничащая с нежданной остротой разума. Волшебница испытала некое облегчение от осознания, что была вполне сдержана и не успела вывалить на Джинни все свои самые глубокие терзания. Иначе бы она и этим поделилась с новой высокородной приятельницей. Насколько же Джиневра доверяла Персефоне, что успела поведать той больше, чем следовало? А может дело и вовсе не касалось доверия. Главной причиной был язык без костей.              — Произошло некоторое смущающее событие, — неуверенно начала Гермиона, понимая, что скрывать свои истинные мотивы ей больше не дадут возможности. — Дабы разобраться в этом происшествии, а также в моём отношении к нему, я вынуждена собрать чуть больше информации о человеке, что самым главным образом причастен.              — Малфой что-то натворил, а теперь ты мучаешь себя размышлениями, какие у него могли быть мотивы? — спросила Паркинсон ради подтверждения своего понимания просьбы Гермионы. Волшебница, сидящая напротив, кивнула.              — А что, собственно, случилось? — Джиневра наклонилась вперёд, кладя подбородок на стоящие локтями на коленях руки, и с нескрываемым любопытством встряла в диалог, глядя на волшебниц снизу вверх. В её глазах читалось волнение.              — Ничего, что могло бы раз и навсегда опорочить мою репутацию, но что точно бы создало общественный резонанс, граничащий со скандалом, — сглотнув ком в горле, спешно пояснила Гермиона, дабы Джиневра не надумала себе всяких абсурдных небылиц. — Я расскажу, как только буду душевно готова. Мне для начала надо услышать то, что может поведать Персефона.              — Мы с Драко Малфоем, Теодором Ноттом и Блейзом Забини выросли вместе, — понимающе кивнув, задумчиво начала Пэнси, стараясь выбрать те факты, что могли бы хоть как-то помочь Грейнджер в её поиске решений, а также подсобить Джиневре с её расчётами на будущее. — Они стали мне братьями, которых у меня никогда не было. Особенно Драко, так как после гибели матери отец оставил меня на попечение леди Нарциссы. Я до сих пор не могу принять тех слухов и осуждений, что ходят в аристократических кругах насчёт моего «бесстыдного» поведения и непозволительно тесного общения с мальчиками. — Пэнси всплеснула руками и взглянула куда-то в сторону, будто что-то привлекло её внимание. Собеседницы слушали очень внимательно, не перебивая. — Вы должны лучше всех понять то, какими я вижу Тео, Драко и Блейза, ведь у вас тоже есть братья. Вы же позволяете себе вести себя спокойно и свободно, например, в обществе Рональда, который сейчас бессовестно подслушивает наши женские разговоры из-за дверной арки. Так вот…              Пэнси говорила таким будничным тоном, что Джинни и Гермиона не сразу поняли, о чём она говорит. Осознав и повернувшись в сторону входа в гостиную, они обнаружили там вмиг покрасневшего Рона, что действительно подпирал спиной дверную раму с обратной стороны в попытках скрыть факт своего присутствия поблизости от аристократок. С виноватым лицом он прошёл в комнату, скромно поздоровавшись с Гермионой и Пэнси. Последняя усмехнулась, самодовольно подняв подбородок, чем вынудила Уизли сбивчиво извиниться. От созерцания этих совершенно разных по своей эмоции лиц Гермиона не смогла удержать смеха, который тут же поддержала и Джинни, бросившая одобрительный взгляд на маркизу.              — Ч…что обсуждаете? — стараясь справиться с пылким румянцем, протянул Рональд, присаживаясь на софу рядом с Джинни. Такой расклад мисс Грейнджер показался не самым удачным, так как откровенничать при Роне в этот раз ей вовсе не хотелось.              — А у тебя со слухом трудности? — засмеялась Джиневра, подпихивая братца плечом, от чего тот сложил руки на груди и отклонился, не давая сестре продолжить свои издевательства. — Oh allez, это всё столь забавно, что я не могу удерживать порывы юмора! Персефона рассказывает нам о своём круге общения, только и всего.              — Понял. Я услышал, что у тебя что-то произошло, Гермиона, — чуть прищурившись от неловкости проговорил Уизли, устремляя на девушку свой добрый, приправленный ноткой заботливого переживания взгляд. Этого волшебница и остерегалась. — Надеюсь, хорёк тебя не обидел. Иначе я…              — Иначе ты что?! — вспыхнула Джиневра, резко разворачивая всем корпусом к брату.              — Что значит «хорёк»?! — практически одновременно с подругой с вызовом воскликнула Паркинсон, приготовившись отстаивать честь своего друга. По своей вспыльчивости и энергичности эти две аристократки были очень схожи. Да что умалчивать, Гермиона тоже не была самой покладистой леди, особенно, если вспомнить свои выплески в сторону маркиза Малфоя.              — Может вернёмся к теме беседы?.. — демонстрируя вымученную усталость в голосе, пропела Грейнджер, про себя смиряясь с участием Рональда в разговоре. Он, к слову, комично вытаращил окружённые золотистыми ресницами глаза, не зная, чей следующий словесный удар станет более сокрушительным для его натуры. Гермиона подозревала, что Персефону он всё же побаивается больше сестры, к которой давно привык, но озвучивать это умозаключение не стала, желая уже поскорее разузнать как можно больше о маркизах. Дочь герцога, стараясь избавиться от вырывающейся ухмылки, кивнула.              — Знай наши родители то, какими мы были друг с другом, они бы крайне удивились. От прилежных юных аристократов было лишь название. Мы шкодничали не меньше простолюдинов, даже сбегали из владений в маггловскую Англию, поглазеть на неодарённых людей, — Пэнси улыбнулась своим воспоминаниям. Несмотря на её трагедию, касающуюся гибели матери, детство вспоминалось ей счастливым временем. — Зачинщиками, конечно же, всегда оказывались мы с Блейзом. Он с детства был генератором гениальных идей, а также совершенно не боялся мадам Забини, которая всегда закрывала глаза на его проступки. Блейз вообще умел организовать для себя и своих друзей отличное времяпрепровождение, избежав при этом неприятностей. Теодор из нас был самым сознательным, чего сейчас по нему совершенно не скажешь. Он всегда стремился к знаниям и особенно хорошо чувствовал природу людей. Возможно поэтому он так преуспел в легилименции и заклинаниях, воздействующих на человеческий разум. Драко ему безумно завидовал, как нам казалось в юности. И мы с Забини не упускали ни момента, чтобы не съехидничать на эту тему.              — По Малфою трудно предположить, что он завистник, — хмыкнул Рон, что морщился каждый раз при упоминании светловолосого маркиза, — Ведёт себя так, будто на самом деле верит в свою исключительность.              — Нет, он не завидовал Тео, как мы поняли с годами. Может и ревновал немного, но причина была в другом. В его отношениях с отцом. Герцог Малфой всегда был слишком строг с Драко, внушал ему важность быть самым лучшим во всём, дальновидным и расчётливым. Отсюда и появилась его замкнутость, закрытость, даже враждебность к окружающему миру. — Персефона сменила позу. — Если взвалить на ребёнка слишком много ожиданий, то рано или поздно он почувствует себя ответственным за всё и всех. Непосильный груз для детской души.              — Лорд Малфой боялся отца? — уточнила Гермиона, мысленно сопереживая маркизу и неосознанно возводя отрицательную роль Его Светлости в жизни юноши в абсолют. Она и так опасалась сурового герцога, помнила все его резкие фразы в сторону супруги и наследника, его говорящую без слов ярость, адресованную сыну, его непреклонность и властность. Оставалось лишь получить каплю подтверждения из уст другого человека, чтобы огонь неприязни воспылал, порождая густые клубы обвинений и осуждения.              — Можно и так сказать, — утвердительно кивнула Пэнси. — Но будет точнее слово «подвести». Драко боялся подвести отца. Думаю, и сейчас боится. Он серьёзнее нас всех вместе взятых воспринял неизбежность наследования титула. Например… Что касается пересуд, я всегда реагировала на сплетников, как на жужжащих над ухом мух, порой говорящих вещи, на которые стоит обратить внимание, лишь чтобы владеть ситуацией. Блейзу на слухи во всех отношениях всё равно, в то время как Тео они по большей части льстят. А Драко…              — Реагирует на них болезненно? — дополнила мысль Джинни.              — Вот-вот. Очень подходящее слово, Джин. Рональд упомянул об «исключительности». — Персефона повернула голову в сторону Уизли и напряжённо прищурила выразительные глаза. — Представь, если бы всё в жизни твоей семьи зависело лишь от тебя. Разве ты бы не попытался убедить себя и других в своей уверенности, непоколебимости и силе, дабы их защитить?              Персефона фыркнула в сторону Рона, заранее зная, что ему будет нечего предоставить ей в качестве опровержения. Гермиона уже надеялась, что Паркинсон пропустила его едкое замечание мимо ушей, не отреагировав в момент. Рональд на риторический вопрос аристократки сосредоточенно кивнул соглашаясь. Сие согласие давалось ему с трудом, но Персефона была убедительной.                     — Думаю, будет не лишним донести до твоего сведения, Гермиона, что любые упоминания твоего присутствия в особняке, Драко избегает, переводя разговор в другое русло, — на миг задумавшись, проговорила Персефона, отводя взор от согласившегося с ней Рональда и устремляя его на волшебницу, что немо следила за Паркинсон, перемалывая всё ранее сказанное в жерновах своего разума. — Так… Поведаешь, что произошло?              Внезапно вытянутая из раздумий прямым вопросом Гермиона замешкалась, молча водя карими по лицам подле сидящих брата, сестры и маркизы. Она всё ещё сомневалась в том, стоит ли рассказывать что-либо новой знакомой, да и присутствие Рона немного смущало. Произошедшее на вересковом поле было не только её секретом, но и тайной маркиза Малфоя. История Паркинсон не могла остаться неуслышанной Гермионой. Рассказав о нарушении этикета не тому человеку, Грейнджер могла спровоцировать слухи в высшем свете, что непременно ранило бы светловолосого аристократа. Этого девушка не желала, хоть и не осознавая в полной мере, почему состояние душевного спокойствия маркиза для неё важнее собственной репутации. Могла ли спровоцированная рассуждениями Персефоны жалость стать причиной этому неожиданному осознанию?              Вдруг, маркиза поднялась с софы и обогнув чайный столик подошла к Гермионе. Небрежно поправив длинную юбку, волшебница вдруг присела рядом с дочерью барона и протянула мизинец, вызвав у всех присутствующих недоумевающие взгляды.              — Я понимаю и принимаю твоё недоверие ко мне, но пойми: я никогда не наврежу Драко, дружбой с которым дорожу с раннего детства, — Персефона выразительно взглянула в глаза мисс Грейнджер. В её голубых радужках волшебница увидела чистую искренность, которая резко сменилась смеющимися искорками, когда Пэнси произнесла следующую реплику. — Только если он сделает что-то выходящее за рамки моих принципов.              - Да, Гермиона, если тебе станет спокойнее, мы можем принести обет, — резко закивала Джинни, подскакивая со своего места и обходя Гермиону с другой стороны. Сев по другую руку от сестры, она повторила жест Паркинсон и вытянула мизинец.              Это выглядело столь прелестно и наивно, как в детстве, когда Гермиона и Джиневра раскрывали друг другу свои самые сокровенные секреты. Это трогало и располагало, хоть и решающим фактором честности стал взгляд Персефоны, ясный, лишённый всякой злобы и корысти. Расслабившись, волшебница улыбнулась и соединилась пальцами с окружившими её девушками.              — Можно без заклинаний, я верю вам, — тихо произнесла Гермиона. Волшебницы, не скрывая добрых улыбок, переглянулись.              — Обещаю. Это останется между нами, — заверила Персефона.              — Рон? — настойчиво произнесла Джинни, оборачиваясь на замершего брата. Её тонкие брови соединились на переносице, в мгновение сделав взгляд схожим со строгим выражением Молли Уизли. Особенно драматичной фразы миновать также не удалось. — Тебя это тоже касается. Ты либо с нами, либо против нас!

***

      Размеренное повествование Гермионы все слушали внимательно, не роняя ни слова. Даже Джинни, что по обычаю не могла перетерпеть даже минуту, не привлекая к своей персоне всеобщее внимание, запускала время от времени тонкие пальчики в золотистые волны медных локонов, но стойко молчала, давая сестре возможность рассказать всё, что произошло.              Даже когда Гермиона наконец поставила точку, поведав друзьям о возвращении в особняк, а позже посетовав на маркиза Малфоя, что с тех пор перестал замечать присутствие волшебницы в своём доме, — никто не заговорил, дабы поделиться возникшими мыслями. Каждому было необходимо тщательно обдумать услышанное. Первым не выдержал Рональд, что при своей скромности и робости имел не менее взрывной темперамент, чем его кровные рыжеволосые родственники.              — Это было так… опрометчиво и опасно, Гермиона! — воскликнул юноша, тут же обратив на себя внимание трёх пар глаз. В его голосе хоть и проскользнули нотки злости, но предполагались они вовсе не для Грейнджер. Для её персоны Рон приготовил целый ворох опасений и искреннего волнения. — А что, если бы хорёк задумал что-нибудь… недоброе?              — Малфой бы сроду не сделал зла, — выделив имя своего близкого друга, дабы укорить Рональда за нелепое прозвище аристократа, твёрдо произнесла Персефона. — Он не глуп и должен осознавать, что любое прегрешение в сторону гувернантки его семьи в первую очередь обернётся против него.              — В словах Пэнси есть рациональное зерно, — задумчиво протянула Джинни. Из её уст о рациональности слышать было в полной мере эксцентрично. — Гермиона, а может маркиз испугался? Не пожелал узнавать твоего отношения к произошедшему?              — Джинни? — недоумевающе проговорил Рональд, обращаясь к сестре, чей вопрос показался ему как минимум неуместным. На его веснушчатом лбу появились тонкие морщинки, что возникали лишь тогда, когда Рон проявлял возмущение. Сие было ему… несвойственно. — То есть, состояние Малфоя заинтересовало тебя больше того факта, что он обманом вынудил Гермиону нарушить грань приличия?              — … Я… не нахожу ничего столь ужасного… — растерялась рыжеволосая волшебница. Её ответ также вызывал у Гермионы смятение. В привычной для Грейнджер пьесе брат и сестра должны были занимать роли противоположные нынешним. — Ему же была необходима лишь помощь…              — Разве у столь влиятельного господина не нашлось иных пособников? — парировал Рон, на секунду забыв о том, что их с Джиневрой обсуждение не было приватным. Его разозлило не только то, как поступил маркиз, но и то, что он обрёл союзников в лице как минимум трёх аристократок. К большому несчастью, все из них были молодому Уизли небезразличны.              — В данном случае лорда Малфоя действительно могла выручить только я, — тихо произнесла Гермиона, дабы предотвратить верное воспламенение сестры. — Я не испытываю мук совести и стыда за то, что проявила отзывчивость. Я лишь не могу разобраться в мотивах избегания, и сие меня тревожит.              На этой реплике Гермионы вздохнула уже Персефона.              — Гермиона, Драко бывает трудно понять, — мягко начала темноволосая аристократка, кладя кисть на обивку софы рядом с волшебницей. Гермиона, замечавшая настойчивое отвержение темноволосой прикосновений Джинни, приняла это едва уловимый жест, как попытку подбодрить. — Он порой иррационален даже по меркам тех людей, кто знает его с детства. К примеру, когда мы были ещё детьми, Малфой хоть и боялся подвести ожидания отца, но нередко нарушал его наказы. Герцог непременно узнавал об этом, после чего Драко вновь становился шёлковым и погружался в размышления чаще обычного, скорее всего коря себя за проступки. Чем он становился старше, тем больше шёл наперекор отцу. Некоторые вещи случались определённо герцогу назло.              — Хочешь сказать, что Его Светлость знает? — ужаснулась Гермиона, зацепившись мыслями именно за тот фрагмент высказывания, который страшил её пуще всего.              — Нет… Я не знаю об этом, — сбилась Персефона, предполагая, как будет лучше донести до волшебницы суть произнесённых слов. — Я имела ввиду, что мы вряд ли докопаемся до истины. Останется лишь наблюдать за тем, что произойдёт дальше. Дать механизму, что вы ненамеренно запустили, проявить последствия.              — Я всё-таки считаю, что лорд Драко нуждался в помощи, попросил её, а ты отозвалась на призыв. В этом нет ничего предрассудительного, — попытки Джиневры в разумные размышления к неожиданности удавались. — Мне хочется верить, что его дальнейшее к тебе отношение лишь попытка уберечь вашу тайну. И… И всё.              — До конца, Джинни, — строго указала маркиза Паркинсон, по-своему подбадривая подругу быть полностью честной.              — Извините, я просто не могу не упомянуть, что нахожу произошедшее до чёртиков романтичным! — выпалила Джиневра, ожидая возмущённых взглядов от присутствующих.              Однако подобным её одарил только Рон. Гермиона посчитала слова подруги столь абсурдными, что очередной раз мысленно убедилась в неумении Джинни размышлять разумно. Персефона тоже, по-видимому, уже успела привыкнуть к вечному нежеланию рыжеволосой спускаться с небес. Но кто-то ведь должен верить в сказки. Даже в мире, наполненном магией, таких людей оставалось не столь много.       

***

      — Я примчалась, как только смогла! — лишь немного приподняв голос, как обычно размеренно произнесла Персефона, заходя в поместье Уизли, где её уже ждали угрюмый Рональд, лишь слегка печальная, но перевозбуждённая Джиневра и неторопливо собирающаяся Гермиона.              Выходные в Лондоне подошли к концу. Не стремясь покидать родных людей, Гермиона нехотя ожидала прибытия кареты, что должна была появиться перед калиткой в течение получаса.              Гермиона была несколько удивлена тому, что Персефона сдержит данное ею обещание и придёт проститься с новой знакомой. Даже после их бесед мисс Грейнджер чувствовала некую неловкость, которую старалась не показывать. Невозможно было не признать, что их отношения стали теплее и уже тянулись в сторону доброй дружбы, но говорить о таком было ещё слишком рано. Гермиона волновалась, как бы Персефона не стала посланником своих высокородных друзей, чтобы выведывать обличающую, компрометирующую информацию, а позже пускать слухи. К этой необычной волшебнице стоило присмотреться получше, прежде чем делать выводы.              Споро поприветствовав маркизу, мисс Грейнджер вернулась к изучению творений Джинни, что занимали добрую часть прихожей залы. Джиневра тепло обменялась с подругой поцелуями, в то время как Рон, старающийся сделать своё лицо менее поникшим, лишь вежливо кивнул девушке. Гермиона не знала, каким было общение брата с Персефоной до этих выходных, но то, что Уизли досаждала её близкая дружба с Малфоем, было очевидно.              — Вы посетите ежегодный предрождественский вечер у Гойлов в начале декабря? — спросила Персефона, переводя начернённые глаза с одного члена семейства Уизли на другого. — Весь свет там будет.              — Ты не говорила, что любишь танцы, — не глядя на неё, протянул Рональд.              — Я их и не люблю, но точно буду присутствовать на вечере, — беззлобно пожала плечами темноволосая волшебница. — В отличие от Джинни, которая не упустит момента покрасоваться перед конкурентками под руку с одним из самых вожделенных холостяков высшего общества.              — Это было грубо, Пэнси, — возмутилась младшая Уизли, бросая из-под сведённых бровей грозный взгляд на подругу.              — Но правдиво, — хихикнула Гермиона, продолжая крутить в руках один из найденных холстов и всячески пропуская мимо себя укор рыжеволосой. — Ты же любишь балы и танцы. А ещё избрать такой наряд, чтобы все ахнули и весь вечер не сводили с тебя глаз.              — Соглашусь, — с притворной гордостью подбоченилась Джиневра. — А твоя-то цель какова?              — У меня исключительно деловые интересы, учитывая мои планы на жизнь, — Персефона подняла указательный палец в воздух, подчёркивая жестом уверенность в собственных словах. — Если, конечно же, папенька не решит всё испортить, как обычно. Так. Если идёт Джин, значит идёт и Рональд. Нашу интриганку нельзя оставлять без надзора старшего. Что насчёт тебя, Гермиона?              Грейнджер, даже не слышавшая о предстоящем торжестве, переступила с ноги на ногу. Приглашений она не получала, да и по правде сказать, не могла самостоятельно принимать подобные решения, будучи связанной с Малфоями. Ей бы не хотелось оставаться на задворках всего самого интересного в этой жизни, а после слушать не пережитые ей впечатления из уст Джинни и Персефоны.              — Не мне решать, — негромко сказала Гермиона и пожала плечами, стараясь сделать это столь небрежно, словно вечер её совершенно не интересовал.              — Точно! Гермионе ведь теперь требуется разрешение от герцога, — Джинни резко поднесла пальцы ко лбу. — Как ты считаешь, он позволит тебе присоединиться к нам?              Грейнджер задумалась. Учитывая излишнюю раздражительность Его Светлости в последнее время, первым на ум приходил отрицательный ответ, но надежда бы никогда не позволила озвучить сие предположение.              — Малфои точно не пропустят это событие, — произнесла Персефона, улавливая потяжелевший взор волшебницы.              — Ты должна попросить герцога и герцогиню, чтобы тебя взяли! — умоляюще воскликнула Джинни, вмиг сократив расстояние между собой и сестрой. Её руки сразу же нашли ладони Гермионы, крепко обхватив. — Они не смогут отказать!              — Ты должна настоять, упомянуть, что ты не рабыня, а аристократка, такая же как мы, — кивнула Паркинсон, невольно вспоминая первые слова, что сказала Гермионе при первой встрече. Она действительно чувствовала вину за эти жестокие высказывания.              Однако подходы Персефоны и Джиневры Гермионе не подходили. Ей не хватало силы духа Паркинсон и недоставало огромных зелёных глаз Уизли, при взгляде в которые хочется согласиться на все изложенные рыжей условия.              — Если выпадет удобный случай, я упомяну о своём желании, — вздохнула Гермиона, аккуратно вытаскивая ладони из рук сестры. Было проще согласиться, чем высказывать свою неуверенность, а после слушать уговоры.              — Я могу обратиться к Его Светлости, — вдруг подал голос Рональд, выпрямив спину так, будто к его позвоночнику поднесли палочку. В его тоне звучала непривычная настойчивость и даже смелость, словно это предложение было необходимо не Гермионе, а ему самому. — Попросить разрешения сопровождать тебя на вечере… как твой брат.              — Отличная задумка, Рон! — тотчас радостно воскликнула Джинни и ослепительно улыбнулась брату. — Чур я выбираю для Гермионы платье!              — Не стоит, — неожиданно для самой себя вдруг вымолвила Гермиона, обращаясь к Рональду, одной необдуманной фразой гася запал в его взоре. Он растерялся, опустил взгляд вниз, будто бы ища на полу решение непредвиденного затруднения. Грейнджер срочно потребовалось найти хоть одно более-менее убедительное объяснение своего порыва отказать брату. — Быть может, герцог и герцогиня уже приняли решение в пользу моего присутствия на вечере, но не успели сообщить. Для начала я должна убедиться, что это не так, а уже после просить помощи.              — Добро, — раздался тихий голос брата.              Рон кивнул, однако, когда он поднял голову, Гермиона заметила, как затвердел взгляд его голубых радужек. Так, будто он, не посвящая никого в размышления, принял взвешенное, непреклонное решение.              

***

      

      Мисс Грейнджер, с трудом сдерживая восторженное возбуждение, споро приняла ванну, которую для неё приготовили любезные домовики, дабы освежиться после долгой дороги, а после переоделась из дорожного платья в комплект, более привычный глазу обитателей поместья. Серый дождливый день, раскрасивший мэнор в тусклые оттенки, совершенно не сочетался с приподнятым настроением Гермионы, и та, дабы добавить немного цвета в ставшее уже привычным окружение, решила немного разбавить свой строгий образ примечательным ярким акцентом. Педантично расправив каждую оборочку светлой батистовой блузы, волшебница достала из дубового гардероба алый шёлковый платок, подаренный ей Джиневрой в сентябре, и повязала его на шею, куда обычно надевала чёрную ленту.              Отбывая из Лондона, Гермиона справилась о следующей встрече с Джинни и Рональдом, на что получила раздумчивый взгляд рыжеволосой, проворачивающий в мыслях имеющиеся планы. Сообщив, что будет крайне занята учёбой до конца следующего месяца, Уизли высказала надежды на то, что в начале декабря сёстры встретятся на приёме у Гойлов, тем самым приведя Грейнджер в расстроенные чувства. Ей импонировала новая страсть сестры к обучению в академии, ведь раньше ведьма была не столь прилежна, однако целый месяц в разлуке не мог не печалить.              Дабы немного развеселить подругу, Джинни пообещала делиться своими переживаниями в письмах, а также заняться приготовлением самого прекрасного платья для Гермионы на одно из важных декабрьских событий высшего света. Уизли упомянула и о намечающемся расследовании личности тайного поклонника, от чего на лице Персефоны возникла едва заметная довольная ухмылка. Гермиона пообещала помочь всем, чем сможет, хоть и не представляла, как будет действовать вдали от сестры. На это заверение Джинни лишь крепко обняла сестру и попросила не беспокоиться, направить все свои силы на разрешение ситуаций с Эдвардом, о чём Гермиона также поведала сестре, и загадочным маркизом.              Прощание с Рональдом вышло скомканным и как всегда неловким, ведь брат всё ещё пребывал в непонятном волшебнице состоянии. Их короткий диалог ограничился лишь просьбой Рона быть внимательной, осторожной и не терять голову, на что Гермиона обнадёжила волшебника упоминанием о своём непреодолимом характере.              Последние слова перед тем, как сесть в карету, волшебница произнесла стоявшей в стороне Персефоне. Темноволосая девушка подошла ближе, дабы проводить новую подругу в путь, и Гермиона, не желая смущать маркизу, вместо объятий протянула обтянутую перчаткой кисть. Маркиза, по-лисьи сузив глаза, довольно улыбнулась, осознав мотивы мисс Грейнджер сохранить их личные пространства, и пожала предложенную руку, упоминая, что они с волшебницей ещё увидятся в Малфой-мэноре, ведь ей двери поместья всегда открыты. Да и секретных занятий у неё гораздо меньше, чем у интриганки Уизли.              Уже в карете Гермиона, не желая наблюдать тоскливо сменяющиеся за окном пейзажи, дабы потратить время с пользой, решила погрузиться в размышления о её подходах к обучению лорда Эдварда. Исчёркав несколько взятых с собой в дорогу пергаментов набросками планов, аристократка прокрутила в мыслях всё, что знала о пристрастиях воспитанника, а также припомнила советы маркиза Малфоя.              Спустя час упорного поиска лучшей методики, в течение которого аристократка выписала на лист несколько вариантов игр, что могли бы разнообразить обычные уроки, мисс Грейнджер вдруг вспомнила об игрушке, что юный Эдвард приносил с собой на каждое занятие, не желая расставаться с любимой вещью ни на мгновение. Аккуратный деревянный паровозик, что был создан магией маркиза Малфоя для племянника, всплыл в памяти сам собой. За последние месяцы Гермиона, ревнуя внимание ребёнка к вещице, возненавидела злосчастную фигурку и каждый раз с усилием останавливала свой порыв забрать игрушку и спрятать подальше от глаз ученика.              Через пару минут на пергаменте был аккуратно вычерчен паровоз, в каждом вагончике которого «сидели» буквы английского алфавита, так трудно дающиеся маленькому лорду. Оглядев получившийся набросок, Гермиона уже не смогла остановить своё воображение, рисующее всевозможные игры, что они с Эдвардом могли бы воплотить в жизнь, попутно изучая один символ за другим. Первый шаг был сделан, оставалось лишь проверить задумку на практике.              Не скрывая улыбки, Гермиона спрятала пергамент между страниц своего дневника, откуда вдруг выпала спрятанная там записка маркиза. Достав листок и засушенное соцветие вереска, волшебница, перечитав надпись, усмехнулась. Какое любопытное стечение похожих, но таких разных событий. Идея Гермионы с ингредиентом для зелья сработала. Настало время проверять идею Малфоя с уроками для Эдварда.              И вот, в нетерпении мисс Грейнджер спешила по коридорам поместья в сторону своего кабинета, надеясь встретить по пути маркиза и непременно поделиться с ним своими планами. Ей почему-то было очень важно узнать его мнение, увидеть поддержку в кристальных глазах, чей холод, казалось, мог разбавить теплом лишь смех племянника. Списывая своё желание на попытку глупого, но вполне себе закономерного самоутверждения, дабы ещё больше испытать чувство гордости и самодовольства, девушка старалась не думать о том, что сдержанный сын герцога никогда не позволит себе похвалы в её сторону.              По поместью сновали трудолюбивые домовики, украшающие поместье к наступающему дню всех святых. Гермионе пришлось собрать руками подол юбки, дабы ненароком не задеть расставленные на полу свечи, приготовленные к тому, чтобы разнестись по всем пустым поверхностям особняка. Заглянув в столовую с большими часами на стене, волшебница заметила пару задумчивых эльфов, что забавно топтались по зале в еле слышном споре. Столь же ярким пятном, каким был платок на шее гувернантки, посередине столовой возвышалась горка из рыжих и бурых тыкв. Гермиона усмехнулась, покачала головой и двинулась дальше. Готическое убранство особняка меньше всего нуждалось в соответствующих празднику украшениях, а тыквы добавляли лишь толику чего-то радостного и светлого в стены горделивого поместья. Умей мэнор говорить, он бы наверняка изо всех сил воспротивился усилиям обитателей облачить себя в эти пошлые символы притворного ужаса.              Судьба, намеренно или случайно, благоволила желаниям Гермионы, поэтому, как только волшебница достигла холла, она увидела его. Маркиз со свойственной ему бережностью, снимал пальто, видимо только прибыв в поместье. Грейнджер никогда бы не призналась себе в том, что перед тем, как отправиться именно сейчас и именно этим путём в библиотеку, сверилась по столовым часам, отлично зная, когда Малфой обычно возвращался с фабрики, где выполнял поручения Его Светлости. Для союза гордости с совестью было выгоднее списать столкновение с аристократом на волю судьбы.              — Доброго дня, милорд, — восторженная Гермиона, с трудом сдерживая ликующую улыбку, пружинисто присела, сопроводив приветствие кивком головы. Пара внимательных стеклянных глаз смерила её лицо, желая выяснить на месте необычное поведение гувернантки. Не обнаружив ответа, Малфой, которого мисс Грейнджер застала врасплох, сдержанно кивнул в ответ, ожидая дальнейшей реплики волшебницы. Его глаза скользнули по платку на шее девушки. — Вы не могли бы, как разберётесь со всеми делами, заглянуть в мой кабинет. Я желаю, чтобы вы ознакомились с моими идеями.              Маркиз, не отрывая взора от Грейнджер, вдруг нахмурился, мысленно ища причины, почему ему не стоит соглашаться на предложение волшебницы, но после поднял подбородок, возвращая лицу обычную отрешённость.              — Постараюсь выкроить время перед тем, как прибудет герцог Реддл, — ровно произнёс Малфой, соглашаясь и тем самым вызывая у Гермионы ещё больше нетерпения и радости в глазах.              Ещё раз присев в небрежном поклоне, который, к слову, был не совсем уместен, но очень хорошо скрывал всплески возбуждения, что не позволяли волшебнице стоять смирно и сохранять зримое спокойствие, Гермиона развернулась и зашагала прямиком в библиотеку, спиной ощущая пристальный изучающий взгляд аристократа.              Удаляясь, Грейнджер в очередной раз заметила: его внимание ощущалось необычно. Гермиона понимала, что каждый раз, когда она находится среди людей, кто-то точно смотрит, наблюдает за ней, следит за каждым жестом, но это совершенно не чувствуется, ведь это обыденность, что сопровождает каждого без исключений. В этом внимании нет конечной цели.              Но взгляд Малфоя был другим — материальным, физическим, реальным. Грейнджер всегда чувствовала, когда он касался её, иногда мягко скользил, изучающе ощупывал, но чаще — кололся тысячью мелких ледяных шипов.              Заставляло задуматься и то, что, помимо красоты, в глазах смотрящего всегда была правда. Не замечать взоры других значит не наделять их той самой целью, без которой они незамеченными пролетают мимо. Гермиона сама неосознанно одаривала Малфоя той силой, что делало его взгляд столь осязаемым. Волшебница чувствовала его присутствие, его внимание каждой клеточкой своего небезразличия. И причин этому совершенно не находилось.              Зайдя в кабинет, волшебница с помощью заклинания распахнула окно, дабы проветрить комнату, что в её отсутствие оставалась закрытой. Дождливый запах наполнил душное пространство, тут же подхватив своим порывом краешек карты, висящей на стене. Звук капель дождя, звонко отбивающих мелодии о раму, смешался с размеренной дрожью пергамента. Пара мелких дождинок, ведомые осенним ветром, брызнули на щёки Гермионы, но она, так не любившая раньше непогоду, почему-то совсем не воспротивилась, а ещё ближе подошла к окну, наполняя грудь приятным свежим ароматом. Зажигать свечи было бы бессмысленно, так как они бы потухли от сквозняка, поэтому Гермиона не стала пытаться побороть полумрак, окрашивающий стены в мягкое серое свечение.              В ожидании светловолосого аристократа девушка, сев на подоконник, где было светлее всего, решила подготовить что-то более впечатляющее, чем просто набросок. Достав палочку, волшебница призвала с деревянных стеллажей мешок с кубиками. Трансфигурировав одну из фигурок в паровоз, а после превратив остальные в его вагоны, храня перед глазами воспоминание о любимой игрушке Эдварда, волшебница задумалась, как можно симпатичнее наградить получившуюся поделку буквами. В голове было несколько вариантов, но раздумья прервал спешный шаг, что приближался к кабинету.              Встрепенувшись, мисс Грейнджер бегло оглядела кабинет, удостоверившись, что нет ничего, что могло бы стать причиной неловкости и смущения, а также красиво разложила на широком подоконнике паровозик, поставив каждый из пяти наколдованных вагонов ровно по линии. Уловив последнюю секунду перед тем, как маркиз войдёт, девушка заправила за ухо выбившуюся из причёски прядь.              Малфой нанёс обещанный визит, не подозревая, что его ждало в кабинете. Его полный настороженности взгляд споро проскользнул по комнате, наконец достигнув подоконника, на котором восседала гувернантка в окружении пергаментов и детских игрушек. Оглядев рассыпанные кубики и деревянный поезд, подобный тому, что был подарен племяннику на один из праздников, лорд Малфой упёрся хрустальным взором в дочь барона.              — Благодарю вас за то, что пришли, — учтиво выдохнула Гермиона, постепенно свыкаясь с мыслью, что они с маркизом вновь находятся в одном помещении и им предстоит разговор. Её душу расслабляли игривые всполохи воодушевления, желания поделиться своими наработками и чувство владения ситуацией, ведь в отличие от прошлых диалогов в этот раз Гермиона была готова и знала, что ей говорить. — Прошу вас, присядьте.              Волшебница взмахнула рукой на кресло, стоящее за учительским бюро, не рискнув приглашать высокородного аристократа на подоконник рядом с собой. Подобная мысль поставить маркиза в неловкое положение хоть и казалась заманчивой, но всё ещё оставалась чересчур некультурной. Да и коль аристократ согласился бы, смущение бы скорее наполнило сердце мисс Грейнджер. Предательски алый румянец в планах не числился, а посему несуразную ситуацию надлежало бы избежать.              Маркиз, осознав, что аристократка не собирается покидать своё место, кратко кивнул и, достав из внутреннего кармана сюртука палочку, отлевитировал тяжёлое кресло поближе к подоконнику. Не сводя взгляда с волшебницы, он медленно сел. Немного смутившись своим пристальным наблюдением, Гермиона отвела глаза и с лёгкой улыбкой кивнула.              — Когда на днях я обратилась к вам за добрым советом, чтобы луч… — торопливо начала объясняться мисс Грейнджер, ощущая надобность не занимать много времени у занятого маркиза.              — Je sais, — спокойно произнёс Малфой, не слишком-то вежливо перебивая гувернантку. От первой произнесённой фразы, от этого негромкого, но твёрдого голоса, наполнившего тихую залу, что ранее слышала лишь женские и детские голоса, Гермиона на мгновение задохнулась. Даже в этой ситуации маркиз не мог не диктовать своих условий. — Я порекомендовал вам обратить внимание на игры. Вы хотели показать, что придумали?              — Oui, d’accord, — бросила Гермиона, устремляя свой взгляд на разработку и продумывая, с чего лучше начать. — Паровозик… Лорд Эдвард везде носит с собой паровозик, что вы подарили ему. Это его любимая игрушка. Сейчас мы изучаем алфавит и переходим к основам чтения. По правде сказать, Эдвард не в восторге от процесса, порой отвлекается. Я подумала, что если…              Маркиз Малфой с нескрываемым интересом в глазах внимательно слушал Гермиону, что не могло не сбивать с мысли, заставляя волшебницу произносить заготовленные слова более рвано и сбивчиво. Волнение не получить желаемую реакцию из-за своего негаданно появившегося волнения вызывало ещё больше переживаний и возможностей допустить ошибку.              Окончательно запутавшись в том, что следует донести далее, Гермиона решила, что будет более убедительной, если покажет то, о чём говорит. Подняв с деревянной поверхности свою палочку, девушка сотворила в воздухе пару символов и, придвинув паровоз ближе к краю, чтобы аристократу было лучше видно, аккуратно погрузила невесомые буковки в вагоны. Убедившись в том, что каждая искрящаяся магией фигурка заняла своё место, волшебница перевела взгляд на маркиза. Тот, наблюдая за колдовством, подался вперёд, задумчиво приложив длинные бледные пальцы к подбородку. Ему действительно было увлекательно следить за тем, что показывала ему мисс Грейнджер.              — И что вы задумали делать со всем этим? — тихо выдохнул Малфой, искренне интересуясь.              — Да-да, — сглотнула Гермиона, понимая, что воплотить желаемую сценку на деле гораздо сложнее, чем в мыслях. Приосанившись, девушка немного подёрнула плечами, сбрасывая с себя лишнее напряжение и настраиваясь на нужный лад. — Милорд…              Взмахнув палочкой, волшебница подняла в воздух одну из букв так, чтобы буква зависла перед лицом аристократа.              — C’est la lettre «A». Il est lu comme «э». Répétez après moi, «э», s’il vous plaît, — слегка приподняв подбородок, не выходя из своего амплуа учительницы, чуть громче прежнего произнесла Гермиона, с любопытством ожидая, поведётся ли сын герцога на её незамысловатую игру.              — Э, — тихий, едва дрогнувший сомнением голос смешался с шумом усилившегося дождя, непроизвольно вызывая на лице Гермионы игривую улыбку.              — Très bien, — похвалила своего ученика волшебница, возвращая магией букву на место и призывая следующий символ. — Ensuite, la lettre «R». Nous le lisons comme «р». Répétez.              — Р, — погружаясь в происходящее уже более уверенно отозвался юноша, глядя на лицо гувернантки.              — Excellemment. — Следующий символ взмыл вверх, покидая местечко в вагоне. — C’est la lettre «N «. Répétez, «н».              — Н, — Малфой с трудом сдерживал улыбку, и впервые в его глазах Гермиона видела что-то помимо мёрзлой задумчивости или жгучего раздражения. Ему и впрямь было весело, а по сероватым радужкам пробегали огоньки ответного лукавства.              — Parfait! La lettre «I» est lu comme «и», — довольная собой объявила Грейнджер и, чуть приподняв подбородок, испытующе посмотрела на маркиза.              Как только Малфой назвал последнюю из подготовленных к представлению букв, Гермиона вернула её обратно на место, а после магией расцепила вагоны, перемешав тем самым буквы между собой.              — Прочитайте ещё раз каждую из букв, а после составь… — всё тем же наставническим тоном начала объяснять следующее задание мисс Грейнджер, как была перебита твёрдым мужским голосом.              — «Дождь», — не скрывая улыбающегося взгляда, самодовольно объявил свою догадку аристократ, откидываясь на спинку кресло.              Да уж, разгадать детскую загадку не стало для него большим испытанием, однако выглядел он так, будто изобрёл заклятие от всех бед волшебного мира. Скорчив лицо гримасой недовольства, Гермиона, не сдержавшись запустила в маркиза любимым шутливым заклинанием сестры, которому её обучили ещё в детстве старшие братья.              — Акулео Модикум, impatient, — шепнула возмущённая волшебница, выпустив из палочки почти незаметную бледно-жёлтую искорку, что, попав на кисть не ожидавшего нападения ликующего Малфоя, вызвала на коже того лёгкий зуд. Воспользовавшись отвлечением маркиза на последствие заклинания, Гермиона продолжила. — Так вот, милорд, причитайте ещё раз каждую из букв, а после составьте вагоны в таком порядке, чтобы получилось слово.              — Если вы используете на моем племяннике подобные наказания, то я сомневаюсь в вашей компетентности, — с толикой укора и непривычной обиды в голосе произнёс лорд Малфой, потирая ужаленное место.              — Не беспокойтесь, подобные наказания я использую только на самых непослушных детях, — с притворной строгостью отчеканила Гермиона. Кончик палочки вновь показал на фигурки, занимающие подоконник. — Составьте вагоны, милорд.              — Tenace, — прошипел маркиз с той же интонацией, с которой Гермиона чуть ранее назвала его нетерпеливым, однако всё же поднялся с кресла и подошёл к злополучному составу.              Примостившись с той стороны от паровоза, которая не была занята гувернанткой, Малфой принялся менять вагоны местами. От сей внезапной близости дыхание Гермионы сбилось, а где-то под завязками внутреннего корсета неприятно закололо. Грейнджер никак не ожидала, что маркизу хватит наглости променять удобное кресло на ту поверхность, на которой не принято сидеть, если твои плечи украшает тяжкий груз высокого статуса. Волшебница сама дала светловолосому аристократу задание, однако была уверена, что маркиз выполнит его магическим способом.              Видимо не одна Гермиона желала поставить оппонента в неловкое положение.              Уже было совершенно неважно, руководила ли лордом Малфоем жажда мести за импровизированную игру, или он просто-напросто подошёл к решению задачи самым удобным для себя способом, не чураясь выглядеть неподобающе. Во главе важности находилось другое: перед глазами дочери барона стоял его портрет, нежно окутанный сероватым дождливым свечением, ещё ближе, чем тогда на поле, и всё это отзывалось у неё каким-то неизведанным доныне ощущением. Гермиона, дабы внешне никак не выдать своё волнение, сложила руки на груди и нахмурилась, показывая маркизу, с каким нетерпением ждёт, пока он выполнит задание.              Закончив, маркиз поднял светло-серый взор на гувернантку, однако та не поймала его взгляд, боясь увидеть в нём то, что заставит ночами мучиться в больших раздумьях. Хватало и того, как неспокойно билось сердце в груди.              — «Дождь», это было весьма предсказуемо, — с полуулыбкой выдохнул маркиз, демонстрируя учительнице правильно составленные вагоны. В миг его лицо стало более сосредоточенным, однако сохранило доброе расположение. — Я ценю ваш труд и ваши усилия. Надеюсь, это оценит и Эдвард.              — Если ваша идея сработает, то она убьёт сразу двух зайцев, — более резко, чем планировалось, ответила Гермиона, возвращая маркизу его же фразу. Как она и думала, если Малфой и соизволит произнести слова благодарности, то определённо побрезгует прямым «спасибо».              Малфой на мгновение задумался, а после сделал то, чего Гермиона даже не смела ожидать. Он рассмеялся. Рассмеялся искренне, низким бархатным смехом с едва различимой тёплой хрипотцой. Маркиз осознал закольцованность собственной реплики, мотив мисс Грейнджер провернуть с ним весь этот шутливый спектакль, а после красиво поставить точку его же словами. И это его впечатлило. Гермиона же была совсем растеряна.              — Каких же «зайцев»? — устремляя на собеседницу сверкающий коварным огоньком взгляд, протянул аристократ мелодичным, глубоким голосом, не оставляющим после себя равнодушных.              Не продумав заранее ответ на подобный вопрос, Гермиона, всё ещё находясь в неосознанном затуманенном состоянии, слегка улыбнулась и наклонила голову. Память подвела в очередной раз, не подсказав волшебнице ни одного складного варианта.              А когда взгляды волшебников под натиском возникшего молчания наконец соприкоснулись, Гермиона и вовсе забыла о поисках.              В дождевого цвета глазах было так много всего: благодарность за помощь и внимание к Эдварду, поддержка в каждом из возможных решений, отблески уже затихшего смеха, уважение, граничащее с необъяснимым благоговением, нота серьёзности, что была продиктована попытками удержать образ, а также вереск. Целое поле белых соцветий, что тонуло в ледяных потоках дождевой воды, увядая и каждый раз возрождаясь, зацветая вновь.              Его взгляд смотрел прямо на неё, сквозь каждую из защитных оболочек, туда, где спрятаны все самые сокровенные чувства и мысли. И юноша не отворачивался, ничего не выпытывал, не раздражался и не перечил, не натягивал привычные маски. Аристократ просто смотрел. Так, будто больше всего нуждался в этом молчании. Так, будто одним взглядом хотел рассказать Гермионе всё то, что не получалось словами. И волшебница понимала, улавливала немые посылы, что отпечатывались на каждой крупице сознания, заполоняя душу напоминаниями, которые невозможно будет стереть или переписать.              — Драко, — грубый мужской голос заставил Гермиону вздрогнуть и в накатывающем страхе отвернуться от аристократа, на ходу сбрасывая негу тепла, которым укутал её взгляд серых глаз. — Вам несказанно повезло, что это всего лишь я.              Его Светлость герцог Реддл стоял в проходе будто коршун, что, прежде чем поглотить добычу, решил для начала вдоволь насладиться животным ужасом жертвы. Его жёсткий взгляд резко перемещался с лица воспитанника на лицо гувернантки и обратно в ожидании объяснений. Гермиона упустила тот момент, как правая рука королевы успел пройти по библиотеке и застигнуть их с маркизом врасплох. Она всегда была осторожной. Она должна была услышать его шаги. Всегда ведь слышала.              — Ваша Светлость… Всё совершенно не так, как могло показаться на первый взгляд!.. — залепетала Гермиона, в мгновение ока вскакивая с подоконника и сбивая пышной юбкой часть кубиков, которым ещё не суждено было превратиться в вагоны. — Я объясню, что произошло, и вы уверитесь, что вам лишь показалось…              Прикусив губу, волшебница резко остановилась, понимая, что подобными оправданиями лишь ещё больше навлекает на себя и Малфоя подозрения. Виноватые глаза скользнули по тёмному расшитому сюртуку герцога, отчаянно цепляясь за неподходящий к повседневным одеждам массивный рубиновый кулон, что неизменно украшал грудь аристократа, даже когда не было в нём необходимости. В другое время Гермиона лишь удивлялась этой необъяснимой страсти лорда Реддла носить драгоценности даже днём, но сейчас была ей крайне благодарна. Сконцентрировав тревожный бегающий взгляд на ярком камне, мисс Грейнджер постепенно выровняла дыхание и совладала с дрожащими от внезапного вторжения руками.              Маркиз, резко поднявшийся с подоконника почти одновременно с дочерью барона, справился с чувствами гораздо быстрее. Ему возникшее затруднение не показалось столь ужасающим, а может юноша и вовсе не видел в их с Гермионой немом диалоге ничего из того, что выдумала себе волшебница. Натянув на лицо холодное безразличие, светловолосый аристократ подошёл к наставнику, не роняя ни одного взгляда в сторону онемевшей гувернантки.              — Я уведомил вас, что перед началом занятия навещу мисс Грейнджер, дабы справиться о результатах Эдварда, — ровным, непроницаемым голосом, в котором не осталось ни грамма услышанного минутами ранее лукавства, отчеканил Малфой. — Мы обсуждали его успехи.              — После вашего совместного побега из поместья, эта отговорка прозвучит для герцога Люциуса исключительно неправдоподобно. — Герцог Реддл поднял указательный палец и пригрозил им в сторону маркиза, что отвёл бушующий раздражением взгляд в сторону.              У Гермионы, что только-только совладала с собой, всё рухнуло вниз. Герцог Реддл знал. Он знал о том, что безрассудно натворила Гермиона. В его властных руках была правда, о которой герцог непременно расскажет всем, приправив теми подробностями, что будут ему более выгодны. Гермионе не избежать скандала. Дыхание вновь сбилось, увлекая волшебницу в пучину паники, страха и стыда. Она уже не старалась держать стан, горестно понимая, что ничего не станет прежним.              А вдруг герцог Реддл сохранит увиденное в тайне? Он ведь так близок с Драко. Он не предаст доверие своего воспитанника, ведь не зря маркиз считает своего учителя одним из самых благороднейших волшебников. Герцог Реддл не раз выручал Гермиону, позволив той незамеченной уйти от лорда Снейпа, не становиться частью напряжённого диалога между ним, герцогом Малфоем и его сыном.              На горизонте появилась надежда на то, что всё ограничится лишь порицанием маркиза Малфоя и советом больше не устраивать подобных компрометирующих встреч.              Но это было ещё не дно пучины.              — Отец знает. — Драко сверкнул взглядом в сторону гувернантки, окончательно разбив все те уступы, за которые ещё была возможность ухватиться.              Двух слов, наполненных только ей понятными нотами самобичевания, хватило для того, чтобы Гермиона поняла неотвратимость последствий собственной ведомости. Малфой не извинялся, но чувствовал вину. Картинка начала складываться, обрезая душу острыми краями: раздражительность Люциуса, его частые препирания с сыном, диалог в гостиной, когда маркиз играл на фортепиано, попытки Драко Малфоя избегать всяческого общения. Его Светлость знал.              — После всего, что отец сказал тебе, ты не следуешь моим советам, продолжая провоцировать его на ответ. Это твой выбор, и я приму его, — обращаясь к воспитаннику, твёрдо произнёс герцог Реддл. В его негромком тоне волшебница почувствовала сочувствие и поддержку. Она была уверена, что именно в этом нуждался Малфой. Нуждалась и она сама. — Впредь будьте осмотрительны.              — Вы всегда на моей стороне, а не на стороне отца, — утвердительно произнёс молодой лорд и благодарно склонил голову.              — Кто-то же должен. — Его Светлость Реддл тепло улыбнулся и, проведя ладонью по спине юноши, подтолкнул того к выходу.              Перед тем, как покинуть кабинет, герцог кивнул расстроенной Гермионе, что, забыв про правила этикета, стояла, бессильно облокотившись бедром на бюро и крепко обхватив себя ладонями. Ожидая презрения к себе, девушка не увидела в выражении лица чиновника ничего кроме немого лояльного понимания.              Следующий час прошёл в попытках разложить по полочкам свалившиеся на голову удручающие факты. Гермиона, вернув кресло, придвинутое к окну, обратно к бюро, села и раскрыла перед собой свой «реквием». Соцветие вереска вновь привлекло к себе внимание аристократки. Сухой стебель коснулся холодных пальцев.              Его Светлость узнал о том, что она сопровождала его сына на вересковое поле, нарушая кодекс чести.              Он не излил свой гнев на Гермиону, а попытался повлиять на маркиза.              Молодой лорд принял решение свести всё общение с волшебницей на нет, в чём ему помешала Гермиона, желающая получить причитающуюся благодарность, а после попросить совета.              Маркиз пришёл ей на помощь, прекрасно понимая, что отец будет взбешён, узнав об этом.              А после согласился на встречу, хоть в этом и не было необходимости, особенно при условии стремлений держаться от гувернантки подальше.              Маркиз Малфой не умел говорить «спасибо», но возвращал долги, несмотря на возможный ущерб для себя.              В их сегодняшнем диалоге не было никакого подтекста. Никакой недозволенности. Ничего из того, что мог заметить герцог Реддл.              Маркиз Малфой просто помог, не вкладывая в это никакого скрытого умысла, никаких чувств.              Её же реакция была вызвана лишь её неопытностью, глупостью и чувствительностью.                     Чем дольше Гермиона, трепетно разделяя одно умозаключение от другого, наводила порядок в мыслях, нервно крутя в пальцах волшебный цветок, тем больше хрупких лепестков осыпались крошкой на гладкую поверхность стола.                     А ещё у Драко Малфоя были удивительные глаза.