Спасительное тепло твоей ладони

На входе в штаб Ордо Фавониус Дилюка поприветствовали рыцари и в привычном жесте отдали честь, в ответ на что Рагнвиндр только что-то недовольно буркнул себе под нос, чего рыцари не услышали. Он, постучав, вошёл в кабинет действующего магистра. Та подняла глаза на него, когда услышала звук отворившейся двери. Снова заработалась так, что не замечала ничего вокруг, даже стука в дверь. — Здравствуйте, господин Дилюк, — поприветствовала она его. — Что-то случилось? — Случилось, — сразу начал Рагнвиндр, только подойдя к её столу. — Это связано с Кэйей? — сразу догадалась Джинн. — Он почти ничего не помнит. — Ох… — забеспокоилась она, тяжело вздохнув. — Плохо дело… Что он помнит? — Своё имя, меня и то, как он пытался уйти из жизни, — не стал умалчивать Дилюк, выпалив всё сразу. — В таком случае… Я могу переговориться с Альбедо, может, ему известно, что делать с такими случаями потери памяти. — Благодарю, — Рагнвиндр уже повернулся к двери, собираясь уходить. Он терпеть не мог находиться в штабе ордена, однако при нынешних обстоятельствах ему приходилось здесь бывать. — Постойте, — остановила его Джинн, — разве это всё? — Всё. Мне нечего больше говорить. Буду ждать ответа от Альбедо, — Дилюк потянулся к ручке двери. — Раз Кэйа помнит Вас, помогите ему вспомнить хотя бы что-то. Я уверена, что эта попытка обернётся успехом, — с надеждой тихо сказала магистр. — И чем я ещё могу ему помочь? — Дилюк сжал ручку двери так крепко, что казалось, что он вот-вот её вырвет. — Я уже сделал всё, что мог. — Вы всё ещё дороги ему, господин Дилюк, как бы этот факт Вас не раздражал и не расстраивал. Он помнит Вас наравне с собственным именем, разве это пустой звук для Вас? — разочарованно вздохнула Джинн, уже, казалось, смирившись с отказом, и намереваясь вернуться к работе. — Я постараюсь, — процедил он сквозь зубы, покинул кабинет и с силой захлопнул за собой дверь. «Когда-нибудь это всё доведёт меня до белого каления».

***

Дилюк вернулся на винокурню, где его у порога встретила обеспокоенная Аделинда. — Мастер Дилюк, рада, что Вы так скоро вернулись, — чуть помявшись, начала она, — Сэр Кэйа… — Живой? — лишь спросил Рагнвиндр, в ответ на что получил кивок. — Вот и славно. — Но… — Я буду в своём кабинете. Я занят. Он не хотел быть таким холодным и чёрствым. Не хотел. Но иначе не получалось. Слова сами слетали с языка, и он толком не успевал их обдумать. А позже следовал стыд. Ведь он сам согласился помочь, а значит, должен был делать всё возможное, не отходя ни на шаг. И вот вчера Кэйа сорвался спустя несколько лет. Десятки, если не сотни его «прости» сквозь слёзы — Дилюк никогда не забудет это. Было больно за этим наблюдать. Словно это он сам вымаливал прощение. Неужели Кэйа копил в себе эти эмоции всё это время? Тогда было сказано слишком много добрых слов. Больше он себе такого не позволит. Нельзя. Это слабость. — Послушайте, пожалуйста! — Ну? — раздражённо вздохнул Дилюк, сложив руки на груди. — Сэр Кэйа дважды падал в обморок за несколько часов Вашего отсутствия. — В чём причина? — безэмоционально спросил Дилюк. Безусловно, он беспокоился, однако не мог позволить того, чтобы это кто-то увидел. Он годами выстраивал глухую стену между собой и Альберихом, и теперь её не так просто разбить. Дилюк не из тех, чьи убеждения начинают шататься от одного лишь дуновения ветерка. — Я не знаю. Я пыталась узнать, что последнее он делал и что чувствовал перед тем, как потерять сознание, но он только отмахивается и молчит. Спросите у него сами. Дилюк ничего не ответил. Он только поправил воротник сюртука, подтянул перчатки, которые так и норовили слезть с его рук особенно тогда, когда он от раздражения сжимал кулаки, и поднялся на второй этаж в свой кабинет, хлопнув дверью. Сел за своё рабочее место. По столу было вновь раскидано множество бумаг, которые принёс Эльзер: казалось, что эти документы никогда не закончатся. Такое чувство, будто он стоит в лабиринте, где вместо стен листы с текстами от поставщиков. Плевать в потолок Дилюк не любил. Время — это слишком дорогой ресурс, который ничем не восполнить, а если оно будет утеряно, то будешь корить себя за это до конца жизни. Он, почему-то, последнее время чувствовал себя очень уставшим. Взгляд упал на одну из полок, что были прибиты к стене неподалёку от стола — чтобы дотянуться, нужно лишь со стула встать. На ней стояла рамка, отвёрнутая к стене. Дилюк знал, что за фотография в ней была. И отвёрнута рамка была не просто так. Это была очень старая фотография. И Дилюк прекрасно помнил тот день, когда она была сделана. Тогда Кэйа только недавно оказался принятым в его семью. Поначалу он был очень стеснительным, ни на шаг не отходил от отца Дилюка, Крепуса, и почему-то боялся и сторонился самого Дилюка. Он честно пытался сблизиться с Альберихом — всё-таки, он теперь жил с ними. Но тот лишь бросал в ответ что-то быстрое и непонятное, после убегал или в другую комнату, или на улицу. Однажды, после общего застолья, отец Дилюка предложил сделать совместную фотографию. Крепус долго настраивал фотоаппарат, а Дилюк тем временем ловил Кэйю по всему особняку. В конце-концов, поймав того за руку, он, встречая сопротивление — Кэйа хватался за всё что угодно, будь то дверные проёмы или углы стен — всё-таки дотащил его до комнаты, где их ждал отец. Крепус встал позади них, пригнув колени, чтобы быть примерно на одном уровне с Дилюком и Кэйей. Альберих всё пытался улизнуть, не попасть в кадр, однако Дилюк сжимал его запястье, а Крепус придерживал за плечо. Кэйа из безысходности натянул улыбку, чтобы не выделяться с общего плана фотографии своим недовольным лицом. Дилюк, оторвавшись от этих тёплых воспоминаний, привстал со стула и взял рамку в руки. Стекло разбито. А фотографии уже не вернуть прежний вид. Оторван кусочек. Тот кусочек, та треть, где был запечатлён Кэйа. Только в самом низу фотографии осталась видна его рука, которую Дилюк сжимает в своей, не давая убежать. Улыбается Дилюк, улыбается его отец, а фотография никогда уже не будет полной и прежней. В тот день, когда Альберих вывалил своё горе на душу Рагнвиндра, он просто сорвался, не зная, что делать, что чувствовать, и ничего лучше того, как направить на брата оружие, ему в голову не пришло. Теперь Дилюк понимал, что точно поступил неправильно. Однако прошлое не стереть, из песни слов не выкинешь. Тогда Дилюк, вернувшись в особняк, первым делом в порыве гнева сначала разбил рамку с фотографией, а затем достал её оттуда и оторвал кусок. Оторванный фрагмент тут же пеплом распался в его руках. Рагнвиндр тряхнул головой, отгоняя лишние мысли. Они только нагоняли тоску. Иногда ему хотелось абстрагироваться от внешнего мира. Просто чтобы почувствовать покой и умиротворение, потерянные ещё давно. От работы его отвлёк стук. Громкий, назойливый, постоянный. Что-то било по стене, да с такой силой, что вещи на полках ходили ходуном. Но ведь в той комнате… Дилюк не счёл нужным сразу нестись в комнату. В конце-концов, Кэйа — взрослый человек, который сам решит, что и как ему делать. Однако факт наличия у него суицидальных мыслей свидетельствовал об обратном. И всё же нужно было зайти. По крайней мере, заглянуть туда, увидеть, чем он там занимается. Кэйа сидел на полу, уперевшись руками и лбом в стену. Он не издавал ни единого звука, почти не двигался, только плечи дрожали. Кажется, причина стука ясна. — Что здесь происходит? — едва выдавил из себя Дилюк, чуть заикаясь между словами, стоя в дверном проёме и не делая ни шагу в комнату, ни назад. Кэйа резко вздрогнул и повернул голову в сторону двери. В глазах возникло выражение страха, такого, будто ему сейчас придётся в одиночку сражаться целой сотней Крио магов Бездны. Но первым, что обратило на себя внимание Дилюка, были далеко не глаза, а что-то немного выше. Верхняя часть лба была сбита в кровь, и по лицу Альбериха стекало несколько небольших алых капель. — Ты бился головой об стену? — ответ на этот вопрос был очевиден, однако Дилюк ни единого слова от Кэйи не услышал. Тот только снова отвернулся к стене, оперевшись на неё лбом, и опустил руки. — Люк… — прошептал Кэйа. Он называл его так раньше, в детстве, когда между ними были лишь доверие и бесконечная привязанность, когда они в ночной час читали друг другу сказки, если кто-то из них не мог уснуть, когда плескались в реке, и когда один метал водяные брызги под возмущённые вскрики другого. — Не называй меня так, — снова, будто против своей воли, ответил Дилюк. — Ты ведь говорил, что простил меня? Слова словно ножом прошлись по сердцу. Он остыл, он понял свои ошибки, он простил. Он говорил это. Но ничего ласкового и поддерживающего Кэйе он сказать не может. Подкатывает ком к горлу, дыхание сбивается, мысли тонут в самых тяжёлых для Дилюка воспоминаниях. Только он начинает говорить с Альберихом, он будто видит в нём всю ложь, что он нёс всё это время, видит в нём угрозу, ибо тот не определился, кого ему выбирать. В ответ Дилюк снова промолчал. Он вышел из комнаты, вскоре вернувшись с какой-то небольшой баночкой, внутри которой была белая мазь. Рагнвиндр взял Кэйю под локоть и оттащил от стены. Альберих попытался оттолкнуть руку Дилюка, но его хватка была крепче, чем могло на первый взгляд показаться. Всё же, Дилюк владеет тяжёлым двуручным мечом, а Кэйа только одноручным. Ловкости у него побольше, только она не сильно поможет тогда, когда уже схватили. «В кого ты такой упрямый пошёл», — думал Дилюк, пока тащил Кэйю за руку к кровати, чтобы тот на неё сел. Дилюк открыл баночку, и оттуда сразу словно выстрелил резкий запах каких-то трав, что ударил в нос с такой силой, что, казалось, в глазах потемнеет. Он набрал немного на палец и попытался нанести на разбитый лоб Альбериха, но тот начал вертеть головой. Кэйа морщился от сильного запаха. — Я знаю, что пахнет плохо, но это поможет ссадине быстрее зажить, — говорил Дилюк с упрёком, глядя на Кэйю как на балующегося маленького ребёнка. — И зачем ты это делал? — спросил он, когда Альберих уже наконец дал к себе притронуться. Но он молчал. Даже в лице не изменился. Будто и не слышал ни единого слова. Дилюк повторил: «Зачем ты это делал?» — но ответа снова не услышал. Ссадина занимала почти всю верхнюю часть лба, заходя за линию роста волос. На стене остался небольшой отпечаток крови. — Дурак ты, — Дилюк убрал баночку на прикроватный столик. — И даже не пытайся стереть мазь. Альберих в ответ кивнул, уставившись на пятно крови на стене. Оно было не так заметно, но, приглядевшись, его можно было увидеть. — Прости, — бросил Кэйа, всё так же глядя в одну точку. Дилюк быстрыми шагами покинул комнату, тихо прикрыв за собой дверь. Альберих даже не взглянул в его сторону. Он не понимал. Память начинала понемногу восстанавливаться, однако Кэйа совсем этому не радовался. Бывало, лежит он в кровати, почти с головой укрывшись одеялом и пытаясь уснуть, как вдруг в голове неожиданно всплывает какое-то воспоминание. Создавалось ощущение, будто он проживал это событие вновь. Он не понимал, почему появляются только плохие воспоминания. Это всегда так память восстанавливается, или просто в его жизни было настолько мало чего-то хорошего, тёплого и светлого? Кажется, воспоминания должны вызывать теплоту в душе, окрылять надеждой на то, что дальше будет лучше, а не проходиться сотней лезвий по сердцу, вызывая такой силы боль, что слёзы из глаз реками струятся. Отчаяние накрывало волной, а при попытке вдохнуть воздух лёгкие заполняло до мерзости странное чувство, словно наизнанку выворачивало. И никак больше это чувство и не опишешь. Боль, отвращение к себе, отчаяние — вот, что наполняет его в такие моменты. Тогда Кэйа что-то вспомнил. Что-то, что заставило слёзы вновь хлынуть из голубых глаз, застилая собой всё вокруг и не давая ничего увидеть. Он не хотел это помнить. Это больно. Прошлое — больно, настоящее — больно, а будущее? Определённо, тоже. Когда он только вернулся в сознание, он чувствовал ту беззаботность, что давно позабыл. На душе было тепло и легко, ничего не лежало тяжким грузом на плечах, придавливая к земле. Но потом он увидел Дилюка, и одно из воспоминаний вернулось. А сегодня — то, что было причиной последних его слёз — вернулись образ родного отца и воспоминания о доме, что ему в тот день пришлось оставить. «Лжец» — его пожизненное клеймо, которое никто, кроме одного человека, никогда не видел. Лучше ничего не помнить и прожить жизнь дурачком, чем находиться в вечных скитаниях души без спокойного пристанища, где можно ни о чём не думать, расслабляться и, наконец, жить. Он не жил — он существовал. И тогда, в порыве чувств, не уделяя внимания тому, что может произойти потом, он, покачиваясь от бессилия, встал с кровати, сел у стены и, уперевшись в неё руками, начал биться головой. Он знает, что это глупое решение, которое кроме головной боли ему ничего не принесёт. Но у него была цель, он знал, зачем он это делал. Это давало хоть какую-то надежду на повторную потерю памяти. Физическую боль пережить проще — раны затянутся. А вот та боль, что разъедает изнутри, останется навсегда, и что бы он не делал, к кому бы не шёл — ничего не меняется. Он ещё давно потерял всякую надежду на счастье. Ссадина неприятно пощипывала, но было бы хуже, если бы не мазь. Она точно оказывала какое-то обезболивающее действие и, по словам Дилюка, должна была помочь ране зажить быстрее и без шрамов. Шрамы… Ещё одно напоминание о прошлом. Какие-то могли быть получены в битвах, какие-то по глупости или по неосторожности, а какие-то — во время веселья. Кэйа взглянул на своё колено: почему-то он был одет в шорты, и теперь он мог без проблем туда посмотреть. Там красовался довольно большой кривой шрам, который сильно выделялся на коже. Вообще, такие отметины для Альбериха были редкостью: обычно он избегал ранений в битвах. В основном, все были из детства. Он долго рассматривал эту светлую полосу на колене, и тут он снова вспомнил. Наконец-то что-то хорошее материализовалось в его памяти. Впервые за долгое время его лицо скрасила искренняя улыбка, которая, к сожалению, быстро пропала. Он вспомнил, откуда у него этот шрам. Это было давно. Тогда они с Дилюком дурачились и бегали где-то недалеко от винокурни, пока отец был занят работой. Кэйа упал на какой-то камень, сильно порезав колено. А Дилюк испугался так, что закричал и заплакал, а потом потащил Альбериха к отцу, пытаясь вытереть тому кровь с ноги каким-то листком, сорванным возле тропинки. Когда рана зажила, Дилюк ещё долго с наигранной злостью смотрел на Кэйю, когда он начинал «слишком много» и «не слишком аккуратно» бегать. Но он улыбнулся вновь. Слабо, едва приподняв уголки рта, иначе начинали болеть щёки. Он прикрыл глаза, пытаясь раствориться в этом, пока единственном, хорошем, приносящем комфорт и спокойствие воспоминании. Беспокойство на душе неожиданно стихало. Правда, потом оно хлынет с новой силой, когда Кэйа выйдет из мирка прошлого и осознает, что те времена не суждено вернуть. Он повернулся, выглянул в окно. Несколько тёплых лучей проникали сквозь небольшую щель между штор. Он протянул руку и раздвинул их, открыв себе полный вид наружу. Солнце вмиг залило комнату светом, на секунду ослепив Альбериха, и тот сначала закрыл глаза, а потом стал быстро-быстро моргать, пытаясь привыкнуть к яркому свету. Потом он взглянул на небо. Оно было нежно-голубого цвета, и по нему мирно плыли несколько облаков, которые лишь изредка могли на пару минут закрыть собой солнце. Трава едва заметно колыхалась под слабые дуновения ветра. Где-то чуть дальше текла река, что брала своё начало на Драконьем хребте. Вода в ней всегда была холодной. С каждым днём, с каждым часом память возвращалась быстрее. Особенно тогда, когда он видел что-то, связанное с определённым моментом. Быстрое восстановление должно радовать?.. Почему-то он вспомнил вечера в таверне. Наверное, само его местонахождение — винокурня — напомнило ему об этом. Он предпочитал находиться среди людей. А народ, в ответ на это, любил его ещё больше. Правда, люди быстро надоедали. Он знал по имени каждого. Общался со всеми подряд, делил с кем-то бутылку. Кэйа, благодаря своей обаятельности, мог за считанные часы выведать почти всю информацию о человеке, да так, что тот потом задавался вопросом: «А зачем я всё это рассказал?» — а вот о Кэйе он не узнавал почти ничего нового. У него взрывной характер — да. Он любит импровизировать — конечно. Он наслаждается моментами в битвах, когда сложные обстоятельства заставляют его принять сложное решение, и он обожает видеть колебания в глазах своих товарищей, прежде чем они ринутся в бой вслед за своим капитаном — безусловно. Однако своё прошлое Альберих скрывал очень тщательно. Оно слишком хорошо могло показать всем вокруг все его слабости. Он шутил, он смеялся. Он сбегал от своей тяжкой реальности. Тяжесть вины он пронесёт через всю жизнь. Глаз Бога был дарован ему за это. Разве не все имеют право на счастливую жизнь и свободу, особенно в Мондштадте? Все твердят о том, что человека ничего не ограничивает. Что даже отсутствие контроля над стихиями не ставит никаких рамок — в конце-концов, благодаря своим стараниям эту способность можно получить. И Кэйа получил. Но он чувствовал себя загнанным в угол. Ему страшно. Если вдруг на него падёт выбор — к кому ему нужно примкнуть? Он закрыл лицо руками, потёр глаза. Он снова чувствовал невероятное бессилие. Кажется, от таких мыслей ему становится хуже. Не только морально, но и физически. Если бы ему сейчас принесли еду, то он бы с ней не справился. Кэйа откинулся назад, вновь укладываясь на кровать. Почему-то хотелось уснуть и никогда больше не просыпаться. Исчезнуть.

***

В окно несколько раз клювом постучала птица. Голубь. К его спинке было прикреплено что-то вроде маленькой сумки. Дилюк, недолго думая, открыл окно и впустил его. Он уже знал, кто ему прислал письмо. Единственное, удивился — так быстро? Но это только радовало. Он достал плотно сложенное письмо, а голубь так и продолжил сидеть на подоконнике, склонив головку набок. Это было письмо от Альбедо. Написано было в его обычной манере: аккуратным, но очень мелким почерком — чтобы разобрать слова, нужно было долго вглядываться в строки и щуриться. «Магистр передала мне информацию о состоянии капитана. Я постарался написать ответ как можно быстрее, основываясь на предыдущих моих исследованиях. По полученным данным, восстановление будет происходить скачками — ему в любой момент может стать как хуже, так и лучше. В последнем случае не стоит сильно расслабляться и предоставлять его самому себе. Запасы сил сейчас у него крайне малы, а потому он их быстро израсходует. Полная потеря сил может повлечь за собой летальный исход. Некоторые навыки могут быть частично или даже полностью утрачены. Но память к нему должна вернуться быстро. Посоветовавшись с Барбарой, я сделал заключение, с которым она потом согласилась — Кэйе необходим отдых. Минимальная физическая активность. Если сможете, то обеспечьте эмоциональную стабильность. Пришлите мне отчёт о его состоянии» Звучит неутешительно. Дилюк быстро взял какой-то листок, взял в руку перо и стал быстро писать то, о чём попросил Альбедо. Он не умолчал ни о чём, даже о сегодняшнем событии — и так ясно, что на роль сиделки он не годится. Когда он закончил писать, он сложил листок и аккуратно положил его туда, где раньше было письмо Альбедо. Затем, когда щёлкнул замочек, закрывающий маленькую сумку, голубь вспорхнул, тут же улетев в сторону Мондштадта. Уже совсем скоро начнёт смеркаться. Небо окрасится в нежно-розовый, переходящий в фиолетовый, солнце зайдёт за горизонт. Потом наступит ночь. А по ночам Дилюк занимал свой пост на защите города. И пусть ему не нравилось его прозвище, он считал его глупым, но в людские головы ничего другого уже не вбить. Он поручил Аделинде приглядывать за Кэйей, а сам направился в Мондштадт. Тёплый ветер дул в лицо, откидывая назад алые пряди. Как хорошо было находиться на свежем воздухе. А ещё лучше, если бы в такие минуты не нужно было нагружаться тяжкими думами о всяком неизвестном. Такая у него привычка — продумывать всё события на несколько шагов вперёд. Дилюк — прекрасный стратег. Он редко попадает в какие-либо передряги именно потому, что обдумывает каждый свой шаг. Годы, проведённые вне города даже без глаза Бога, в огне закалили его волю, он стал настоящим воином. Только привык он действовать в одиночку. Потому единственная его слабость — люди. А сейчас на его плечи свалилась ещё более тяжёлая ноша. Ну разве Кэйа — человек? Это пороховая бочка. Одно неверное движение — и всё вокруг разлетится в пух и прах, камня на камне не останется. У него взрывной характер, ровно такой же, как и вкус знаменитой в Мондштадте Полуденной смерти. А теперь Дилюк вынужден, мало того, сутками находиться в одном здании с этой бомбой замедленного действия, так ещё и за ней приглядывать, чтобы не потух фитиль. Когда-нибудь он разразится тем, что сдерживал годами — это и будет взрыв. Но это будет потом. Обязательно не будет. И всё же, он человек. Такой же, как и все. Первым делом Дилюк посетил таверну. Зашёл проверить, как идут дела. Каждый раз, как он заходил туда, посетители резко замолкали, а потом начинали переглядываться и шептаться, но Рагнвиндр на это внимания не обращал — привык. Он знал, что никто не посмеет ничего плохого сказать за его спиной, и этого ему было достаточно. Репутация у него безупречная, бояться нечего. Никто и ничто не сможет её омрачить. Далее следовало патрулирование городских улиц. Снаружи уже никого не было — все разошлись по домам, час поздний. Так и получалось. Рыцари ордена защищали Мондштадт днём, а отважный Полуночный герой — в тёмное время суток, когда даже его яркие, словно пламя, волосы и глаза было не различить в обволакивающем ночном мраке. Ночь прошла спокойно. Дилюк ни разу не обнажил оружие за все эти часы. С чистой совестью он возвращался на винокурню. Окно спальни было открыто. Это немного напрягло Рагнвиндра, но он тут же себя успокоил: «Возможно, он просто решил проветрить помещение». Дилюк замер перед дверью в комнату. Снова, как в тот, раз, когда Кэйа был ещё при соборе. Почему-то именно сейчас в его голове закружились мысли, словно ураган. Он знал, что оба они виноваты. И себя считал виноватым в большей степени. Прошли годы. Было много времени подумать о произошедшем. Он сделал выводы. Кэйа не мог привести отряд раньше, у него не было информации о происходящем. Кэйа тоже человек, у него есть чувства, у него есть предел терпения. Он ждал почти десяток лет, прежде чем открыть правду. Каждый из них считал себя крайним. Кэйа считал виноватым только себя, Дилюк — себя. Ожидаемо. Владельцы Пиро глаза Бога — крайне активные люди, которые ради своей цели хоть жизнь отдадут. Таким был раньше и Дилюк: он веселился, хохотал, что было сил, его пыл было ничем не остудить. А потом всё резко изменилось и пошло под откос. Ему стыдно. Он ведь мог сдержаться в тот миг, и сейчас всё бы было хорошо. Он был бы таким же счастливым и беззаботным, как и раньше, он бы не стыдился своих эмоций и слов. Он бы доверял людям. В жизни бывает всякое, и не всегда нужно хвататься за клинок. Он ведь давал себе слово. Дилюк и Кэйа — братья по оружию, они всегда шли вместе, наравне, друг другу помогали и как один стоял горой за другого, так другой стоял за первого. Кажется, будь они вместе сейчас, перед ними был бы такой огромный список возможностей, столько различных дорог, столько счастья… но всё потеряно. В один миг, когда между ними вспыхнуло пламя, что разгоралось с каждой секундой, всё распалось на осколки. Почему он стал таким? Таким холодным, хоть его стихией был огонь; таким чёрствым, хотя в душе он оставался всё таким же, как и много лет назад? Он не знает. Справедливость — вот что его ведёт. Он будет безжалостен до самого конца, пока к его ногам не падут отрубленные головы тех, кто нарушает мировой порядок. Только у всех своё понятие справедливости. Не было, нет и никогда не будет единого для всех. Есть закон, а есть личное чувство справедливости, которое отдельно заложено во все людские разумы. Он попытался улыбнуться. Он настолько редко это делал, что ему казалось, что он забыл, как это делается. Губы дрожали, уголки рта чуть приподнялись и тут же вернулись в своё прежнее положение. Причины радоваться сейчас не было. Было такое чувство, будто скулы сводит судорогой при попытке натянуть маску радости. Истинное счастье выглядит совсем по-другому на человеческом лице. «Улыбаются» ещё и глаза. В них загораются искры, они блестят, в них пляшут огни фейерверков так же ярко, как и тёмной ночью. А без этого улыбка кажется безэмоциональной, натянутой, иногда даже безумной и страшной — будто у маньяка. «Разве мы не были слишком молоды для этого?» От бурного потока мыслей начинало звенеть в ушах, по спине забегали мурашки. Он медленным движением поднёс руку к дверной ручке, нерешительно её обхватив. Наверное, сейчас он должен был уже наконец зайти внутрь, однако сотни нерешённых вопросов держали его, не давая и рукой двинуть. — Господин Дилюк, всё в порядке? — услышал он голос Аделинды за своей спиной. — Вы уже давно стоите здесь. — В порядке, — коротко ответил Дилюк, в то же мгновение оторвав руку от двери. Он быстрыми шагами ушёл в свой кабинет, случайно плечом задев горничную, и опять хлопнул дверью. Аделинда всегда приходила раньше других двух горничных, но Дилюк не ожидал, что первым делом она пойдёт туда, на второй этаж. Так ещё и какое-то время постоит за его спиной, как бы подглядывая за ним, хотя делать этого не должна была. Слишком уж она была любопытной. Он ударил кулаком по столу, затем опёрся на него руками, стеклянным взглядом смотря куда-то в окно. Но он отнюдь не наслаждался видом. В такие моменты даже Дилюк мог потерять контроль над стихией, но пока он держался. Он быстро теряет терпение. Когда оно вот-вот закончится, воздух вокруг накаляется, становится невыносимо жарко, и причину такого изменения температуры можно понять по одному его взгляду — будто пытается зрительно поджарить того, кто стал тем, кто отбирает его драгоценное время, и при этом Рагнвиндр стискивает что-то в руках, будь то бокал или любой другой предмет, а когда руки были пустыми, он сжимал кулаки настолько сильно, что казалось, что ногти до крови вопьются в кожу, даже несмотря на то, что он носит плотные перчатки. Он присел на пол, хотя в буквально в метре от него находилось мягкое кресло, а в двух — уютный диван. Но нет. Почему-то, сидя на полу, думать было легче. Может, это так отрезвлял небольшой холодок, исходивший снизу? Он устал лгать самому себе. Кэйа всё ещё ему дорог, несмотря ни на что. Это единственный человек, кто остался близким ему даже спустя многие годы. Та ваза, которую Альберих ему подарил — Дилюку бессмысленно утверждать, что этот подарок для него ничего не значит. Она не вписывается в интерьер, но ему всё равно. И хоть Дилюк — честный и благородный человек, на которого всегда можно положиться, есть тот, кому он вечно врёт — самому себе. Со стороны могло показаться, что устои его непоколебимы, что он словно высокая и прочная стена. Однако это лишь оболочка — твёрдая, сухая, холодная. А внутри — звонкий хрусталь, затаённый далеко-далеко, там, до куда сам Дилюк уже и забыл дорогу. Дилюк поёрзал на прохладных досках паркета. Поджал колени, облокотившись на них, и закрыл лицо руками, ещё больше погружаясь в свои мысли. Тяжело вздохнул. Нужно было решить всё для себя здесь и сейчас. Это важно. Как никогда раньше. «Он извинился передо мной. Обязан и я». Оба многое натворили, и расхлёбывать это всё теперь тоже только им.