Спасительное тепло твоей ладони

Дилюк не находил себе места. Он всё ещё не понимал себя. Всё слишком сложно. Старая обида и годами сдерживаемые эмоции вступали в борьбу со здравым смыслом. Когда Дилюк услышал новость о том, что Кэйа хотел уйти из жизни — что он почувствовал? Ему не было всё равно. Сжалось сердце, с головы до пят пробрала дрожь, которую он с большим трудом смог скрыть от чужих глаз. Тогда, когда он увидел Альбериха в больничной палате — что это было? Почему в один миг на душу словно рухнул огромный камень, нещадно раздробив её на мелкие осколки, что изнутри впивались в лёгкие? Эмоциям свойственно накапливаться. Если они не получают своевременной возможности выйти наружу, то потом спусковым крючком может стать всё что угодно, даже просто упавший со стола предмет. И тогда человек взрывается, крушит либо всё вокруг, либо самого себя. С Кэйей, вероятно, случилось именно это. Но ведь зелья не могли лежать на открытом месте, если они так опасны. С ним нужно будет провести серьёзный разговор. Потом. Сейчас он не готов об этом говорить. Главное — не допустить рецидив. Говорят, что понять чужие эмоции — проще простого. Что у людей всë на лице написано. Плачет — грустно, смеётся — радуется, сидит без дела — скучает. Но не всегда всë так очевидно. Нахождение в социуме, полного осуждения и непринятия как чужих, так и своих чувств, заставляет скрываться — надеть или маску безразличия, или натянуть клоунский красный нос. Однако под такой маской часто теряется уникальность личности. Все становятся копиями друг друга. И вот уже находишься в лесу безэмоциональных манекенов. Вокруг ни единой души, только оболочки из плоти, оставшиеся бродить по грешной земле. Они тонут, их словно тянет под землю, туда, в могилы, где похоронены их сердца, каменные и холодные. Вокруг столько людей, у всех разные лица, голоса, что звенят в гулкой тишине, да только вся их человечность потеряна за пеленой лицемерия и сотни масок. По сути, в одном человеке может смешаться много личностей, и каждая может быть предназначена для каких-либо конкретных людей или целей. А если люди, для которых этим человеком были созданы разные личности, соберутся в одну компанию? На части разорваться? И быть собой уже не получится. Он уже забыл, кто он есть на самом деле. Он забивается в угол, садится на холодный пол, опираясь на такую же ледяную стену. Он смотрит на свои руки, иногда шевеля пальцами, проверяя, жив ли он, ведь внутри себя он этого не чувствует. Хватается за голову, ведь мысли в ней смешались в болезненный узел. Перед глазами плывëт сначала комната, потом летят свои же мысли, порой столь отвратительные, что хочется забыться вечным сном. Потом слышатся отрывки давних чужих фраз, что в кожу впиваются ножами. И заплакать он не может. Больно, мерзко, от чувств уже тошнит. Он кричит, срывая голос, в горле пересыхает, холодные пальцы впиваются в плечи, царапая до крови. Он падает на колени, бьёт кулаками по полу, от крика рвётся тонкая кожа на искусанных губах. Таких людей много. Им хочется помочь, хочется взять за дрожащую руку, погладить, согреть, заверить в счастливом будущем и вывести из тьмы, что его давно поглотила. Однако он, словно дикий зверь, убежит ещë дальше во мрак, испугавшись света. Альберих вечно скрывается. Он прячется от других, будто чего-то боится. Может, себя? Он топит боль в алкоголе, он не показывает своих истинных чувств, выливая все в бою, и тогда противникам нет пощады. Прежде чем покинуть область выполнения задания, он окинет взглядом поражённых его клинком врагов. Он ухмыльнëтся, открытый глаз на секунду вспыхнет холодным огнëм, а потом Кэйа просто развернëтся и уйдёт, чтобы доложить о успешном исполнении. — Как ты? — поинтересовался Дилюк, входя в комнату. Кэйа, лëжа на кровати, даже не приподнял головы. Он лежал, свернувшись в клубок и накрывшись одеялом. — Просыпайся, — Дилюк подëргал его за руку, — поздно спать. Ночью не уснëшь, — Альберих что-то буркнул в ответ, только сильнее сжавшись и повыше натянув одеяло. Рагнвиндр снял перчатку и приложил руку к чужому лбу — холодный, что аж в пальцы укололо. Кэйа снова мëрзнет. Он кутается в одеяло, только оно ему согреться не помогает, ведь холод идëт изнутри. Он взял чужую ледяную руку в свою, найдя её где-то в складках одеяла. Сначала рука Альбериха была расслабленной, он даже попытался приблизить её к теплу чужой ладони, пытаясь в нём полностью раствориться. Но через несколько секунд пальцы задрожали, и он попытался отстраниться. Однако Дилюк крепко сжал его руку в своей, не давая ею двинуть. Кэйа был вынужден подчиниться. У него не было сил сопротивляться. По сухим побледневшим губам пробежалась слабая улыбка. Кэйа чуть приоткрыл глаза, заглядывая в лицо напротив. — Как себя чувствуешь? — ещë раз спросил Дилюк, пока старательно натирал кисть его руки. — Мне холодно, — просипел Кэйа, сведя брови к переносице. — У тебя болит горло? — сразу понял Дилюк, ведь это было очевидно, потому что каждое слово Кэйе давалось с трудом. В ответ Альберих только кивнул. Дилюк ещë раз окинул взглядом комнату и заметил, что окно, открытое ещë с раннего утра, открыто до сих пор. На улице похолодало. Прохладные потоки воздуха забивались в помещение, колыхая шторы. — Теперь ясно, почему ты простыл, — он встал и быстро закрыл окно, сразу его зашторив. — И как долго ты на сквозняке сидел? В ответ Кэйа сделал обиженное лицо и на секунду отвернулся. Дилюк подошёл ближе и сел рядом с ним. Вновь взял его руку в свою. Понемногу начал поглаживать, начиная от запястья и заканчивая локтем, а потом возвращаясь назад. Дилюк взглянул на часы. Снова смена в таверне, снова приходится оставлять больного Кэйю одного. — От тебя одни проблемы, — вздохнул Рагнвиндр, остановив себя на последнем слове. Снова говорил это по привычке. — Я знаю, — заулыбался Альберих в ответ. — Не ложись спать, пока я не вернусь, — он откашлялся, — иначе и правда не уснёшь ночью.

***

Смена была беспокойной. Дилюк слишком много размышлял о своих необдуманных словах. А потом следовало волнение: будь он чуть менее сдержанным, он бы сорвался с места, вновь скинув все свои сегодняшние обязанности на Чарльза, который и так обычно работает за стойкой без продыху. Но он был согласен со своим утверждением. Безусловно, Кэйа доставляет множество проблем, однако они быстро решаются. Но он слаб сейчас. Ему нельзя такое говорить, особенно после того, что он собирался с собой сделать. Что такого должно было с ним произойти? Со стороны он всегда казался жизнерадостным, он шутил и смеялся, а потом попытался уйти из жизни, значит, что-то случилось. Да только узнать, что именно, не получится. Ему гордость не позволит сказать об этом, что бы Дилюк не сделал и как бы вокруг него не ходил. Кэйа себе на горло скорее наступит, чем расскажет о чëм-то, что причиняет ему боль. Почему люди хотят уйти из жизни? Это решение может быть быстрым и спонтанным: что-то произошло, человек не может найти иного выхода эмоциям и решается на столь отчаянный шаг. Или всë может быть детально спланировано: время, место, способ — всë продумано до мелочей, иногда вплоть до завещания. Кэйе подходят оба варианта. Он хороший стратег, его планы никогда никого не подводили, но это не убавляет его любви к импровизации. В руках дрожали бокалы, бутылки норовили выскользнуть. Иногда что-то проливалось из шейкера на стойку или на пол, сразу отдаваясь неприятным Дилюку запахом алкоголя. Глаза закрывались сами собой. Он устал. Иногда он не спал по ночам, думая лишь об одном. Под глазами уже образовались синяки. — Господин Дилюк, с вами всë в порядке? — послышался знакомый голос, на который Дилюк не сразу обратил внимание. — Джинн? Лиза? Что вы здесь делаете? — удивился он. Этих девушек можно было довольно редко увидеть в таверне, ведь магистра очень сложно оторвать от работы, однако когда это удаётся — это настоящий праздник. — Да так, зашли на минутку, — Лиза наклонилась чуть ближе через стойку, — я наконец смогла устроить нашей госпоже магистру хоть немного отдыха. — Мне нужно возвращаться к работе. Один кофе, маленький, пожалуйста. — В такой поздний час? — Лиза повернулась к Джинн, сложив руки на груди и грустно на неё взглянув. — Я думала, что мы сможем посидеть и поболтать… — Ты знаешь, что сейчас происходит в ордене. С каждым днём всë больше и больше работы, — она зевнула, прикрыв рот ладонью. — Нам не хватает людей. А с отсутствием капитана Кэйи уже совсем… — она вдруг резко замолчала, уловив на себе тяжёлый взгляд алых глаз. Уже в скором времени Дилюк заварил кофе, поставив горячую чашку с напитком на стойку. — Мне чай, средний, — сделала заказ Лиза, и уже через минуту он тоже был готов. — Как проходит восстановление? — поинтересовалась Джинн, отпивая из чашки. Дилюк нахмурился и отвëл взгляд. — Мне нужен совет, — спустя целую минуту молчания сказал он, всë ещё не поднимая взгляд ни на кого из девушек. — Какой? — Лиза подпëрла подбородок рукой. — Он не чувствует никакой поддержки с моей стороны. Я не знаю, что я могу для него сделать. Альбедо рекомендовал обеспечить ему эмоциональную стабильность, чего я сделать и не могу, — вздохнул Дилюк, опустив руки вниз. Впервые он говорил о какой-то своей проблеме столь откровенно, хотя и испытывал стыд за сказанное. Но без совета он разобраться не мог. — Ну… — девушки переглянулись, — Вы бы могли поговорить о чëм-нибудь… Или вспомнить какие-то хорошие моменты вместе, это поможет ему восстановить память, — тихо заговорила Джинн. — Вы можете что-то прочитать вместе, книги сплочают людей, — сказала Лиза, вновь отпивая тёплый чай из чашки. — Кэйа не ребëнок, — почти в один голос сказали Дилюк и Джинн. — Я ведь не говорю о сказках, — усмехнулась библиотекарь. — Хотя кто знает, может, сказки были бы даже лучше… — Сколько ещё мне придётся унижаться… — пробубнил себе под нос Дилюк, потерев переносицу, а затем сложил руки на груди, прикрыв глаза. — Ну почему унижаться? Забота не равна унижению, — вздохнула Лиза. В ответ Дилюк промолчал. Он знал, что забота — не унижение. Для других. А когда разговор заходит о нём, всë меняется с точностью до наоборот.

***

Вновь на винокурне. Теперь Дилюк находился тут почти постоянно. Здесь вряд ли осталось хоть что-то с былых времён, однако способ был единственный. Дилюк решил послушать совет Лизы, так как идеи получше у него не находилось. Среди десятков полок, на самой нижней, в самом дальнем углу нашлась книжка с ранее яркой, но сейчас уже выцветшей обложкой, покрытой толстым слоем пыли. Страницы уже начали желтеть. Кое-где на обложке и на страницах остались пятна краски, которые когда-то совсем давно случайно поставили Кэйа и Дилюк в процессе рисования каких-нибудь сцен или персонажей из сказок. Каждый новый абзац начинался с большой красной буквы. Дилюк и не думал, что когда-то он откроет такую кладовую воспоминаний, как старые книжки и сказки, что они читали вместе, а иногда и друг другу на ночь. Он аккуратно стëр пыль с обложки, и теперь можно было разглядеть рисунки на ней. Это невольно возвращало в детство, заставляя сердце сжиматься от тоски. — Не спишь? — Дилюк, постучав, зашëл в комнату. Кэйа не спал: он сидел посередине кровати, глядя куда-то в стену, но услышав звук отворившейся двери, вздрогнул и перевëл взгляд на Рагнвиндра. — Эта книга, — Кэйа едва заметно улыбнулся. — Я думал, что ты её выбросил. — Ложись спать, уже скоро полночь, — Дилюк сел на кровать рядом с Кэйей, свободной рукой поправив тому подушку. — Я не хочу спать, — голос обрывался, Кэйа говорил тихо, а после и вовсе закашлялся. — А придëтся. И не болтай лишний раз, — Рагнвиндр отложил книгу в сторону и накинул одеяло на Альбериха. — Ложись. Через секунду Кэйа упал на кровать и, обиженно взглянув на Дилюка, повернулся к нему спиной. — Уходи, — буркнул Кэйа, натянув одеяло на голову. — Подожди минуту. Дилюк вернулся совсем скоро. В руке он держал стакан, наполненный тëплым молоком. Он толкнул Альбериха в плечо, вынуждая того повернуться к себе и снова сесть, хотя минуту назад упрашивал того лечь. — Пей, — он передал стакан в чужие дрожащие руки. — Ты дрожишь. Тебе холодно или ты настолько слаб? — Всë в порядке. Я уже почти согрелся. — Пока не выпьешь, я отсюда никуда не уйду, — он сел рядом. Кэйа разочарованно вздохнул и, наконец, выпил молоко, правда, залпом, что было почти бесполезно. — Теперь всë? — осипшим голосом спросил Кэйа. Дилюк сидел молча. Он только пальцами теребил уголок книги со сказками, что лежала рядом. С одной стороны, ему хотелось наконец привести его с Кэйей отношения к хоть какой-нибудь точке, будь то полное завершение общения или, о счастье, примирение. С другой стороны, ему хотелось просто развернуться и уйти. И не потому, что Кэйа был ему противен. Потому, что читать сказки взрослому — ему это казалось унизительным. Однако такой совет ему дал далеко не глупый человек. Может, из этого и выйдет что-то путное. — Ложись, закрывай глаза и слушай, — Рагнвиндр глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и взял в руки книгу, открывая на странице, на которой он заранее аккуратно загнул уголок. Кэйа закрыл глаза и уже было хотел раствориться во сне, однако до него вдруг донеслись знакомые слова. «Далеко-далеко, в одном королевстве…» — подобным образом начинались многие сказки, но эту Кэйа узнавал по первой же строчке. — Мастер Дилюк рассказывает сказки? Вот так новость, — усмехнулся Кэйа, пытаясь игнорировать боль в горле. — Заткнись, — прошипел Дилюк сквозь зубы, громко выдохнув. Затем он собрался с силами, сжав книгу в руках, и вернулся к чтению. Дилюк так рассказывал историю, что слова лились с его уст рекой, иногда бурной, а иногда спокойной. Он вëл Кэйю за руку по сказочному миру, полному волшебных существ, таких, каких в Тейвате видел далеко не каждый. Где-то на середине истории Кэйа задремал. Он прекрасно знал конец сказки, счастливый конец, но она ему нравилась и казалась интересной до сих пор, даже спустя столько лет. Он бы мог сейчас перечитать её снова и задуматься над поведением героев, тогда, когда уже вырос и научился «читать» людей. Он бы это сделал, будь бы у него на то время. Иногда лучше не заниматься вечным анализом всего вокруг, а просто прожить момент, чтобы потом было, о чëм вспоминать. Иначе жизнь превращается в бесконечную серость рутинных дней. Сказка была довольно короткой, всего около восьми страниц. Сюжет был лёгкий и простой для понимания. Именно то, что нужно на ночь. Дилюк закончил читать. Он тихо закрыл книгу, отложив её на столик возле кровати. Взглянул на Кэйю. Тот спал, прижав колени к груди и обняв одеяло. Он едва заметно улыбался во сне. Дилюк приложил руку к его лбу. Тëплый. — Я скучал по тебе, — прошептал Рагнвиндр. Он поправил прядь синих волос, которая лезла своему обладателю в лицо, заставляя того морщиться и не давая спокойно поспать. Дилюк продолжал сидеть рядом на кровати. Он вглядывался в расслабленное лицо, в закрытые глаза. Почему-то ему захотелось провести здесь всю ночь, не отходя ни на шаг от постели. В этой комнате царило спокойствие и умиротворение. Почему? Неясно, но причина не так и важна. Кэйа здесь. Он жив. Это всë, что Дилюка волновало. В какой-то момент у него вновь появилось желание взять Альбериха за руку. И он это сделал. Кэйа спал крепко, так что беспокоиться было не о чем. Он лишь чуть слышно фыркнул в ответ на прикосновение. Наконец его руки вновь были тëплыми. Кажется, что именно эмоциональное спокойствие способствует его скорому восстановлению. Оно и очевидно — после такой перегрузки человеку нужен покой. Вскоре появилось непреодолимое желание упасть на постель рядом, вжаться в чужое тело, обнимать и никогда никуда не отпускать, не давать совершать подобных глупостей, оберегать, оберегать и оберегать, так до конца своих дней. Дилюк пристыдился этой мысли и не пошëл на поводу у такого мимолëтного желания. Но всю ночь Дилюк здесь провести не смог. При одном только взгляде на Кэйю начинало до боли сжиматься сердце, не говоря уже о прикосновениях. Дилюк и Кэйа были так далеки, но и одновременно близки друг другу. Эта неопределённость путала сознание, создавая огромную липкую паутину. И от неё становилось тяжело и больно. Дилюк хотел быть рядом, но не мог. Кэйа хотел быть рядом, но не мог. Оба они скучали по прошлому, по прошедшим беззаботным дням. Оба убегали друг от друга, но далеко не получалось, они будто были связаны прочной незримой нитью. Кэйа намекал на примирение множество раз. А Дилюк сторонился его. Он боялся. Боялся, что снова будет больно. Подпускать к себе людей — затея опасная, а в будущем она может сыграть злую шутку. В скором времени Рагнвиндр покинул винокурню. Погода снаружи постоянно менялась. То подует холодный ветер, несущийся с севера, то всë вокруг окутает приятное тепло, медленно растворяющееся в теле. А сейчас погода была безветренная. Небо было чистым. Только было немного прохладно, но едва ощутимый холод только радовал. Он не колол кожу, не заставлял дышать на ладони в попытке согреться. Он только освежал мысли, не давая уснуть. Он пошëл куда-то вдаль, куда глаза глядят. Не обращал внимания на хлюпающую под ногами грязь, что оставалась из-за мелких дождей и непутëвых перевозчиков, которые то и дело роняли груз, иногда рассыпая или проливая содержимое. Дилюк смотрел в небо. Безупречно чистое, глубокого тёмно-синего цвета, который успокаивал уставшие глаза. Оно было усыпано яркими белыми точками, какие-то поменьше, а какие-то побольше, но все они объединялись в узоры, называемые созвездиями. Сияла луна, отражая слабые лучи света прошедшего дня и освещая ими путь. Время близилось к полуночи. Вот-вот уже наступит первый день лета, хотя погода не была похожа на ту, что обычно царствует в Мондштадте в это время. Где-то далеко позади оставались лагеря хиличурлов, ещë дальше осталась винокурня. Прогулки помогали Дилюку отвлечься от лишних мыслей, почувствовать позабытый покой и раствориться в нём хоть на мгновение, прежде чем вернуться в жестокую реальность, где его с распростёртыми объятиями ждали обман, лицемерие, скупость и полное отсутствие справедливости. Ветер, не лишëнный свободы, напевал нежную песню, проносясь мимо. Природная музыка грела душу, бережно залечивала рваные раны на сердце, которые, к сожалению, позже открывались вновь, и кровь из них хлестала с новой силой, собой затапливая всë внутри, и душа снова холодела. Она покрывалась льдом, что разрастался с каждым часом. В ручье мирно плескалась вода. Тёплая или нет — проверять не хотелось. Вдоль берега был рассыпан белоснежный песок, а следующей полосой за ним была зелёная трава. В ней уже давно красовались яркие пятна цветов, которые сразу притягивали взгляд. И взор Дилюка упал на лилии калла, что уже расцвели на берегу. Эти прекрасные цветы имеют много значений: где-то они считаются оберегом счастья, а где-то они символизируют смерть. Иногда букеты из них можно повстречать на могилах. Да только размышлять Дилюк об этом не хотел. Больше хотелось остановиться на первом значении. Задумавшись, он сорвал один из цветков. Покрутил тонкий стебелёк в руке, разглядывая со всех сторон. Чарующая белизна лепестка, потом переходящая в ярко-оранжевый, не давала отвести взгляд. В один момент голову Дилюка посетила идея, которая тут же показалась ему странной. Он мотнул головой в сторону, пытаясь отогнать столь навязчивую мысль. Но когда он вновь взглянул на цветок, что он всë ещё держал в руке, мысль вернулась и больше не собиралась его покидать. Рагнвиндр ещë раз окинул взглядом берег. Лилии были повсюду. Казалось, что их стало больше, но было очевидно, что это не так. Спустя несколько минут в руках Дилюка оказался аккуратный небольшой букет из лилий калла, кое-где украшенный их большими зелёными листами. Он источал нежный запах, напоминающий ваниль. Откуда в Дилюке вдруг появилось столько нежности? И он тоже задал себе этот вопрос. Пусть уж этот букет покрасуется в спальне несколько дней, ведь цветы уже на свои прежние места не вернуть. Всë-таки, Кэйа любит эти цветы. И лишними они не будут.

***

Кэйа тем временем не спал. Он смог поспать всего около получаса, а может, и меньше. Проснулся от того, как Дилюк покинул комнату. И тогда в душе вновь стало пусто. Когда Рагнвиндр был рядом, Альберих чувствовал спокойствие. Он чувствовал, что рядом с ним может наконец побыть самим собой. Что может снять маску, может довериться. Но он рискует остаться не услышанным. Но ему всë равно. Ему уже было на всë плевать, ведь пути у него оставалось два. Один — благополучный, где он наконец станет счастливым, где его глаза снова вспыхнут радостью и желанием жить. Второй — в пропасть, где все его надежды и мечты канут в лету. Было скучно. В четырёх стенах заняться нечем. Ни врагов избить, ни прогуляться. Как бы Кэйе не была приятна компания Дилюка, он хотел покинуть винокурню как можно скорее. Он не хотел быть обузой. Альберих ясно видел то, как Рагнвиндру сложно даëтся уход за ним. Кэйа ведь не остался без рук и ног — к чему такая забота? Он еë не заслуживает. Он заслуживает только осуждающий взгляд, плевок в душу и в спину. Кэйа — тяжёлый груз на чужих, и без того едва ли не до смерти уставших, плечах. Если бы он мог, он бы давно ушёл. Возможно, даже не в город. Он бы потерялся где-то далеко-далеко, в туманных полях, где звенит удушающая тишина. Где нет ни единой души. Где его никто не увидит, не осудит, где ему не придётся скрываться. И тогда он сможет уйти. Навсегда. Кэйю трясло от осознания того, на что он решился. Ему стыдно. Желание покинуть этот мир никуда не делось, однако за попытку он чувствовал лишь вину. Иначе быть и не могло — у него ведь не получилось. Особенно было стыдно за то, что его увидели рыцари. Наверняка они в один миг потеряли всю веру в своего капитана, потеряли к нему доверие и гордость за него. Говорят, самоубийство — удел слабых. С одной стороны, это действительно так. Однако Кэйа уже смирился со своей беспомощностью в этом огромном мире. С другой стороны — что-то ведь должно стать толчком к такому решению. Решиться на то, что окончит все начинания, что все мечты сгорят, что надежды рухнут, смириться с солëным дождём слëз близких людей. Упадëт замертво тело. И смерть — вещь не столь красивая, какой её зачастую представляют и описывают. Это не старуха с косой, которая забирает жизнь и уходит восвояси. Это конец всего. И у этого конца есть все его сопровождающие. В случае Кэйи — отравлении — всë было ещё хуже. Альберих даже не хотел думать о том, в каком виде его могли найти. Один единственный образ не выходил из головы. Ярко-красные мягкие волосы, вечно собранные в хвост, к которым так и хотелось прикоснуться, расчесать и заплести заново. Алые глаза, в которых горело пламя, которые всегда смотрели глубоко в душу, переворачивая там абсолютно всë в поисках правды. Тëплые сильные руки, что согревали холодными вечерами, когда за окном завывали ветра. Кэйа никогда не забудет улыбку Дилюка, которую он так давно не видел. Такую светлую, искреннюю, прекрасную улыбку, которую нигде больше не сыщешь. Хотелось и остаться здесь, и вернуться на службу. На винокурне, где Кэйа был окружён заботой, он, пусть и ощущал толику вины, чувствовал покой, чувствовал себя нужным. А там, на службе, были сражения, столь любимый ему адреналин, что в секунду ударял в артерии, заставляя сердце биться с бешеной скоростью, заставляя бросаться в бой, размахивать остро заточенным клинком, ни о чëм более не думая. Кэйа ухмыльнулся, вспоминая о былых битвах, где проливалась кровь его противников. «Зачем я это сделал? — задумался Кэйа, закрыв лицо руками. — Зачем? Я не знаю, не знаю, не знаю! Это глупо, невероятно глупое решение. Я не должен быть таким, не должен, не должен», — он уткнулся лицом в подушку. Захотелось вплавить своë тело в матрас, да хоть в стену или в пол. Исчезнуть — это последнее его желание. Без драмы, без чужих слëз. Пропасть без следа, словно его и не было никогда. Словно он не дышал этим чистым воздухом, отбирая его у тех, кто в нём нуждался больше. Словно он не ходил по этой земле, по которой ходят другие люди, которые во много раз лучше, чем он. Словно он не ел всю ту еду, в которой намного больше нуждались бедняки. Кэйа представлял. Представлял, как он одним пасмурным холодным днëм, что ему покажется тëплым и солнечным, уйдёт далеко-далеко. Как позади потеряется Мондштадт, город, однажды ставший ему новым домом. В его лицо подует прохладный бриз, навевая мимолётную тоску, которая тут же растворится в лучах неожиданно вышедшего из-за туч солнца. Он сядет где-то на побережье, на песок, а сзади его спину будут прикрывать мощные скалы. Прохладные маленькие морские волны будут едва ли не доставать до ног, они будут издавать тихий звук, приятный слуху. Потом Кэйа встанет, взглянëт последний раз в морскую даль, развернётся и пойдëт дальше. Он пойдёт через лес: его будут окружать высокие деревья, отгораживающие его своими густыми зелёными кронами от пристального взора небес. Из леса он выйдет на огромную поляну, по которой жëлтой краской разбрызганы одуванчики. Альбериху покажется, что они повернут свои яркие головки в его сторону. Какие-то из цветков уже отцветут, превратившись в маленькие пуховые облачка, а какие-то продолжат радовать глаза своей яркостью. Кэйа сорвёт один из отцвëтших, прикоснётся к нему, ощущая всю мягкость, дунет на него, и семена полетят вперёд по поляне, подгоняемые ветром. Потом Кэйа ляжет среди одуванчиков, посреди поляны, его тело скроет высокая трава. Он будет долго глядеть в небо, рассматривая облака, выслеживая в них знакомые формы. А потом он закроет глаза и уснëт. Навсегда. На его лице будут навеки запечатлены умиротворение и счастье. Он будет похоронен в зелёном гробу из трав. Бездыханное тело будет омывать холодный ветер, пытаясь пробудить от вечного сна, да безуспешно. Идеальная смерть. Но так не бывает. Возник новый образ, а скорее, воспоминание. Фантазии смыло холодным потоком, заставившим содрогнуться. Перед глазами встала картина четырëхлетней давности: то, как Дилюк склонился над телом своего отца. Его руки в крови, а по щекам текут горячие слëзы, мешающиеся с дождëм. Его трясёт, он не может этого скрыть, он плачет. «А если бы на мою кончину у него была бы такая же реакция? Выдержал бы он? О чëм я думаю? Бред», — откинул Кэйа эту мысль. Но воспоминание так и стояло перед глазами, становилось ярче, если их закрыть и зажмурить. Сердце щемило от этой картины, и Кэйа видел там себя, такого беспомощно стоящего позади, озирающегося по сторонам, не знающего, что делать. По щеке скатилась непрошенная слеза, за которую стало стыдно. Кэйа стëр её рукавом, однако за ней последовала вторая. Воздуха перестало хватать, задрожали руки. Он закрыл глаза, откинувшись на подушки. Альберих позволил слезам хлынуть из глаз, пока ему вновь досаждали воспоминания, сравнимые с галлюцинациями. За дверью Кэйа услышал шаги. Он накрылся одеялом и перевернулся на бок, притворившись спящим. Он уловил едва слышный скрип двери и приближающиеся шаги. Тихий стук — что-то поставили на столик у кровати, к которому Кэйа так необдуманно повернулся спиной. Альберих ясно ощущал присутствие Дилюка — вокруг стало тепло. Вся боль полностью растворилась в воздухе, раны затянулись в один миг. Прогнулся матрас — Рагнвиндр сел рядом. Ресницы дрожали — Кэйа нервничал. Он знал, что час поздний, что он должен спать, однако сон не шëл, как бы он в постели не крутился. Спустя несколько минут Альберих почувствовал тëплое, почти горячее, прикосновение к своей щеке. Та была ещë мокрой от слëз. И чужая заботливая рука стëрла мокрые дорожки, оставшиеся после плача. На мгновение Кэйа перестал дышать, а сердце бешено забилось, норовя выскочить из груди, пульс отдавался в висках. А потом он уснул, как по команде. Все переживания унесло ветром, они растаяли под чужими горячими руками. Проснулся он скоро. Прошло всего несколько часов, а солнце уже стояло высоко, освещая собой мир. Кэйа нехотя разлепил тяжëлые веки — почти бессонная ночь должна была сказаться на нëм подобным образом. С трудом он перевернулся на другой бок, поворачиваясь к столику. Он в удивлении распахнул глаза. В небольшой прозрачной вазе стоял аккуратный букет из лилий калла, перевязанный тонкой красной лентой. «Интересный день намечается», — подумал Альберих, прежде чем аккуратно протянуть руку к одному из цветков и коснуться его лепестка, боясь испортить, сломать и испачкать. Он нежно и медленно провëл пальцем по лепестку — такой нежный, изящный и невероятно красивый. Казалось, что он вот-вот растает от любого прикосновения, таким хрупким он казался. Дилюк проснулся чуть позже. Сон на диване был не таким комфортным, как хотелось бы, но это определённо лучше, чем спать на полу. Вернулся на винокурню Рагнвиндр совсем поздно, а потом ещё некоторое время ему не давали уснуть мысли, всë никак не выходящие из головы. К чему был этот букет? Может, это подарок на празднование победы над смертью? — Спасибо, — первое, что услышал Дилюк, зайдя в комнату. — Красивые. — Выбирал самые лучшие. Пусть это будет тебе подарком в честь того, что ты остался… В нашем мире. Кэйа усмехнулся. Он не хотел оставаться здесь. — Попробуй встать, — предложил Рагнвиндр, окинув Альбериха взглядом. — Не хочу, — он потянулся, а потом зевнул. — Всю жизнь здесь пролежишь? Кстати, голос у тебя стал лучше. Горло прошло? — поинтересовался Дилюк. Всë-таки, после инцидента с Полуночным героем, он знал, что Кэйа умеет хранить секреты. Как годами он хранил свой секрет, заботу Дилюка он тоже сохранит при себе на года. — Почти. — Это хорошо. Теперь вставай, — Дилюк потянул его за руку. Кэйа недовольно фыркнул и что-то невнятно пробубнил в ответ, однако подчинился и сел на край кровати. — Я могу ходить, меня не нужно вечно преследовать тут и там, как мать ребëнка, — он отвернулся. — Вставай. Походи, разомнись. Ты несколько дней не вылезал из постели. Кэйа нехотя встал. Однако в ту же секунду он почувствовал тяжесть в ногах, а потом они и вовсе подкосились, и он бы рухнул на пол, если бы его вовремя за руку не поддержал Дилюк. — Может он ходить, конечно… — пробормотал Рагнвиндр, сразу после уловив на себе гневный взгляд Альбериха, который потом виновато улыбнулся. — Раз ты так в себе уверен, давай, — Дилюк отпустил его. Альберих едва держался на дрожащих и подкашивающихся ногах. Создавалось впечатление, будто он забыл, как ходить. Оно и понятно: проведение такого огромного количества времени в постели не могло пройти бесследно. Кэйа дошëл до стены и упёрся в неё руками, ища хоть какую-нибудь опору. Он сполз вниз по стене, сел на пол, не в силах устоять на ногах. Его уже было начали вновь одолевать мысли о своей беспомощности, однако тëплая рука Дилюка в мгновение вывела его из раздумий. Рагнвиндр взял его руку в свою, утягивая к себе и помогая встать. Сердце вновь забилось в быстром ритме, удары отдавались по всему телу. Дилюк тратит на него слишком много времени. У него определённо есть дела поважнее. Кэйа за это чувствовал вину, что прилипала изнутри к лëгким и сердцу. Дилюк поддерживал его за руки, иногда приобнимая за плечи, а потом сразу отстраняясь, как бы не желая находиться слишком близко. Шаг за шагом, Кэйа ставил ноги на пол всë увереннее, до тех пор, пока не смог самостоятельно сделать круг по комнате. Он встал на ноги невероятно быстро, что бывает очень редко. Альберих этому должен был радоваться, однако что-то внутри него твердило, что здесь что-то явно не так. Возможно, действительно так говорила интуиция, а возможно, он просто считал, что не заслуживает чего-то столь хорошего. — У меня голова из-за тебя разболелась, — Дилюк присел на самый край кровати, чуть не упав с неё. Кэйа в ответ молчал. Он только отвëл глаза в сторону, не желая взглядом пересекаться с Дилюком. А глаза у Дилюка такие, что способны сжечь за секунду, и даже горки пепла не останется. Дилюк покинул комнату, ушёл в свой кабинет. Там, на подоконнике, сидел тот же голубь, которым он отправлял письмо Альбедо некоторое время назад. Видимо, птица влетела через открытое окно, что Дилюк открывал ночью, дабы проветрить помещение для чистоты своих размышлений. Он так же аккуратно распечатал письмо. «Такое состояние для него сейчас вполне нормально. Он идëт на поправку. Вы можете немного ослабить контроль над ним, однако необходимо поддерживать эмоциональную стабильность, чтобы не допустить рецидив. Лучший вариант — начать выводить его на свежий воздух. Прогулки послужат отличным способом оздоровления и поддержат физическую активность. Если ему станет хуже, я пришлю некоторые препараты» Ответ был коротким, но предельно понятным. Кажется, Дилюк в точку попал по времени с тем, что решил помочь Кэйе встать на ноги. Следующая цель — прогулка. Может, она будет не такой долгой, как хотелось бы, но для первого раза много и нельзя. Погода менялась постоянно: то небо заволокут свинцовые тучи, иногда проливающие дождь, то выйдет жаркое солнце, что жгло кожу своими лучами. Такое оно — начало лета. Их лета.