Спасительное тепло твоей ладони

Проблема была одна — Дилюк не знал, как к Кэйе подступиться. Каким бы милым и простодушным с первого взгляда он ни казался, это определение не имеет с ним ничего общего. Кэйа — человек с невероятно сложной и запутанной сетью черт характера, которые иногда друг другу противоречат. Даже те люди, кто, казалось бы, знают о нём всë, на деле знают о нëм ровным счётом ничего. Сначала он раздаëт конфеты детям на улице, а через полчаса вскрывает глотку очередному хиличурлу неподалёку от городских стен. Здесь от него веяло притворством. И неясно, где именно он притворяется — во время добрых деяний или во время проявлений своей жестокости. Уму непостижимо понять его мотивы. Даже Дилюк, который некоторое время назад наивно предполагал, что знает Кэйю как облупленного, теперь себе наконец честно признался, что знает о нём слишком мало. И это напрягало. А чего Рагнвиндр никогда не забудет — того, как однажды, когда они оба были членами Ордо Фавониус, Альберих безумно заулыбался, когда ему в лицо брызнула кровь одного из поражённых его мечом монстров, а потом тут же испугался себя самого, и пугающее выражение за секунду сошло с его лица, заменившись безразличием. Иногда Дилюк неосознанно сравнивал себя с Кэйей. И, к своему удивлению, находил больше сходств, нежели отличий. Хотя, казалось бы, огонь и лёд — даже стихии противоположны. Рагнвиндр и Альберих выстроили стены между собой и окружающим миром, побоявшись его напастей. Разница была лишь в том, как другие эти стены видели. Стена Дилюка — неприступная, твëрдая и непроницаемая; за ней никто и никогда не увидит то, каким он на самом деле является, какой он на самом деле добрый и чувствительный, но в то же время с острой жаждой справедливости; видно лишь сухую и безжалостную оболочку. А Кэйа в этом плане сложнее. Он быстро меняется, он подстраивается под ситуацию. Он может шутить и смеяться, вызывать доверие к собственной персоне за считанные минуты благодаря прекрасной харизме — тогда он покажется честным, добросовестным человеком, который ничего не скрывает и открыто идëт на контакт. Его навык лжи доведён до совершенства, и раскусить его могут только такие же искусные лжецы, да только неизвестно, существуют ли ещë где-то такие же профессионалы, как он. Сама ложь во плоти. Тайм-аут в почти целый день Дилюку тоже ничего не дал. Он ни к чему не пришёл. Как бы он себя не пытался обмануть, как бы не пытался внушить обратное — с людьми говорить ему тяжело. Особенно с теми, кто когда-то подорвал его доверие. Разве так сложно сказать одно-единственное «прости»? Сложно. Невероятно сложно. Заплетается язык, сводит горло, и сказать уже ничего не получается. Перед глазами проносится момент, за который просишь прощения. Захлестывает вина, не дающая продохнуть. И уже хочется не извиняться, а уйти, запереться в комнате, забиться в угол и забыть, забыть, забыть всë то, что когда-то причинило боль. — Я собираюсь на прогулку. Пойдёшь со мной? — сказал Дилюк, чуть приоткрыв дверь в комнату, но не заглядывая внутрь. — Пойду, — послышался короткий ответ. — Тогда собирайся. Я жду. Рагнвиндр обо всëм позаботился: заранее забрал повседневную униформу Альбериха из собора, даже попросил горничных постирать её, чтобы Кэйа сразу переоделся в чистое. Только, несмотря на то, что Кэйа всегда любил принарядиться, в этот раз он решил с этим не заморачиваться — спустя несколько минут, в штанах, ботинках и рубашке, он уже стоял перед Дилюком. Кэйа, проигнорировав протянутую ему руку, сам крепко обеими руками уцепился за перила. Сделал неуверенный шаг на ступень ниже. Дилюк стоял позади, готовый поймать, если вдруг он оступится. Однако Кэйа справлялся хорошо. Слишком хорошо для того, кто столько времени провëл в постели, но это не могло не радовать. Кэйа идëт на поправку — что может быть лучше? — Молодец, — сорвалась похвала. Он не планировал этого говорить, однако что-то внутри него решило иначе. В ответ Кэйа лишь довольно кивнул головой, признавая то, что он «молодец». Наконец они вышли на улицу. Дилюк всë так же шëл позади, чуть вытянув одну руку вперёд, подстраховывая. Кэйа, обернувшись и увидев это, лишь усмехнулся: «Неужели думаешь, что я упаду на ровном месте?» Ночной пейзаж всегда прекрасен. Вокруг тишь и спокойствие, а самое главное, что радовало именно летом, прохлада. Стихли ветра, почти не слышно шелеста крон деревьев, трава едва ли шевелится — всë будто бы застыло во времени. Где-то вдали только слышалось стрекотание сверчков. Небо сменило свой цвет на глубокий синий, почти чëрный, украшенный мелкими частыми белыми точками — звëздами. Ни облака над головой. И там, в небесах, среди звëзд, виднелся диск луны, отражая свет ушедшего дня, напоминая о том, что прошлое — недостижимое место. Виноградные лозы погрязли во тьме, только грозди ягод поблëскивали в свете луны. Тропинка, уходившая от винокурни, вела в самую даль, туда, где её уже не видно. В ночной тишине каждый звук казался в сотни раз громче, и любой хруст ветки или какие-то слова были просто оглушительны. Свежий воздух наполнял лëгкие, придавая энергии и желания жить. — Скучал по свежему воздуху? — Безусловно, — ответил Кэйа и, сложив руки за головой, пошëл дальше, даже не останавливаясь на разговор. Скучал он не просто по свежему воздуху. Он больше скучал по временам, когда ещё помнил, что такое счастье. Оживали воспоминания из детства, восставали из пепла, расправляя огненные крылья, да такие, что в груди становилось тесно. Хотя феникс — это вроде что-то из сказки, верно? Вина — ужасное чувство. Оно давит, расплющивает внутренние органы, пускает яд по артериям. Разъедает изнутри внешнюю оболочку, заставляя поверх выстроить более крепкую — маску. Тогда, когда Кэйа был ребëнком, вину он глушил общением, прогулками, детскими забавами, что его окружали. О нëм заботились, принимали как родного, а он... Альберих никогда себе не простит тот день. Он вырос, он сжëг все мосты, что вели назад, сделав прошлое недостижимым местом. Однако только вину он в себе пронёс через года. Её стало больше. Кэйа напивался до упаду, чтобы от него отошли люди, чтобы он мог побыть в одиночестве и скинуть маску, чтобы хоть на минуту почувствовать себя лучше, прежде чем разлечься на столе, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Кэйа падал на пол, разбивая колени. Призраки прошлого никак его не отпускали. Они забирали его в свои ледяные объятия, шепча о ничтожности его бытия. «Двуличный. Лицемер. Делает всë только ради своей выгоды, не задумываясь о чужих судьбах», — разве не это думали об Альберихе остальные? Ему было неведомо, но почему-то он был в этом уверен. Разве им могут восхищаться? Как можно уважать того, кто не принял трагедию близкого человека? Разве его можно... любить? Дилюк в то время начал вести себя чуть более отстранённо. Шёл позади, потирал ладони, потеющие под перчатками. И снова его мучил тот же вопрос: а нужна ли Кэйе вообще его помощь? Для чего Дилюк уделяет ему такое внимание? Чувства давным-давно остыли. У него было достаточно времени для размышлений над ними, и он множество раз успел сделать выводы, обвиняя себя. Как можно потерять всë за один вечер? Кажется, Дилюку стоит написать целое руководство на эту тему. Тоска брала верх над старой обидой. Однако остывшие эмоции, та же обида — они улеглись внутри липким слоем, не дающем душе наконец вспорхнуть и успокоиться, найдя своё пристанище. Рагнвиндр нëс тот же груз вины, она, словно кислота, разъедала лëгкие и сердце. Для чего Дилюк это делает? Для чего он помогает Кэйе? Может, для того, чтобы тот наконец вспомнил, что такое быть счастливым? Если он, конечно, знал раньше, что это такое. Хотелось взять Кэйю за руки. Вглядеться в голубые глаза, встретив в них искреннее непонимание. И извиниться. Извиниться за свой гнев, за свою детскую обиду, за всë, за всë, за всë, извиняться бесконечно долго. А потом принять в объятия, доказывая, что Кэйа ни в чëм на самом деле не виноват, что его рождение не было его грехом, что он заслуживает всего в этом мире. Хотелось обнимать, быть рядом, защищать. Дать ту эмоциональную стабильность, о которой так твердит Альбедо. Всë для того, чтобы Кэйа, наконец, почувствовал себя значимым. И всë же. Откуда такое желание после глобального раскола? Рагнвиндр не мог ответить. Мальчик на побегушках? Возможно, но это его уже не волновало в такой большой степени. А может, ему просто нужно было к кому-то наконец привязаться. Ему нужно было человеческое тепло рядом, чтобы растопить ту стену, которой он годами отгораживал себя от остальных? Всë для того, чтобы Дилюк, наконец, почувствовал себя значимым. — Иногда мне кажется, что ты слишком громко думаешь, — усмехнулся Кэйа, поворачиваясь к Дилюку. — Кажется. — Ну, знаешь, просто когда ты ходишь с таким угрюмым лицом, мне кажется, что в тебе так и горит желание бросить меня вон в ту реку, — он указал пальцем в сторону реки, текущей неподалёку. — Только когда ты напиваешься в моей таверне средь бела дня, — наконец чуть более развëрнуто ответил Дилюк. — Ого, на слова потянуло? Ты у нас обычно тот ещë молчун. Уверен, что половина мондштадцев уже не помнит твой голос, — снова съязвил Кэйа. Дилюк только раздражённо закатил глаза, сложив руки на груди. Но он даже не остановился, а так и продолжил идти вслед за Кэйей. Что-то было в нëм такое, что Рагнвиндру теперь не давало от него отойти. Проснулась привязанность, усопшая много лет назад. Но и в ней было что-то странное. Они помнили, что это такое, ведь когда-то ни на шаг не могли друг от друга отойти. Один боялся за жизнь другого настолько, что при необходимости бы вырвал своë сердце и передал другому, лишь бы тот был жив. Сейчас всë перевернулось с ног на голову. Привязанность отторгалась, воспринималась как что-то странное, болезненное и противное. Привязавшись к кому-то, найти себе места без объекта привязанности рядом невозможно. Они связаны нитью. Прочной, кое-где подпаленной, невидимой. Казалось, что эта нить пронизана сосудами, несущими кровь, словно та была одна на двоих. И если бы эта нить порвалась, оба бы долго не протянули. Не получив ответа на свой маленький укол, Кэйа пошëл дальше. И всë же ему нужно было научиться думать, прежде чем говорить. Соврать он мог всегда, делал это автоматически. Закрываясь ото всех, он неуместно шутил или мог кого-то даже задеть, однако чужая обида быстро сходила на нет. Поднялся ветер. Тучи на небе поплыли быстрее, понемногу закрывая звëзды. Стало темнее, ведь луна больше не освещала путь. Около тропинки, в выемке в земле, стояла лужа. Вода там была даже в самые жаркие дни — сконцентрировался Гидро элемент. Вокруг прыгало что-то маленькое, издающее звуки шлепков. Это что-то, завидев Кэйю и Дилюка, дëрнулось и попрыгало дальше от них. — Смотри, — повернулся Кэйа к Дилюку, — какой маленький. — Слайм как слайм. Не суйся к нему, — Рагнвиндр свернул налево и пошëл дальше, отходя от лужи. Альберих тяжело вздохнул и закатил глаза, сложив руки на груди. Когда уже Дилюк перестанет строить из себя ни в чем не заинтересованного взрослого? Он вырос, верно, но детское любопытство в нëм ещё осталось, о чëм Кэйа прекрасно знал. Неспроста же Пиро глаз Бога получают люди, буквально горящие своими занятиями, идеями и стремлениями? Альберих помнил, как Дилюк в детстве приносил домой таких же маленьких слаймов. Однажды ему даже удалось спрятать одного из них в своей комнате в банке, ведь отец просил их отпускать. Кэйа тогда сам выпустил бедного слайма, на что Дилюк впоследствии очень сильно обиделся. Кэйа быстро нагнал маленькое существо. Слайм несколько раз хлопнул маленькими глазками, испугавшись большой фигуры, нависнувшей над ним. Зажмурился, боясь, что Альберих сейчас просто его раздавит. Однако вместо удара ботинком его подняли на руки. «Такие маленькие слаймы даже атаковать не могут. Зато милые», — думал Кэйа, разглядывая мокрое существо в своих руках. Слайм вполне умещался на ладони. — А помнишь, как мы таких вместе ловили? — крикнул Кэйа Дилюку, отошедшему на достаточно большое расстояние. — Помню, — немного резко ответил Дилюк. Кэйа в немом упрëке прикрыл глаза. Слайм стал ëрзать по ладоням, холодная вода стекала по коже. Альберих взглянул на него — существо как будто о чëм-то беспокоилось. Слайм слегка дрожал, дëргался с места на место, хлопал маленькими белыми глазками, озираясь по сторонам. Элементальные существа всегда остро реагируют на погодные изменения. Например, Гидро слаймы всегда реагируют на приближающийся дождь. Тогда в воздухе начинает концентрироваться энергия Гидро, и слаймы на неë отзываются. Пиро чувствительны к жаре и близким пожарам, Электро — к грозам и молниям, Анемо — к ураганам и вихрям, Крио — к понижению температур. Гео слаймы же просто проживают в горах и пещерах и беспокоятся лишь об обвалах. — Не хочешь прогуляться под дождëм? — Кэйа неожиданно возник прямо за плечом Дилюка. — Ты болеешь, — отрезал тот. — Да ну. Я вон из чего выкарабкался, — усмехнулся он, свободной рукой почесав затылок, — а ты обычную простуду так воспринимаешь. Не сахарный, не растаю. — Даже если сейчас у тебя ничего не болит, это ничего не значит. Ещё как растаешь. Мне тогда придётся тащить тебя в Мондштадт к Барбаре, — Дилюк был непреклонен. — А мне казалось, что ты уже давно в медики записался, — посмеялся Альберих, слегка хлопнув Рагнвиндра по плечу. Однако, получив в ответ раздражённый и усталый взгляд, Кэйа отошёл в сторону, едва слышно насвистывая что-то себе под нос. — Пора идти обратно, — недолго помолчав, Дилюк его окликнул. — Мы далеко ушли, — он взглянул на небо. — Скоро начнётся ливень. — Мы гуляем всего ничего. — Уже полчаса прошло точно, пока ты со своей гадостью возился. Выкинь ты его уже, — Дилюк с отвращением посмотрел на слайма в чужой руке. — Тебе ведь они нравились раньше, — Кэйа пожал плечами. — Раньше и к тебе доверия было побольше, — ответил Дилюк, снова не подумав над своими словами. Он всегда думал, прежде чем отвечать. Будучи человеком с кристально чистой репутацией, Дилюк не мог себе позволить её омрачить одной неудачно брошенной фразой. Но именно тогда, когда он вступал в диалог с Кэйей, это ограничение стиралось. Привычка? Ему захотелось зажать себе рот, а позже вымыть его с мылом. Однако он просто отвернулся, ничего больше не сказав. — Простил меня, говоришь... — пробубнил Кэйа. — Что? — Ничего. Альберих быстрыми шагами, иногда спотыкаясь, настиг ту лужу, из которой взял слайма, и опустил обратно. Тот лишь как-то грустно на него посмотрел, прежде чем попрыгать дальше, но Кэйе, скорее всего, показалось: слаймы слишком глупы для проявления каких-то чувств, ими двигали только инстинкты и элементальная энергия. По луже пошли круговые волны, создаваемые каплями воды. Начался дождь. Кэйа поплëлся в сторону, где стоял Дилюк. Казалось, что он уже успел растерять все силы. А может, дело просто в настроении. Вдалеке сверкнула молния, а всего через несколько секунд ночную тишину разорвал раскат грома. Гроза близко, и настигла она Мондштадт невероятно быстро. Дилюк огляделся вокруг, вспоминая то, как Кэйа когда-то замораживал всë вокруг себя. — Иди. Я приду чуть позже, — сказал Кэйа, а после пошëл куда-то вперëд, дальше от винокурни. Рагнвиндр, не меняясь в лице, лишь крепко обхватил его запястье, пока тот не успел далеко отойти, и потянул за собой, направляясь к винокурне. Дилюк игнорировал все отчаянные попытки Кэйи вывернуться. Капли становились всë тяжелее и тяжелее. Их звук удара об траву или о кроны деревьев сам по себе стал напоминать недалёкие раскаты грома. Одежда промокла, такие же мокрые волосы прилипали к лицу. — Да не могу я так быстро идти, подожди! — Кэйа стал спотыкаться едва ли не на каждом шагу, всë норовя упасть. Ноги стали путаться между собой — Альберих устал. Устал? Свою усталость он не признавал никогда раньше. Иногда он мог показушно отлынивать от работы, однако в его голове никогда не гулял ветер. Она была вечно занята тяжёлыми мыслями, не каждому понятными. Какой бы не была усталость, он максимум мог сделать глубокий вдох, а после продолжить делать то, чем занимался до этого. Иногда, особенно в длительных командировках, возможность прилечь появлялась раз в несколько дней. Глаза закрывались, и Кэйа пользовался носимой им повязкой, чтобы «поспать» хоть одним глазом. От усталости он порой терял опору, шатался из стороны в сторону. Люди интересовались его самочувствием, на что он лишь отвечал: «Всë в порядке», — отмахивался и не распространялся больше на эту тему. Для него не существует такого понятия, как усталость. Он не может уставать. Другие могут. Он — нет. Последние крупицы здравого смысла всë же наталкивали Кэйю на мысль, что в своём состоянии сейчас ему простительно уставать. Он ведь тоже человек, верно? Такой же, как и все? Поток мыслей был прерван хлопком тяжёлой двери позади и подступившим к телу теплом. Кэйа даже не заметил, как Дилюк его вновь привёл на винокурню. И всë же, куда хотел пойти Кэйа, когда сказал, что Дилюк может идти обратно? Он не знал. Что-то тянуло его уйти, потеряться. Компания Дилюка в прямом смысле грела его давно, казалось бы, замёрзшее сердце, заставляя медленно оттаивать. Но было в ней что-то странное. Непривычное. Рагнвиндр никогда не прощал лжецов. «И, кажется, его убеждения действительно непоколебимы», — пронеслось в мыслях Кэйи, стоило вспомнить недавние слова Дилюка о доверии. В этой привязанности было что-то давно утерянное, но не забытое, то, по чему Кэйа безмерно скучал, утопая в тоске, чего он искал в бесчисленных знакомствах и больших компаниях. Но теперь это казалось неправильным. Нездоровым. Болен ли Кэйа? Определённо. Ему нужна помощь, о которой он не посмеет попросить и даже заикнуться. Разве что пошутит, что скорее умрёт, чем отдаст кому-то из рыцарей заполнять свои отчёты, самостоятельно заполнить которые не успевает. Первая часть была верна: он скорее умрёт, чем... а дальше речь шла явно не об отчётах. Болен ли Дилюк? Определённо. Ему нужна помощь, о которой он не посмеет попросить и даже заикнуться. Он привязался к человеку, которого долгие годы считал врагом, к которому сжëг все мосты до последнего уголька, мечом разрубил все нити, их связывающие. Но он точно что-то пропустил. Пока бьётся его сердце, в нём будет жить надежда на воссоединение. Имеет ли эта надежда смысл? — Переоденься наверху и спускайся обратно, — сказал Дилюк, повесив мокрый тяжёлый сюртук и посеревший от воды жилет на один из стульев. Кэйа кивнул головой и сразу удалился на второй этаж, аккуратно поднявшись по лестнице. Нашëл в шкафу сухую мятую рубашку и какие-то штаны. Ему было абсолютно плевать, что надевать. Обычно людям всë равно, что носить, когда они дома. Но был ли Кэйа дома спустя столько лет? Он долго стоял перед открытым шкафом, в мокрой одежде, но с сухой и чистой в руках. Думал о чëм-то, даже забывая моргать. Эта привязанность. Она нездорова. Она чужеродна. Это странно, это неправильно, это отвратительно. Мерзко от осознания того, что теперь состояние Дилюка так резко стало зависеть от кого-то другого, кто ещё не так давно казался столь чужим. Если ничего не сделать, он будет стоять на месте. И Дилюк знал, что от него нужно. Он не готов, но ему придётся. Иначе его ждёт совсем другой исход. Когда Кэйа спустился обратно, Дилюка он не увидел. Он уже успел подумать, что тот ушёл куда-то в самый буран. Но стоило ему повернуть голову, все страхи исчезли. Рагнвиндр сидел напротив камина. Высохшие пряди волос странно торчали в стороны, контрастируя с мокрыми, что ещё прижимались к голове. Дилюк вновь о чëм-то «громко» задумался, ведь не услышал подошедшего сзади Кэйю — шум мыслей действительно перебивал все звуки окружения. Тот опëрся на спинку стула, заглядывая вниз. Дилюк согнулся, опираясь локтями на бëдра, закрыл лицо руками. Время от времени тëр глаза. Он внимательно вслушивался в потрескивание дров в пламени камина, словно пытаясь убежать от мыслей в своей голове. Кэйа опустил взгляд на стол рядом. Там стояли две чашки чая на маленьких белых блюдцах с золотой каёмкой. От чашек всë ещё шëл пар. Первая на одном краю стола, рядом со стулом Дилюка, вторая — на другом краю, рядом со свободным стулом. Дилюк сделал это для него? Кэйа шагнул в сторону — собирался занять свободное место — однако тишина была прервана скрипом половицы под его ногой. Дилюк вздрогнул от неожиданного звука, но не обернулся. Альберих сделал глубокий вдох и всë же занял своё место. Между ними никогда не было долгой тишины. Она наставала — она душила. Но тут же прерывалась. Тревожно бился огонь в камине. Он отражал в своих языках пламени всë волнение перед ним сидящих. Рагнвиндр, казалось, забыл, как дышать. Чужое присутствие рядом сказывалось таким образом, какого он для себя раньше и представить не мог. Даже в компании одного человека он чувствовал себя лишним и от него оторванным. Несмотря на это, на то, что это чувство вызывало дрожь в пальцах, он не мог уйти. Его сковало цепями, которые он никак не мог разорвать или расплавить. Эти путы стали с ним единым целым, нещадно стискивая душу. Но пленная душа желала совсем немногого. Того, что есть почти у каждого. Привязанность к кому-то, понимание и гармония. Разве это так много? Разве Дилюк проклят богами, что не может отдаться этим чувствам? Это — его холодная тюрьма жизни? Он хочет доверия, которое получит и в ответ. Он хочет любви, которую получит и в ответ. Он хочет чувствовать себя нужным, любимым, счастливым. Кэйа ëрзал на стуле, нервно потирая колени. Он долго почему-то не мог притронуться к чаю, лишь его разглядывая. Когда горячая чашка оказалась в его руках, он попытался хоть немного расслабиться. — Кэйа. Альберих дëрнулся, едва ли не разлив чай на себя. — Дилюк, — он быстро натянул спокойное выражение и назвал чужое имя в ответ. — Нам нужно поговорить, — выдохнул Рагнвиндр, наконец убирая руки от лица. Казалось, что тело Кэйи пробил электрический разряд. Страх. Снова страх. «Нам нужно поговорить», — именно это Кэйа сказал тогда, когда решил во всëм сознаться. Эта фраза намертво засела в памяти, она осталась как шрам, напоминающий о конце. Он поставил чашку на блюдце, что держал в другой руке, однако и оно стало подрагивать, а чашка на нëм звенеть. Кэйа откашлялся. — Поговорить о чëм? — он попытался унять дрожь в руках. Дилюк повернулся в его сторону. И увиденное не могло его не удивить. Словно он этой фразой направил на Кэйю остро заточенный клеймор — именно так выглядел Альберих. Вжался в стул, дрожали руки, а в глазах застыл ужас. — Не беспокойся. Я не зол на тебя. Выпей чай, успокойся, и мы говорим, — всë, на что хватило слов. Дилюк тоже взял чашку, но опустошил её почти что залпом. Это из-за Пиро-стихии ему так легко пить кипяток? Или он тоже нервничал, да так, что горло сводило настолько, что температуры переставали чувствоваться? Или, может, ошпаренное кипятком горло могло стать единственным, что могло бы его отвлечь сейчас? Кэйа только вновь уставился на пламя впереди себя, понемногу отпивал чай, пока в голове неслись предположения о том, по поводу чего хочет поговорить Рагнвиндр. Кэйа вновь в чëм-то провинился? Дилюк хочет выставить его на улицу в такую погоду или выпроводит наутро? Хочет ли он поговорить о Каэнри'ах, о том, чего Кэйа и вспоминать не желает? Что, если Дилюк и правда решил больше ему не помогать? Кэйа вполне держится на ногах, а значит, чужое внимание ему уже не нужно. Он почти здоров, но только физически. Он готов убить себя, лишь бы не чувствовать боли. Лишь бы избежать наказания, которое для него подготовила жизнь. Он готов к любым мучениям после смерти, ему нужно только... никого больше не терять. «Не беспокойся», — как не беспокоиться, когда поводов для этого просто море? «Я не зол на тебя», — правда? Не похоже на неё. Даже сам Кэйа зол на себя до такой степени, что готов снова начать биться головой об стену. «Успокойся», — даже это звучит как шутка. Кэйа заглянул внутрь кружки. К своему ужасу обнаружил, что там уже почти не осталось чая. Лишь на пол глотка. Да и это обычно не пьют — чайные листья мешают, попадая в рот. Напряжение нарастало с каждой секундой. Чем больше Кэйа медлил, тем дольше приходилось ждать Дилюку, а тот, как Альберих выяснил, ожидание терпеть не мог. Чем больше Кэйа медлил, тем больше дрожали его руки — времени всë меньше и меньше, а этот разговор Дилюк обязательно проведëт. Рагнвиндр всегда исполнял то, что обещал сделать, будь то даже обещание поговорить о чём-то важном. Однако в одном Альберих ему не верил. Не верил, что достоин прощения. Безусловно, Кэйа — взрослый человек. Однако в душе он всë ещё ребëнок, всë ещё тот маленький мальчик, которого в ураган оставил в Мондштадте отец. — Пойдëм? — спросил Дилюк, не поднимая глаз. Кэйа поставил блюдце с почти пустой чашкой на стол. Поднялся со стула. Кажется, ему не избежать своей участи. Дилюк встал со стула следом и двинулся в сторону лестницы. Кэйа поплëлся за ним. Уставший, сомневающийся в каждом своём шаге. От волнения перед глазами плыло у обоих. Они не помнили, как поднялись на второй этаж, как закрыли дверь за собой, как, скрестив ноги, уселись на постели друг напротив друга. Тихо. Неловко. Страшно. — Так о чëм ты хотел поговорить? — начал Кэйа. — Я хотел... — в горле снова встал ком. Дилюк отвернулся. Зрительный контакт забирал у него все силы. Он не мог долго смотреть в чужие глаза, копаться в чьей-то душе взглядом. Что-то мешало. Рагнвиндр нахмурился, едва ли не до крови закусил губу. Иногда тëр глаза или переносицу. — Я в чëм-то провинился? — робко спросил Кэйа. Это почему-то заставило Дилюка содрогнуться и резко повернуться обратно. Кэйа настолько себя ненавидит, что даже невинное предложение поговорить воспринимает как потенциальную угрозу? Он настолько винит себя, что любое неверно сказанное слово воспринимает на свой счëт? Дилюк вновь в нëм увидел несчастного и запуганного ребёнка, прячущегося за спиной мастера Крепуса. Кэйа вырос, однако взгляд остался таким же, как десять лет назад. Разве Дилюк... настолько сломал его? — Нет, Кэйа, ты ни в чëм не виноват, — протараторил Рагнвиндр, пытаясь успокоить, однако эта попытка ничего не принесла. Повисло молчание. Абсолютная тишина, которой мешал лишь стук тяжёлых капель по окну. У обоих подрагивали руки. Они смотрели вниз, избегая глаз друг друга. Словно боялись, как малые дети. Рагнвиндр тяжело вздохнул. Он больше не мог сидеть в этой давящей тишине, изнутри разрывающей лëгкие. Она до боли давила. Если он будет молчать, будет только хуже. — Кэйа, — он аккуратно коснулся его руки, — можно? — Прекрати это. Хватит меня выгораживать. Груз вины лежит на мне ещё с рождения. Это бесполезно, — ответил Альберих, но чужую руку со своей не убрал. — Ты готов меня выслушать? — помолчав, Дилюк с некоторой осторожностью вновь взял его за запястье. Кэйа осадил себя за вновь возникшую мысль о том, что Дилюк хочет его за что-то отчитать. Но разве могло быть иначе? Если даже его ненависть ослабла, то не прошла полностью — точно осталось недоверие. Но доверял ли ему сам Кэйа? Лишь тихо выдохнул: «Готов». — Я давно не виню тебя ни в чëм, — Рагнвиндр говорил медленно, подбирая и осмысливая каждое слово, чтобы не повторять старых своих ошибок. — Ты правда не виноват. — Ты лжёшь, — произнёс Кэйа одними губами, так, что Дилюк его не слышал. — Мне стоило поговорить об этом раньше. Я пытался найти в себе силы и смог только сейчас. Каждое слово даётся мне с огромным трудом, но сейчас я хочу быть искренним, пусть даже если это станет последней искренностью в моей жизни. Кэйа наконец поднял на него глаза, и в них впервые за многие годы виднелась слабая надежда. — Дилюк, — он тяжело сглотнул, — я... — Просто послушай, — Дилюк крепче сжал чужую руку в своей. Альберих кивнул, чуть улыбнувшись. Всë же в его сердце начала теплиться надежда на то, что его не сожгут этим вечером. Рагнвиндр впервые хотел говорить, говорить долго, освещая каждую деталь, чтобы его слушали и понимали, к сведению принимали каждое слово. Ему это было нужно много лет. Дилюк немного помолчал, выдержал паузу. Со стороны казалось, что у себя в голове он принимает какое-то сложное решение, к которому шёл годами, продумывая каждый к нему шаг. Так и было. И он заговорил. Снова медленно, вкладывая душу в каждое слово. Он разучился это делать, но ради таких моментов был готов научиться снова. Он опустил глаза, боясь встретиться с чужими, увидев в них отвращение. — Прости меня. Прости за всë. Прости, что тогда не принял тебя. Прости, что отверг и заставил чувствовать себя ненужным и ненавистным всему миру. Прости, что игнорировал тебя. Прости, что отталкивал тебя всë это время. Прости, что не смог вовремя помочь тебе и уберечь от всего этого. Прости меня, Кэйа, прошу, прости. Я не могу находиться рядом с тобой, чувствуя себя виноватым. Прости меня. В глазах почему-то вдруг появилось тепло, быстро сменившееся неприятным жаром. И ресницы стали мокрыми. Неужели это... Кэйа не двигался. «Прости» — это слово было таким чужеродным для него, что когда кто-то его говорил, у Альбериха как будто уши закладывало. А сейчас в них он слышал только биение собственного сердца и шум бешено несущейся по артериям крови. Он чувствовал пульсацию в висках и руках, пальцы дрожали и холодели. Этот холод был не из-за его вышедшего из строя глаза Бога, нет — это были просто человеческие эмоции, что он копил годами, боясь выплеснуть наружу. Он выплеснул свои чувства в извинениях не так давно. Это было не всë. Теперь слышал извинения в свой адрес. Поверить не мог, что кто-то может перед ним извиняться. Особенно Дилюк. Кэйа, уже забыв про стеснение, пялился на него, словно желал взглядом прожечь сквозные дыры в чужом теле. Дилюк, такой сжатый, напуганный, смотревший куда-то вниз казался таким неестественным... Такой его вид никак не вязался с повседневным, когда он твëрдо стоял скалой, в любой момент готовый вступить в схватку с недоброжелателем. Последний раз Альберих видел его таким в детстве. Он уверен, что кроме него с тех пор Рагнвиндра таким никто не видел. Он — избранный. Кэйа склонил голову набок. Он ожидал каких-либо ещё слов. Но не извинений. Ждал, когда его оттолкнут, накричат, выставят за дверь под дождь и молнии. Но в ответ была лишь гробовая тишина. Казалось, что даже дождь затих, что он заинтересованно наблюдал через закрытое окно за тем, как решается их судьба. — Дилюк, я... — он замялся, — не знаю, что ответить... Тот недолго помолчал. — Тебе необязательно отвечать. Дай мне знать, готов ли ты меня простить и нуждаешься ли ты в этом. Рагнвиндр и сейчас оставался таким же честным, как и всегда. Это радовало. Альберих наконец узнавал его. Кэйа медленно высвободил своё запястье из чужой слабой хватки. Дилюк только выдохнул, но ничего больше не делал. Не пытался схватиться вновь, удержать, быть ближе. Он хотел, но не пытался. Однако кое-что заставило Дилюка резко глотнуть воздуха, едва им не подавившись. Он распахнул глаза, но тут же закрыл, ведь от чрезмерной влаги в них стало больно; эта влага скатилась по щекам. Он приоткрыл рот, начиная дышать через него, ведь ему казалось, что вот-вот задохнётся. Сморгнув слëзы, открыл глаза снова. Ему не показалось. Он получил знак того, что сделал всë правильно. Знак? Кэйа притянул Дилюка к себе за плечи и обвил того руками, увлекая в самые крепкие в жизни объятия. Рëбра грозились захрустеть, но это было вторично. Голубые глаза наполнились слезами, но это была уже не грусть и не истерика. Его лицо наконец озарила светлая улыбка, которую Дилюк, к сожалению, не видел — Кэйа уложил голову ему на плечо. Раскрытый в шоке рот не помогал уровнять дыхание, Дилюку казалось, что он забыл, как дышать. Из глаз брызнули слëзы, о которых Рагнвиндр уже и думать забыл, так давно они не текли по его щекам. И он представить себе не мог, что когда-то заплачет от простых объятий. Эти объятия были такими нужными, такими долгожданными, такими тëплыми и искренними. Они оба в этом нуждались, они знали это. Но барьер был разбит только сейчас. — Прости и меня, Люк, — вдруг сорвалось обращение, как в детстве, когда ещё не было никаких барьеров, горя и слëз. — Я был не прав. Но ты по-прежнему мне нужен. Я мечтал об этом все четыре года... — бубнил себе под нос Кэйа, прижимая к себе обездвиженное от шока тело ещё крепче. Дилюк медленно прижал к себе Кэйю в ответ. Вот теперь это действительно можно было назвать объятиями. Вцепившись друг в друга, они вместе покачивались из стороны в сторону, чтобы не сидеть без движения. По щекам обоих катились маленькие кристаллы слëз, уже образовавшие собой горячие дорожки. Дилюк неуверенно положил голову на чужое плечо. Это казалось таким правильным, таким удобным, было так легко, тепло и комфортно, как никогда раньше. Думал ли Дилюк о том, что ему не хватает простых объятий, проводя долгие дни и ночи в одиночестве? Думал, определённо, но тут же откидывал эту мысль куда подальше, считая за проявление слабости. Разве чувства — это слабость? Когда Рагнвиндр успел превратиться в бесчувственный камень? Никогда, он не успел. А твёрдая оболочка таяла прямо на глазах. К нему было сложно подступиться. Однако Кэйе удалось достать до этой далёкой звезды на небосводе, и теперь он сжимал её в своих руках, не желая отпускать. — Знаешь... — тихо заговорил Кэйа, — я никогда не думал, что снова смогу почувствовать себя нужным. Почувствовал только что. Прости, — за извинение он тут же получил слабый удар по спине, в ответ на что лишь усмехнулся. — Всë-таки у меня осталось к тебе много вопросов. Хочешь обсудить это сейчас или потом, утром? — Узнаю тебя. Снова интересуешься чужим состоянием, прежде чем успокоить себя самого, — слабо рассмеялся Альберих. — Давай поговорим сейчас. Только не отпускай меня, пожалуйста. Больше не отпускай. Дилюк снова выдержал паузу, переваривая сказанные Кэйей слова. «Больше не отпускай»? — Почему ты... — он запнулся, откашлялся, — так почему же ты хотел уйти из жизни? Этот вопрос не даёт мне... всему Мондштадту покоя, — в последний момент он поменял фразу. — Я больше не чувствовал своей значимости. Я чувствовал себя обузой. Чувствовал себя тем, кто понапрасну тратит нервы магистра, тем, кто портит настроение всем посетителям таверны, тем, кто в общем приносит больше вреда, нежели пользы. Всë просто. А можно ещё проще. Я устал. Устал от всего того, что на меня свалилось. Я знаю, я слаб, раз не смог это выдержать... Но тогда уход из жизни казался мне единственным выходом. Голос Кэйи дрожал. Он много раз запинался, переосмысливал и менял фразы, подбирая наиболее точную, однако язык всë равно совсем его не слушался. Но говорил он правду, от сердца, пусть кое-где хотел наврать. Дилюк внимательно слушал. Не мешал, не перебивал, только поддерживал ритмичные медленные качания двух тел из стороны в сторону, словно он покачивал младенца, пытаясь того успокоить и уложить спать. Только своим горячим дыханием иногда опалял чужую шею, но это не мешало рассказу. Когда Кэйа закончил говорить, он ещё сильнее прижался к Дилюку. Неуверенно, но сильно; будто он всë ещё боялся быть выставленным на улицу, но в то же время хотел получить ещё больше тепла от того, кого долгие годы желал обнять. — Кажется, я понимаю, о чëм ты. Если быть совсем честным, то такие мысли когда-то преследовали и меня. Но я побоялся что-то с собой делать. Потом эти мысли сошли на нет. Я рад этому. Но я не рад тому, что ты всë же решился на такое. После смерти нет ничего. Мы не вознесëмся в Селестию, нам не будут поставлены памятники посмертно. Этого не будет, как бы мы не хотели. «Мы». — Я знаю, — Кэйа начал накручивать одну из сухих прядей красных волос на палец. — И ещë, — Дилюк резко оторвался от объятий, а Кэйю дëрнуло от неожиданно настигшего его холода комнаты. — Пообещай, что ты будешь жить. Дай обещание, положа руку на сердце. — Обещаю, — улыбнулся Кэйа, приложив к сердцу ладонь, сразу ощущая быстрый пульс. Рагнвиндр снова прильнул к нему. Снова обнял. Данное обещание его сразу успокоило: он знал, что Альберих его не нарушит. Не позволит себе этого сделать, он выше этого. Хотелось сказать что-то ещё, но спать хотелось больше. Язык не поворачивался сказать что-то от предельной усталости. Они поговорят позже. Утром, днём, вечером, ночью — уже не важно. Глаза слипались. Слишком много эмоций этой ночью. Но было достигнуто то, чего оба желали много лет. Наконец вокруг царила гармония, когда они почти одновременно уснули, так и не отпуская друг друга. В этом было что-то своё, что-то крайне нежное, приятное, такое нужное больным сердцам. Правильное. Это искра. Искра — начало всех начал, начало чего-то большего, что позже взорвётся огромным красочным фейерверком. Равномерное дыхание двоих смешивалось с убаюкивающим стуком ослабевшего дождя по окнам и крыше. Это тоже было правильным. Ливень за окном, мятая постель, на которую чуть позже, не просыпаясь, рухнули Кэйа и Дилюк, сразу вновь обнявшись, совсем как в детстве. Альберих положил голову на чужую грудь, через сон вслушиваясь в наконец спокойное биение сердца. Это было что-то давно утерянное, но желанное к возвращению. И оно вернулось. Оно снова здесь, успокаивая две души. Наконец всë было правильным.