Спасительное тепло твоей ладони

По горизонту протянулась ярко-оранжевая полоса рассвета. Облака там приобретали красноватый оттенок, приносящий ещё больше контраста. Небо будто пылало, казалось, что там, вдалеке что-то горит. Это было похоже на вспышку: красный, оранжевый, голубой, а потом всë терялось в пока что не рассеявшемся ночном мраке. По чëрному, но уже стремительно светлеющему небу было раскидано бесчисленное количество звëзд. Вскоре они потеряются в свете нового дня. Показалось солнце. Первые лучи мягко упали на кроны деревьев, прыгая по листьям. Купалась в золоте трава, немного покачиваемая ветром. Это золото понемногу начинало тихо посещать дома и лезть в лица тех, кто забыл на ночь прикрыть шторы. Луч настойчиво щекотал лицо, заставив наконец разлепить глаза и оглядеться вокруг. Ещё совсем рано, не позже пяти часов. После недолгого, но крепкого сна реальность возвращалась рывками. Слух, зрение, когда Дилюк открыл глаза, и только потом, почему-то, ощущения. Тогда он и почувствовал неестественную тяжесть на своей груди, автоматически протянув туда руку, чтобы убрать это давление. Однако потом убирать его не захотелось. Пальцы коснулись чьих-то мягких волос. Аккуратно вплелись, начиная медленно перебирать. Кэйа лишь поëрзал от прикосновения к голове, но не проснулся. Дилюк гладил, наматывал на палец, перебирал и просто рассматривал его волосы, наблюдая за тем, как в их синеве тонет золото рассвета. Две более светлых, голубых, пряди привлекли особое внимание: очередная особенность Кэйи, на которую Дилюк раньше не обращал столько внимания. Редко встречается, когда отдельная прядь волос имеет иной цвет, а здесь их целых две. Одна была более длинной и заметной, в чëлке, которая обычно закрывала правую сторону лица Альбериха. Вторая — короче, и была уже слева, она слегка закручивалась, иногда мешая своему обладателю и неприятно щекоча ему щëку. Он вечно поправлял её, убирал за ухо, однако она всë равно оттуда выбивалась, как будто жила своей жизнью. С каждой секундой Дилюк всë больше убеждался в том, что сделал всë правильно. Мирно сопящий на его груди Кэйа, сжимающий его рубашку в кулаке, был самым главным тому подтверждением. Рагнвиндр склонил голову набок, не поднимая её — так он мог видеть чужое лицо. На нём была запечатлена истинная форма умиротворения и спокойствия. Казалось, что Альберих слегка улыбался через сон. Может, ему что-то снилось? Часто его мучили кошмары, но сейчас Дилюк был уверен: если сейчас Кэйа и видит сон, то это обязательно что-то хорошее. Бесконечно сильно хотелось узнать, что же ему снится. Дилюк наконец смог чему-то искренне обрадоваться. Он, кажется, спас чужую жизнь. Пока рано говорить, действия Кэйи непредсказуемы… однако данное им обещание вселяло некоторую надежду. И пока Рагнвиндр не пытался себя за неё осадить или пристыдить, она казалась нужной и правильной… не как раньше, не наивной, а именно правильной и такой нужной его обеспокоенной душе. Несмотря на тяжесть чужого тела, дышать было легко. Пусть Дилюк уже начал чувствовать себя подушкой, это его не расстраивало. Его радовало то, что Кэйа жив, что он рядом. И Рагнвиндру начинало казаться, что так должно быть всегда. Кэйа видел сон. Впервые за долгое время это был не кошмар. Да и кошмары его уже не так сильно пугали — он к ним привык, они стали неотъемлемой частью его жизни. Разве что каждый раз он подскакивал с кровати в холодном поту и с кристаллами льда в руках, когда Дилюк из его сна замахивался на него мечом, от удара которого Кэйа смог скрыться лишь один раз — в реальности, а все неудачные исходы преследовали его теперь во снах. Однако это было далеко не всë, что лежало за его душой. История не бывает однобока, не бывает столь скучна, что истоком всех несчастий является один человек, одно событие или один день. Иногда ему снился отец. Как он сжимал худые плечи сына в руках, что-то говоря о шансе и надежде, но этих слов Кэйа почти не слышал из-за ливня. Кэйа помнил этот взгляд — то, как отец смотрел не на него, а куда-то вперëд, и в его глазах смешались надежда и ненависть. Мальчик услышал от отца своё предназначение, знал, для чего был отправлен в Мондштадт и для чего был рождëн, но теперь, даже став взрослым, остался таким же потерянным ребëнком, что с неугасающей в глазах надеждой ищет луч света в кромешной тьме. Одно поменялось с тех времён: надежда угасает с каждым годом, днём, и, казалось, даже часом. Ему не снились монстры Бездны, которых он ежедневно встречал, неся службу в ордене. К сражениям он давно привык. Его не пугала толпа врагов вокруг, не пугала кровь монстров. Его пугала другая кровь — близкая и человеческая, живая и тревожно текущая. Но ведь была же в мире крупица надежды даже для него? Хотя бы во снах… Иногда Кэйе снились бескрайние поля, где он мог наконец вдохнуть полной грудью, где мог почувствовать те свободу и покой, в которых так нуждался. Только эти сны обманчивы. Иногда ему казалось, что он парит высоко над землёй, выше облаков, наравне со звëздами, возвышенностью которых всю жизнь восхищался. Где-то впереди он видел счастье — оно было каким-то странным, светящимся пузырëм, который то и дело дëргался из стороны в сторону. Кэйа протягивал к нему руку. Он тянулся изо всех сил, до боли и хруста вытягивал пальцы. Когда до этого пузыря, который от одного прикосновения должен был лопнуть и наконец наделить Кэйю всем тем, что было внутри, оставалось лишь несколько миллиметров, Альберих проваливался вниз, так и не дотянувшись. В этот раз Кэйе со сном повезло больше. Наконец он смог заснуть спокойно. Он уже не думал о том, что может увидеть по сне, а мягкая подушка больше не казалась злейшим врагом. Да и думать об этом не стоило. Пусть нынешний сон был детским и крайне наивным, но это приносило какую-то свою прелесть и толику счастья. Этот сон… Кэйа видит перед собой копну взъерошенных алых волос. Мальчик складывает руки за спиной и начинает покачиваться вперёд-назад, чего-то ожидая. Дилюк возится с чем-то на земле. Кэйа усвоил ещё тогда: если брат сильно чем-то занят, да так, что и назад не оборачивается, то лезть под руку ему точно не стоит. Дилюк утирает щëку запачканной в земле рукой, и на ней остаётся след грязи. Кэйа же всë пытается заглянуть ему через плечо — он знает, что Дилюк делает, однако взглянуть всë равно интересно. Непослушные красные волосы лезут тому в глаза. Он то и дело мотает головой из стороны в сторону, пытаясь без рук перебросить их за плечо. «Давай», — слышит Кэйа и тут же видит, как Дилюк оборачивается к нему и протягивает руку, очевидно, для того, чтобы Кэйа что-то ему передал. Альберих начинает рыться в карманах. На самом дне одного из них он кое-что находит. Достаëт. Это… маленький синий кристалл. Кэйа уже не помнит, где именно он его нашёл — почему-то казалось, что он был подобран где-то на дороге. Дилюк запускает грязную руку в карман таких же запачканных шорт — вновь придëтся со стыдом передавать вещи горничным на стирку. Он достаёт оттуда такой же маленький кристалл, только красный. И здесь история была интереснее: он нашёл его в какой-то пещере, когда отправлялся в небольшое путешествие с отцом. В его руках оказались оба кристалла. Дилюк некоторое время с любопытством их разглядывал, наблюдая за тем, как солнечный свет проходит сквозь них и отзывается очаровательными бликами синего и красного цвета на его ладонях. Он аккуратно кладёт оба кристалла в ямку, которую старательно рыл и тут же забрасывает землëй. Находит поблизости какую-то палочку, втыкает в образовавшийся земляной холмик. Поднимается с колен, ногой притаптывает землю вокруг торчащей палочки. Упирает руки в бока и с гордостью смотрит на проделанную работу. Кэйа с любопытством осматривает работу Дилюка, а потом улыбается. Смеëтся. Этот день в календаре они обозначили как что-то значимое — захотели скрепить на года свои души. Детская наивность не знает границ, однако эти двое тогда были уверены, что эти маленькие кристаллы помогут им удержаться вместе. Но это не сработало. Кэйа знал, что это лишь сон, что время вспять не повернулось, и его повело от ощущения скорого развала. Сквозь сон он дёрнулся и поморщился. Однако он пытался дать себе возможность помечтать, вообразить, что счастлив. Такие мечты не заканчиваются ничем хорошим. Но ему плевать. Кэйа отпустил его рубашку, опустив освободившуюся руку и начиная ей шарить где-то внизу, пока тем временем вторая его рука продолжала покоиться на плече Дилюка. Альберих чуть нахмурился — он упорно пытался что-то найти. И стоило только Дилюку подтянуть ближе и накрыть его одеялом, которое, скомканное, лежало где-то сбоку, как Кэйа сразу успокоился и вернул руку на своё прежнее место, но за рубашку уже тянуть не стал. Рагнвиндр улыбнулся: он понимал его без слов. К собственному удивлению, Дилюк находил какую-то свою прелесть в том, чтобы рядом с ним кто-то был. Радовал своей компанией, слушал и понимал. Кто-то, с кем можно было бы поговорить обо всëм. Может, этим человеком суждено стать Кэйе? Он снова погрузился в свои мысли, пока продолжал перебирать чужие волосы. Руки будто сами что-то вспоминали. Дилюк и не заметил, как заплëл Кэйе слабую косу из длинной пряди, что обычно доходила тому до талии. Заплетëнная, теперь она заканчивалась где-то под лопатками. Будь коса туже и тоньше, прядь бы почти не потеряла в длине, но тогда Кэйю бы пришлось будить. А может, он сам бы проснулся от того, что его настойчиво тянут за волосы. Почему-то Дилюк был уверен в том, что Альберих не оценит новую причëску, однако расплетать не стал — всë равно ведь без ленты расплетëтся спустя пару минут. Дилюку казалось, что время для них остановилось. За окном поднималось солнце, а они всë так же неподвижно лежали в кровати, просто наслаждаясь моментом. Эта близость не отторгалась. Будто бы сердце Дилюка постепенно начало вспоминать, что это такое. И не было ничего другого, кроме как щемящей нежности, что норовила вырваться наружу. Если бы она вырвалась, Рагнвиндр вполне бы мог случайно задушить Альбериха в объятиях. Поэтому нежность он растрачивал постепенно. Он гладил тихо спящего Кэйю по спине, второй рукой придерживая только что заплетëнную косу. И снова. Резкое желание оттолкнуть, сбросить Кэйю с кровати и уйти, заперевшись в кабинете. Сердце замерло на несколько секунд. Дилюк сразу представил, как на пол летит одеяло, подушки, как вслед падает сам Кэйа, больно ударяясь головой о холодный пол — он толком не успевает проснуться и осознать происходящее. Как недавно с нежностью заплетëнная коса расплетается, волосы путаются… Его кидало из стороны в сторону, из крайности в крайность. Вот, что странно. Вот, что неправильно. Так не должно быть. Дилюк испугался этого желания. Вместо того, чтобы последовать этому порыву, он только сильнее прижал к себе Кэйю, надавив тому на спину, в ответ на что тот только что-то недовольно промычал и нахмурился. Он стыдился каждой подобной мысли. Они появлялись всë чаще, не давая укрепиться хлипкому мосту между двумя когда-то сломленными душами. Ему страшно. Страшно, что он когда-нибудь пойдёт на поводу мимолëтного желания и совершит ещё одну ужасную ошибку. Страшно, что эта ошибка станет концом всего. Страшно, что пропасть между ними больше никогда не сузится, а станет ещё больше, глубже, станет непреодолимой. Если сейчас, после этой ночи, появились слабые надежды, то очередная ошибка сотрëт их в пух и прах. Кэйа точно не человек. Дилюк раньше думал об этом. Кэйа — пороховая бочка, взрывчатка. Одна ошибка — и он взорвётся, сметёт всë вокруг, в том числе себя. Он умрëт. Он слаб. Он не выдержит ещë ошибок. Ему нужен покой, а не новые проблемы. Если он «взорвётся», если он умрëт, то «взорвётся» рядом как минимум одно чьë-то сердце. Быть рядом — это невероятно сложно. Хотя, казалось бы, просто стой поблизости, смотри! Не так. Стой поблизости, наблюдай и анализируй, помогай и принимай помощь, поддерживай и принимай поддержку, говори и слушай, охраняй и позволяй оберегать, прикасайся и позволяй коснуться. Тревоги берут верх, не давая сделать многих вещей. Внутри будто что-то зудит и царапает. Быть рядом, но не быть способным дать то, что должен. Дилюк не мог выполнить свою обязанность, данное им обещание. Он вновь ощущал себя должником, взявшим на себя все грехи мира. Быть рядом физически, но не быть близким морально. Разве так должно быть? Что он чувствовал, когда слушал, как биение их сердец сливалось воедино? Окрыляющую надежду? Расслабление? Беспокойство? Отвращение? Пустоту? Всë вместе, одно сменялось другим. Последней пришла пустота. Словно весь запас эмоций резко растратился, чувства сошли на нет, а мозг превратился в бесформенную кашу. Дилюк продолжал гладить волосы Кэйи, перебирая те пряди, что не вошли в косу, а смотрел он вверх, откинув голову обратно на подушки, сквозь потолок и крышу, сквозь облака и небеса. Казалось, что взглядом он мог достать до самой Селестии. Реальность медленно возвращалась и к Кэйе. Тогда он и почувствовал, как чужие пальцы с невероятной нежностью возятся в его волосах. Это приятно. Однако Альберих предполагал немного другой сценарий — он думал, что проснётся в привычном одиночестве. Видимо, сегодня над ним сжалились Архонты и сделали ему небольшой подарок в виде утренней компании. Он даже на секунду задержал дыхание, вспоминая, каково это — когда его трогают где-то, помимо рук. Только была ли это та нежность, о которой наивно подумал Кэйа, или простой автоматизм движений? Мысли снова связались в огромный узел, стоило Дилюку ощутить чужое движение — знак того, что Кэйа больше не спал. Отчего же он проснулся? Ещë совсем раннее утро, до прихода горничных ещё несколько часов. Непредсказуем и невыносим. Сколько ещё Дилюка будет бросать из отвращения в нежность и обратно? Почему его ранее стабильные эмоции превратились в детские качели? Это слабость. Это стыдно, порочно, сложно, страшно, бесполезно и больно. Точно ли такие ассоциации должны быть со словом «привязанность»? Всë можно заменить. Что нельзя — заменит время. У Кэйи есть много вариантов лучше, у Дилюка есть много вариантов лучше. Но почему они так отчаянно цепляются друг за друга, забывая о себе? Разве они — кусочки одного большого пазла, идеально подходящие друг другу и дополняющие для каждого из них общую картину мира? И каким бы был мир, такой огромный и прекрасный, где неотъемлемы свобода и ветра, если бы их друг у друга не было? Вероятно, совсем иным. Кэйа чуть приподнял голову, взглянул на Дилюка. Тот на секунду показался растерянным, однако вечное серьёзное выражение лица сразу вернулось. Альберих улыбнулся, чуть сжал его рубашку в кулаке. Рагнвиндр отвернулся. Он только успел заметить почти зажившую ссадину на чужом лбу. Сразу перед глазами встало воспоминание о том, как не так давно Дилюк бережно смазывал ещё свежую рану заживляющей мазью и велел не стирать её. Он не мог смотреть на чужую улыбку, не зная, фальшива ли та. В обычные дни, в таверне, тогда, когда Дилюк видел Кэйю пьяного, его раздражала эта улыбка. Он видел, как у него дрожали губы, подëргивается веко. Видел, что это лишь фальшь. Это окружающих людей так легко обвести вокруг пальца, заставив поверить в эту маску уверенности, или же один Дилюк был таким проницательным? Вероятно, Рагнвиндр просто знал его слишком хорошо. Даже если у Альбериха не дрожали уголки рта от натянутой улыбки, Дилюк знал, что тот притворяется, что ему тяжело удерживать иллюзию радости на своём лице. Пока губы Кэйи растягивались в мерзкой ухмылочке, глаза кричали: «Помоги мне, я устал». Однако теперь, когда он отвернулся, он смотрел на букет цветов, что подарил прошлым утром. И вновь заныло сердце от собственной заботы. Разве это не слишком? Улыбка медленно сползла с лица Кэйи, заменившись грустью. Почему Дилюк отвернулся? Ему было неведомо, однако он мог вынести совсем немного предположений. Вряд ли Дилюк всë ещё считает его бессовестным эгоистом, однако… кто знает. Дилюк хотел повернуться обратно, но не мог. Что-то мешало, что-то не так. Вновь он чувствовал себя загнанным в угол. Почему это происходило каждый раз, как Кэйа был рядом? Почему сначала хотелось обнять и никуда никогда не отпускать, а в следующее мгновение хотелось уйти, оставив Кэйю в том холодном одиночестве, к которому он уже привык? Он снова начинал ненавидеть себя. За то, что вновь не мог дать то, что должен. За то, что не может довериться. За то, что ведёт себя странно. Ещё несколько часов назад в спальне царила гармония и тишина. Дилюк и Кэйа мирно спали, обнимаясь, как в последний раз. Когда Рагнвиндр проснулся, было так же тихо и спокойно. Однако спустя несколько минут всë резко пошло под откос. Это обида? Это ноет та старая рана, что вот уже четыре года никак не может зажить, кровь из неё всë хлещет и хлещет. Что же сможет остановить это кровотечение? Снова Дилюк ненавидел себя, и порой эта ненависть достигала своего апогея. Как сейчас. Сейчас — когда Кэйа только начал чувствовать себя хоть чуть-чуть нужным. Вот-вот всë должно рухнуть: все мосты сгорят в рассветном пламени, дороги тоже вспыхнут, нить, что их связывает, с одной стороны перегорит, с другой — станет частью глыбы льда. — Дилюк? — тихо позвал его Кэйа, снова опуская голову на его грудь. Он видел его глаза, однако тот смотрел в сторону, словно Альбериха здесь и нет. Рагнвиндр закрыл глаза. Он мечтал провалиться сквозь землю, да хоть стать единым целым с мебелью. Всë что угодно, лишь бы Кэйа его сейчас не видел. Начать откровенничать на ночь — самое ужасное, что можно сделать. Можно наговорить чепухи и только к утру осознать сказанное, когда все слова уже услышаны и сотни раз обдуманы. И тогда приходит стыд. Хочется кричать в подушку от осознания того, что наговорил. Хочется отрезать себе язык. Вырвать глаза, из которых ночью текли горячие слëзы. Отрубить руки, которыми обнимал — и обнимает всë ещё, но уже в разы слабее, уже толком не прижимаясь — того, кого когда-то ненавидел. «Очнись. Ты делаешь хуже. Перестань обращаться за советом к прошлому, живи настоящим. Вы нужны друг другу», — голос в голове. «Очнись. Ты делаешь хуже. Он идёт на дно, а за собой тянет ещё и тебя. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, поэтому оставь его», — второй голос. Дилюк не знал, к какой мысли стоит прислушаться. Что-то подсказывало, что верна лишь первая. А ещё что-то подсказывало, что, оставаясь рядом, Дилюк сыпет Кэйе соль на рану своим холодом. Вновь меж двух огней. Стыдно. Неужели Кэйа действительно видел его слëзы? В это было сложно поверить, но, даже если Альберих и не видел их, то он всë равно знал, что Рагнвиндр расплакался в его объятиях. Барьер, что Дилюк строил годами, треснул, и теперь ему казалось, что всë то, что он пережил — зря. Но на самом деле ведь стоило радоваться — Кэйа снова рядом, он лежит на его груди, доверяет и, наконец, не лжëт. Но почему-то всë перевернулось с ног на голову. Кэйа поджал ноги, словно пытался казаться меньше, но всë так же терпеливо ждал ответа. Дилюк тяжело вздохнул — Альберих ощутил всю тяжесть этого вздоха. И понял. Слова были не нужны. Кэйа, словно в спешке, поднялся с кровати, сразу ощутив неприятное потемнение в глазах, отчего захотелось упасть обратно на мягкую постель, однако этого он себе сделать не позволил. Он натянул ботинки и сразу отошёл к двери, сопровождаемый пристальным алым взором. Взгляд огненных глаз давил, испепелял и разжигал то пламя в душе, которого Кэйа так боялся. «Прости», — едва слышно промолвил Кэйа, уже открывая дверь. Сам не знал, для чего это было сказано, ведь своей вины сейчас, как таковой, он не наблюдал. Не понимал, что сделал не так. Не видел причины, по которой Дилюк мог вновь начать от него отдаляться. Только извечное чувство вины оставалось неизменным. Непривычно это было — стоять. Хотя, казалось бы, только ночью выходил на прогулку. Почему-то Альберих остановился сразу после того, как закрыл за собой дверь спальни. Почему-то он ждал, что Дилюк выйдет вслед за ним. Почему-то он наивно думал, что после ночи, проведённой в плену объятий, всë было должно начать налаживаться, а не пойти наперекосяк. Он опëрся спиной на стену, начиная потирать ладони. Он всë ещё наивно ждал того, что за дверью услышит хоть звук, хоть слово… Но ответом была только давящая тишина. Кэйа до боли загибал пальцы, помогая себе другой рукой, отчего хрустели костяшки. Это на него совсем не похоже. Это не тот Кэйа, которого знают все мондштадцы. Тот, кого они знают, через силу пытается казаться уверенным, он шутит через боль, заставляя всех смеяться, и смеётся сам, радуясь, что его неестественного смеха почти не слышно за другими голосами. Он остаётся в компании людей лишь для того, чтобы хоть немного отвлечься. Он просто боялся быть один. Тогда его одолевали мысли о самом плохом, по ночам он не мог уснуть, если не напивался в таверне. Кэйа поправил волосы. Сначала чёлку, которая из-за сна сбилась и теперь мешалась. Потом перевёл единственную длинную прядь волос вперёд, чтобы та не болталась за спиной. Кое-что почувствовал. Коса. Её заплëл Дилюк. Аккуратно и бережно, нежно и даже боясь лишний раз касаться, лишь бы не разбудить, её заплел Дилюк. Откуда он знает, как плести косы?.. Неужели Рагнвиндр возился с его волосами только ради того, чтобы отвлечься от плохих мыслей и ненароком не скинуть Альбериха с кровати? Почему-то стало… пусто. Кэйа сжимал эту слабую косу в ладони, другой рукой невесомо касаясь своих же волос, зачем-то на месте своих пальцев представляя чужие. Хотел ли Дилюк в процессе повырывать ему все волосы? Хотел ли он их отрезать? Или же он просто наслаждался моментом близости, который спустя всего несколько минут напрочь растворился в резко накатившем и с головой накрывшем беспокойствии и отвращении к самому себе? А за дверью по-прежнему тишина. Вдруг вспомнилось, как в детстве Кэйа так же ждал Дилюка под дверью, пока тот соберётся, чтобы они вместе пошли на прогулку. Только теперь ожидание не было таким беззаботным, а время текло ещё медленнее, чем тогда. Может быть, Дилюк просто вновь уснул? Кэйа тяжело вздохнул. Ждать дальше — бессмысленно, пустая трата времени. Опустив голову, он пальцами стал расчёсывать прядь волос, тем самым расплетая и без того хрупкую косу. Всего через несколько секунд уже и подумать было нельзя о том, что совсем недавно эти волосы были кем-то бережно заплетены. Казалось, что он будто разорвал и сломал что-то, когда расплëл волосы. Снова это одиночество. Его охватывали те мысли и размышления, о которых он не то что думать не хотел, но и даже вспоминать. Он прикрыл глаза, расслабил лоб, и брови опустились — лицо приобрело усталое и грустное выражение. На людях он таким не бывал. Только с самим собой. Альберих спускался по лестнице, считая ступени. Первая, вторая, третья… двадцатая. Так и спустился вниз, ни на секунду не выходя из раздумий. А ведь Дилюк ничего такого плохого не сделал, верно? Отвернуться — это не послать куда подальше, не плюнуть в лицо. Только вот Кэйа вновь чувствовал себя брошенным. Он окинул взглядом пустующий первый этаж. Никого: ни горничных, ни вечно суетящегося в углу с бумагами Эльзера. Только Кэйа, опиравшийся на поручень лестницы. На столе по тарелкам и вазам красиво разложены фрукты, словно здесь кого-то ждут. В камине догорали дрова, что не потушили ночью. Тлели и потрескивали. Вокруг идеальная чистота. Только впереди стояла запылившаяся большая расписная ваза, которую Кэйа подарил Дилюку год назад. Но она не выглядела так, будто пылилась весь год. Её определённо протирали. Но, кажется, сейчас о ней на какое-то время забыли. Потому что её протирал лично Дилюк, а последнее время у него не всегда бывает время даже на приём пищи. На стуле у стола по прежнему висел всë ещë мокрый сюртук Дилюка. На ковре под ним — тёмное пятно от воды. В лучах солнца, что проникают в окна, плясали сотни маленьких пылинок, обычно глазу незаметных. И здесь всë равно одиноко и пусто. Даже когда Кэйа знал, что наверху находился Дилюк, по спине бегали мурашки от холодного и нежеланного одиночества. Он вышел наружу, тихо закрыв за собой массивные двери. Вдохнул полной грудью. Прохлада раннего утра была приятна разуму и телу. Вдалеке, за деревьями и высокими скалами всë так же горело пламя нового дня, да только солнце было не видно, оно позади, с другой стороны, на востоке. Может быть, винокурня носила название «Рассвет» именно потому, что её стены одними из первых встречали солнечные лучи? Жаль только, что двери выходили на северо-запад. Здесь тоже ни единой души. Лишь только слабый ветер заставляет колыхаться изумрудную листву виноградников. Кэйа сел на ступень перед дверьми. Подпëр подбородок рукой, локтем оперевшись на бедро. Он вслушивался в природу, очищенную от назойливых людских голосов. Слегка его обдувал ветер, заползая в волосы и под одежду. Прохладно. По спине бегали мурашки. С каждой минутой становилось всë холоднее, но он старался не обращать на это внимания. Кто бы его сейчас согрел?.. Единство с природой прекрасно. Кэйа рассматривал почти полностью посветлевшее небо, выискивая оставшиеся на нëм звезды, что ещё не растворились в свете солнца. Ровно две звезды, горевшие рядом. Одна яркая, а вторая совсем тусклая. И пропала она первой. На ветках деревьев уже давно пели птицы. Их мелодичные голоса разносил ветер. Кэйа вслушивался в это пение, изредка задумываясь, о чëм же они могут петь. Вероятно, о свободе. О той свободе, которой ему так не хватало. О чëм же ещё могут повествовать пернатые создания, имеющие крылья, что способны поднять их высоко над землёй? Постепенно начинало клонить в сон. Глаза закрывались сами собой. Кэйа опëрся головой на одну из деревянных колонн, что поддерживали маленький балкончик сверху — сейчас даже древесина казалась гораздо мягче и удобнее пуховой перины. Перед глазами всë поплыло, смешиваясь в хаотичные цветные пятна. Кэйа врал себе о том, что не хотел вернуться в сон, что видел совсем недавно. Он хотел вновь почувствовать хоть каплю того спокойствия, тех детских радостей, что чувствовал когда-то давно. Только всë это теперь позади, и у него нет возможности вернуться. Лишь такие сны, что он видел крайне редко, позволяли вновь увидеть частичку света. Однако утром его настигала обратная сторона медали. Боль. Это всë было ненастоящим. Это был лишь мир грëз, мир тех наивных воспоминаний, которые никогда не повторятся, а Кэйа не ощутит странное чувство дежавю. Всë это странно. Несколько часов назад всë было прекрасно, у Кэйи из груди сердце выскакивало. А теперь они вернулись к самому началу. Точнее, Дилюк вернулся, как будто нажали на спусковой крючок, и он тут же изменился. С этими мыслями Альберих беспокойно уснул, порой вздрагивая от холода. Солнце всходило выше и выше. Оно бы могло разбудить Кэйю, если бы тот уснул не на крыльце — балкон сверху закрывал его от солнечных лучей. Поднялся ветер. Зашумела листва, стала качаться высокая трава. Рагнвиндр не спал. Весь сон сняло, стоило ему осознать произошедшее. Одним поворотом головы сломать всë то, чего с таким трудом добивался? Как же это, чëрт возьми, глупо. Он продолжал копаться в себе, в своих поступках, пытаясь найти причины. Нормально ли это — не понимать самого себя? Не знать, куда идти дальше и не знать, что будет завтра? Не пытаться заглянуть в светлое будущее, вечно оставаясь в тени? Как одинокий страж в дозоре, он жаждет яркую зарю, но предназначен тьме. Жаждет, да только не может осмелиться взглянуть на рассветное пламя. Он знает своё предназначение и противиться ему не в праве. Что-то их объединяло. Дилюк не мог ответить, что именно, сколько бы он об этом не думал. Последнее время его мысли заняты были именно этим. Если раньше он думал об этом совсем немного, раз в несколько дней перед сном, то теперь он уделял этому несколько часов на дню. Это пугало. В нëм что-то изменилось. Дилюк больше не чувствовал себя собой. Но чувствовал ли ранее?.. Кто такой Дилюк Рагнвиндр? Это статный серьëзный винный магнат, порой появляющийся за барной стойкой в таверне, где в такие дни от клиентов нет отбоя, тот, кто в ночи облачается в плащ и маску, защищая родной город от всех напастей? Или же это улыбчивый капитан рыцарского ордена, любому готовый протянуть руку помощи, горящий своими стремлениями и желаниями? А может, это загнанный в угол парень, боящийся лишний раз вдохнуть, со слезами беспомощности на глазах в дрожащих руках держащий тело отца? Жизнь не так проста. Она бывает коротка, но ярка, словно вспышка пламени в кромешной ночной тьме. Она бывает длинной, но смешавшейся в бесконечность серых рутинных будней. Может ли она быть длинной и яркой? Может ли она быть короткой и скучной? Всë бывает. Люди — творцы. Каждый пишет свою историю на холсте жизни, полном красок других таких же художников. Вместе они создают бесценный шедевр. Жизненные пути сплетаются, обрисовывая занятные узоры на звёздном небе. Они прекрасны и индивидуальны. Они слишком хороши для того, чтобы из них вырывать звезду одним неверным решением. На жизненном пути Дилюка уже погасла одна звезда. Он не должен дать погаснуть второй, чей свет неумолимо мерк и всë больше терялся во мраке с каждым годом. Точно ли это та жизнь, о которой он мечтал четыре года тому назад, до трагедии в конце апреля? Дилюк на локтях приподнялся с кровати. Руки подрагивали. Казалось, что все силы в один миг его покинули. Иногда Рагнвиндр мог не спать несколько суток подряд, однако он хорошо держался. Он умел терпеть и унимать потребности своего организма. Все изнурительные тренировки, долгие путешествия… благодаря этому стрессовые ситуации не выбивали его из колеи. Но ранее стресс был только физическим. Дилюк открыл ту сторону жизни, которую упорно игнорировал четыре года. Но была ли в этом какая-то радость? Эмоции выходили из-под контроля. Они превращались в острые клинки, что разом вонзались в его тело. Но Рагнвиндр молчал. Молчал, когда лезвия его так глубоко ранили, резали, он молчал, когда непрошенная привязанность тяжёлым грузом резко обрушалась сверху, в труху перемалывая кости. Смог ли бы кто, со стороны смотрящий, узнать, что Дилюк чувствует? Причина полного внешнего безразличия быть должна была, однако, может, он просто всегда такой чересчур спокойный и серьëзный? Догадаться могли лишь те, кто знал его подольше, года четыре точно. До того дня, когда всë рухнуло. Рагнвиндр сел на кровать, скрестив ноги. Размял плечи и шею. Потëр руками глаза, чтобы окончательно сошла дремота. Чтобы вернуться к реальности, которую так ненавидел. Однако он предпочитал не спускаться в свои миры грëз. Возвращаться оттуда будет ещё больнее. Он повернулся к подаренному день назад букету. Такой красивый. Изящные белые цветы прекрасно сочетались с красной лентой, которой были перевязаны зелёные стебли. Дилюк вспомнил, как подбирал цветы. Как разложил собранные на траве, в кармане нашёл одну из своих лент для волос. Как с нескрываемым перфекционизмом собирал букет, чтобы цветы плотно друг к другу прилегали, не образуя никаких неприятных глазу зазоров. Как аккуратно поправлял большие изумрудные листья, чтобы те дополняли букет. Как потом, боясь лишний раз касаться, чтобы никакой цветок не двинулся с места, перевязал лентой, свободные концы которой завязал в бант, что позже скрыл за листьями. Завязывать такой же бант на своих волосах было во много раз сложнее, как он позже отметил. Ладонь неожиданно кольнуло холодом. Откуда он? Дилюк взглянул на часы. Кэйа ушёл около получаса назад. Неужели Рагнвиндр всë это время пролежал без движения? Снова болезненный холод в ладони. Дилюк спешно снял перчатку с руки, которую охватывала Крио-стихия. Сняв перчатку и откинув её куда-то в складки одеяла, Рагнвиндр увидел на своей ладони маленький кристалл льда, который совсем не таял. Никакой воды с него не текло, это был просто белый, чуть голубоватый кристаллик, от которого исходил холод. Дилюк отложил его на столик у кровати, начиная наблюдать. Не таял и не таял. Что это за лëд-то такой? Рагнвиндр вновь тонул в пучине своих же мыслей. Снова лёд и холод. Глаз Бога Кэйи по-прежнему лежит на столе в соседней комнате. Откуда? Появилось желание пойти и найти Альбериха. Однако Дилюк не смог найти в себе силы, чтобы встать. Он продолжал сидеть на кровати, сверля огненным взглядом кристалл льда, будто хотел его таким образом расплавить. Однако тот внешне никак не менялся. Странно. Что же происходит с Кэйей? Из сна, что мог оборваться от одного лишнего звука, отличного от шума листвы или дуновений ветра, Кэйю вырвало чьë-то аккуратное прикосновение к плечу. — Сэр Кэйа? — знакомый женский голос. Альберих вздрогнул, проснувшись, стал тереть глаза, пытаясь как можно быстрее вернуться к реальности. Болезненной, но неизбежной реальности. Даже в таких, казалось бы, спокойных моментах было место для беспокойства. Как бы Кэйа не тëр глаза, когда он их открывал, всë равно всë было размытым. Он уже успел подумать, что за непродолжительный срок смог лишиться зрения. Однако вскоре всë пришло в норму, и размытые цветные пятна обрели чëткие границы. — Здравствуй, Аделинда, — попытался он ей улыбнуться. Та лишь сложила руки на груди, ожидая ответа на очевидный вопрос, который вполне мог оставаться неозвученным. — Я хочу побыть один, — слабая улыбка сменилась усталостью. Горничная понимающе кивнула и скрылась за тяжëлыми дверьми позади. Кэйа даже не обернулся, чтобы проводить еë взглядом. Вероятно, она сейчас сообщит Дилюку о местоположении Кэйи. Вероятно, просто займётся своими делами. Эта женщина была непредсказуема. Альберих знал её ещё с детства, она растила его и Дилюка почти наравне с мастером Крепусом. Но сейчас Кэйа не мог сказать ей и слова. Он виноват и перед ней. До неё точно уже дошли слухи о его попытке уйти из жизни. Была бы у Кэйи при себе бутылка вина, он бы её опустошил залпом. Нет, у него не было той алкогольной зависимости, из-за которой некоторые готовы оставить сотни тысяч моры в таверне, залезть в долги, а после попасть в собор с отравлением. Просто иногда хотелось выпить. Сейчас — немного больше, чем обычно хотелось. Его выдернули из сна. Пусть сны зачастую для него несли только боль, всë равно оставаться наедине с собой было страшнее. Алкоголь давал призрачную занавесь, что прятала его от внешнего мира. Но стоило чуть-чуть переборщить с алкоголем, его бросало в другую крайность, из обманчивого облегчения в боль, что ломала рëбра. Он попытался уснуть снова, однако его охватила лишь дремота. Приятно. Однако он всë равно не спал, и позже будет уставшим. До смерти уставшим. Сколько времени прошло? Солнце стояло уже высоко, лучи вплотную подбирались к крыльцу. — Эй, смотри! Там Кэйа! — донёсся высокий голосок откуда-то издали. Альберих снова открыл глаза, сразу увидев перед собой парящую на месте Паймон, без всякого стыда и совести разглядывающую его лицо. Кэйа наклонился в сторону, заглядывая ей за спину. Ожидаемо: Люмин уже подошла к нему. Она аккуратно оттолкнула свою маленькую спутницу под недовольный писк той. — Паймон думала, что ты что-то прячешь! — возмущённо протараторила она, пытаясь оттолкнуть от себя руку путешественницы и тыкая пальцем в лицо Альбериха. — Обманщик! Кэйа лишь вновь поправил чëлку, закрыв ею правую часть лица. Всем так было привычнее. Ему тоже. — И никакого приветствия. Неужели ты вновь меня не узнала, путешественница? — играл свою роль Кэйа, натягивая грустное выражение. — Здравствуй, мой дружище Кэйа! — вздохнув и сложив руки на груди, громко сказала Люмин. — Так лучше? — Лучше, определённо, — заулыбался он. — Что вы здесь делаете? — Здесь часто летают кристальные бабочки, которые нужны нам для… — Паймон замолчала, стоило ей заметить на себе гневный взгляд путешественницы. — Я выполняю поручение, пока Паймон гоняется за бабочками. — В такую рань? — Кэйа склонил голову набок. — Дела не ждут. Рабочий день у всех только начался, а значит, пришло время доставить то, что просили… тычинки пылающего цветка. Коннор уже здесь? — уточнила она. — Я не видел. Должен быть, — Альберих взглянул на небо, оценивая, сколько времени сейчас может быть, — сейчас около восьми утра, верно? — Я уже потеряла счëт времени с этими поручениями, от них совсем отбоя нет. Принеси-подай. — Понимаю. Я уверен, что ты справишься, — улыбнулся и попытался поддержать он. Кэйа знал, что она чувствует, ведь долгое время в ордене тоже был мальчиком на побегушках, а закончилось это только тогда, когда ему удалось дослужиться до капитана. Люмин только вздохнула, опустив руки. Наверное, бесчисленные просьбы и задания заматывали её больше, чем кого-либо. — Тебе лучше? — помолчав, тихо спросила Люмин. Кэйа почему-то рассмеялся. Он отвернулся, заливаясь короткими нервными смешками, которые никак не мог контролировать. — Лучше, — через смех выдавил из себя одно слово. Почему он, чëрт возьми, смеётся? — Эй! Не смейся, Паймон за тебя тоже волнуется! — взметнулась она. Альберих опустил голову, пытаясь с собой совладать. Смех закончился, однако странная улыбка никак не сходила с лица, будто приклеилась. Уже начинало сводить щëки и скулы, однако убрать эту мерзкую ухмылку никак не получалось. — Ну и оставайся тут один, раз тебе так смешно! — обиделась Паймон, уже улетая в сторону. Люмин лишь тяжело вздохнула и покачала головой. У Кэйи явно не всë в порядке — просто так бы он не рассмеялся с вопроса о своём самочувствии. Снова он лгал, и эта ложь была столь очевидна, что ему самому смешно становилось. А может, он хотел просто убежать от ответа на этот вопрос. Или это одно и то же? Рагнвиндр поднялся с кровати, сразу начав кружить по комнате. Точно так же, как он сейчас ходил кругами по спальне, он кругами ходил по одному и тому же, вечно наступая на одни и те же грабли, коими выступал Альберих. Всë это до жути странно. Вчера, даже этим ранним утром, всë было хорошо. Хотелось петь и танцевать от радости долгожданного воссоединения. Однако в груди что-то ныло, подсказывая, что вскоре всë оборвётся. Оборвалось. Чутьë Дилюка никогда ещё не подводило. Он вернулся к самому началу. Только непонятно, кого он за эти три часа успел возненавидеть больше: Кэйю или себя. Наверное, себя, ведь он вновь оборвал чужое хрупкое доверие, такое, как тонкий слой льда на только-только начинающем замерзать озере. Дилюку не нужен рядом Кэйа. Ему вполне достаточно знания того, что тот жив и с ним всë в порядке — так обманывал себя Рагнвиндр? Не счесть, сколько позади у них было сражений плечом к плечу. Даже им самим неведомо, сколько монстров полегло от их оружия. Тогда, десять лет назад, когда они пожали друг другу руки, дав обещание и став «братьями по оружию» — это и было началом. Кэйа и Дилюк, будучи любопытными и жаждущими приключений и адреналина парнями, вместе исследовали мир, самостоятельно отбивая различные его напасти. Однако участники знаменитого дуэта двух рыцарей и сами однажды скрестили мечи. И кем после всего этого они были друг другу? Братья по оружию — они уже не сражаются вместе. Они преследуют одну цель, однако способы её достижения кардинально отличаются. Никем они тоже не могут быть, прошлое накладывает свой отпечаток. Этот отпечаток будет навеки вплавлен в историю, написан на полотнах художников, вырезан на камнях тяжëлым мечом, выжжен на вековых деревьях. Об их истории когда-то обязательно выйдет книга. Это будет завораживающая история с неожиданными поворотами сюжета, в которой воедино сплетутся огонь и лëд. От мысли о том, что Дилюку до сих пор может быть кто-то дорог, его бросало в ступор. Тогда, когда он должен был получить поддержку, он получил лишь плевок в спину. Если бы не тот злополучный вечер, всë было бы иначе. Тогда, когда ему рассказали правду, не выразив даже соболезнований, он почувствовал себя использованным. Ему врали долгие годы. Клан Рагнвиндр пригрел змею. Но есть и другая сторона. Всë же, Дилюк не был лишён понимания чувств человеческих. Альберих больше не мог молчать — он годами молчал о многом, лишь намекая на сокрытую в глубокой лжи правду. Однако Дилюк не понимал, как можно было чувствовать облегчение от смерти приёмного отца, который их обоих вырастил. На одного меньше среди тех, кому нужно врать — такое объяснение его не устраивало. Грех лжи Кэйа пронесëт через всю жизнь. Наградой на терпение ему стал контроль над стихией, что была столь же холодна, как и его душа. Разве Рагнвиндру может быть кто-то дорог после того, как его нагло использовали? Разве это не та тошнотворная наивность, которую Дилюк всем сердцем презирает? Едва вернувшись в реальность, Дилюк обнаружил, что уже стоит в своëм кабинете, взглядом сверля слабо светящийся голубым цветом глаз Бога, который вновь припорошило снегом. Рагнвиндр размял шею, откинув назад голову, и тогда его глаза от удивления распахнулись. С потолка свисала внушительных размеров сосулька, которую Дилюк вполне мог бы задеть головой, попытавшись под ней пройти, не пригибаясь и не опуская головы. Дилюк протянул руку вверх, коснувшись льда — холод тут же ударил в оголённые пальцы, пробравшись до самых костей. «Что за чертовщина?» — второй раз за это утро пронеслось в его мыслях, прежде чем он попытался применить свои Пиро способности к этой сосульке. И она тоже не таяла. Как будто вышедший из строя глаз Бога подпитывал лëд Крио энергией, не давая расплавиться. Такими темпами скоро подо льдом окажется вся винокурня. Снова смешанные чувства. Однако Дилюк в ту же секунду принял решение, пусть оно ему до боли в груди не нравилось. Ему даже удалось ускользнуть от внимательной Аделинды. Альберих провожал взглядом теряющихся в зелёной дали Люмин и Паймон. Казалось, что даже оттуда был слышен недовольный писк маленькой спутницы путешественницы, которая, несмотря на всë своё раздражение, должна была его выслушивать по пять раз на дню. Безусловно, иногда Паймон предлагала вполне разумные варианты действий и мыслила логически, но лишь иногда. Сзади скрипнули двери. Кэйа вздрогнул и обернулся, он ожидал увидеть там кого угодно, пусть даже это был бы Эльзер, вошедший ранее через чëрный ход, но точно не высокую фигуру с растрëпаными алыми волосами. Альберих едва успел открыть рот, как опустил взгляд чуть ниже, сразу увидев в чужих руках свою аккуратно сложенную униформу. В следующую секунду стопка одежды прилетела ему в лицо. Из неё что-то вылетело, стукнувшись о камни. — Проваливай, — лишь донеслось до Кэйи, прежде чем он услышал за собой хлопок тяжёлой двери. Он потерял связь с реальностью. В одно мгновение его будто ослепило, оглушило и парализовало. Кэйа смог только опустить взгляд на источник стука — из стопки вывалился его глаз Бога. Он был совсем тусклый и до смерти холодный. Этот мороз Кэйа чувствовал, даже его не касаясь. «Проваливай»? Дилюк выставил его на улицу после всего, что было? После всего того, что Рагнвиндр для Альбериха сделал? Того, как носил его на руках, как кормил обессиленного Кэйю с ложечки, как дарил цветы и заново учил ходить? После совместной прогулки, завершившейся из-за внезапно наступившей грозы, которая рассеялась так же быстро, как и началась? После ночи извинений и объятий? Да что с ним не так? Порой Кэйа забывал моргать. Конечности пробирала дрожь, горло сводило, сердце билось быстро, но то и дело пропускало удары, будто и оно пыталось помочь мозгу вернуться к нормальному темпу работы и осмыслить ситуацию. Кэйа предполагал, что Дилюк может почувствовать нечто подобное. Если бы тот нашёл силы поговорить… Однако вместо этого он просто швырнул Альбериху его вещи и захлопнул за ним двери винокурни. Низкий поступок. Особенно низкий для такого уважаемого человека, как Дилюк. Кажется, даже Кэйа побольше смыслит в своих чувствах. Но всë это не отменяло одной самой важной мысли. Куда же ему теперь идти?..