Обрывки

Первый       Мне сегодня приснилось, что я падаю в пропасть, абсолютно немощный и одинокий, сброшенный кем-то не знакомым, но эмоционально узнаваемым. Мы были вдвоём с ним когда-то – безликая область в пространстве, обрамлённая копной неуютных образов. Он держит руку в кармане, а второй упрямо жестикулирует перед моим лицом, затем я падаю, всё больше отдаляясь от привычных границ в какие-то новые.       Проснулся в середине ночи, совершенно сбитый с толку. Помещение вокруг казалось отчего-то чуждым, неуютным, давно покинутым и ужасно холодным. Проверил окна, двери – заперто, но сквозняк всё равно проникал внутрь, будто нагоняемый снаружи злостным недоброжелателем.       Конец декабря, Рождество осталось в прошлой недели, не желая переходить в новую вместе со мной. Что, в сущности своей, симптом утраченного времени. Что было там, в заброшенной недели? Кажется, пьянка, я сидел в кругу друзей. Анна разливала шампанское по тесным фужерам, пухлый медведь неумело резал вымученную в духовке курицу, разбрызгивая по столу её содержимое. Потом было вино – красное, полусухое, разбавленное ещё в магазине, но почему-то горькое. Затем что-то ещё, кто-то ещё, я упал или это все остальные высоко подпрыгнули и задержались под потолком. Я помню, в белых одеяниях, с благоговейным лицом, терновым венцом и в ужасно неуместных сандалиях пришёл Иисус. Было громко, глаза постоянно избегали фокусировки, немеющий рот отрывался беззвучно, в попытке произнести первое, что тогда приходило в голову: «Спаси и Со…»       Зазвонил телефон из другого времени, отставший от меня, убежавшего далеко назад. Поднимаю трубку, слышу:       - Здравствуйте. Анна мертва. Приезжайте на опознание.       Я не хочу никуда идти. Половина первого ночи, в квартире холодно, в голове сумбур. Тихо стучит в окно снег, блестящий в свете фонаря, и шум снегоуборочных машин на соседней улице рождают странные мысли. Наверно, её тело раскатали по асфальту.       - Когда?       - Завтра.       Странно, сбили завтра, а приезжать просят сейчас. Я кидаю трубку в стену, но она всё ещё в моей руке, и голос на соседнем проводе явно хочет продолжить наш разговор.       - Я не приеду. Холодно.       - Мне тоже холодно, но это не повод уходить от обязанностей.       Закрываю глаза и уже сплю. А там что-то говорят, наверно, упрекают меня в нерешительности и лени. Пусть. Главное, что я знаю, что сам осознаю свои причины, что вижу перед собой все правильные и ошибочные ветви.       Сплю, а сон не приходит. Всё какая-то каша вокруг вертится. Умерла. Подумаешь. Конец декабря, самое время. Только вот осталось совсем замёрзнуть и, считай, зима прошла. Руки покрываются мурашками, даже мех не спасает от всего этого.       Позавчера был в самом неприметном и ветхом доме. Аварийное там было не только строение, но и все животные, его населяющие. Старые, гнилые, облезлые, пустые, без единого момента осознания – живут сейчас, без оглядки назад, без чуткого взора вперёд. Подхожу к старой лисе, спрашиваю, что такое зима. А она молчит. Видно, что хочет что-то ответить, но молчит, будто думает, что должен я сам всё понять.       - Вот, видишь, на фотографии – мы с твоим отцом. Такие молодые, ещё совсем не знавшие, что будет дальше,- говорит она и тычет пальцем в пустую рамку на стене. Заводится старый патефон, пластинка крутится, крутится, и лисица начинает танцевать. Медленно, едва волоча варикозные ноги по обшарпанному паркету. Идёт от западного угла, что поблизости с окном, к восточному, занимаемому огромным нагромождением разного тряпья – от древних чулок, проеденных молью, до болоньевых курток с ужасно неудобными капюшонами, которые в детстве я всегда отстёгивал и собирал в них жуков. Лето баловало солнцем, и я часто гулял у ближайшего поля, которое сейчас, конечно, уже перекопали под новую бетонную застройку. А тогда, там кучами собирались дети со всех соседних дворов, устраивали игры и пикники. Там я впервые поцеловался и впервые потерял молочный зуб в драке со старшеклассником. И впервые, кажется, подумал о том, что сон разрушает восприятие времени. Я лежал закрыв глаза у брошенного его обитателями муравейника и ловил блуждающие мысли: пока я бодрствую – время однородно, но стоит мне уснуть, как оно начинает делиться на вчера и сегодня, и так каждый день. «Если я прекращу спать, - думал,- то смогу быть и там и там. Вот мама удивится».       И вот, я не спал тридцать лет своей жизни, а как только случайно сомкнул глаза, то потерял время. Четыре дня назад ходил домой проведать мать, она снова рассказывала о том, чего совершенно не помнит, снова показывала пустые фотографии и танцевала под звенящую тишину неработающего патефона. ***       Парк, где-то в декабре, половина второго ночи. Под ногами мягко хрустит снег, будто совсем не плачет, а, напротив, просит раздавить его, как он того заслуживает. Она сидит на скамейке и качает нависшую над ней веточку рябины, скрестив ноги, готовые принять окровавленные гвозди.       - Какая ночь! – восклицает.       Мне её оптимизм не понятен. Сидит, вся распалённая зимним воздухом, раскачивает нависающее над ней тягостное напоминание. Такая беспечная, что хоть бросай её в снег – не поймёт, не обидится, не скажет ни слова, а только рассмеётся и начнёт кидаться снежками.       - Ник, а давай убежим? – говорит, вытягивая вперёд ноги. – Туда, где холодно и скучно, чтобы только снег, и снег, и снег…       Бежала, а я вместе с ней. Неделю, месяц, затем ещё один. Всё бежали и бежали, не покидая постели. А когда устали, то разошлись в разных направлениях. Без лишних ссор, без упрёков, без обид. Но это потом, завтра, а сейчас мы здесь, на лавочке. Её рука держит ветку рябины, моя – её талию. И морозный воздух согревается от нашего дыхания, от тёплых паров в унисон покидающих наши рты.       - Анна, это ты убил Иисуса?       - Нет, дурачок, ты меня с кем-то путаешь, - отвечает она, улыбаясь.       Половина первого часа ночи мучает меня своим пренебрежительным отношением. Трубка телефона молчит, но делает это навязчиво и строго, ожидая, когда я сделаю своё самое правильное дело. Но не сегодня. Кладу её на рычажки, а свою голову – на подушку. Потолок начинает кружиться, словно калейдоскоп, и показывать мне цветные пятна, ожидая, что в них я смогу найти что-то близкое для себя. Вот, бежит в спешке низкорослая овечка с почтовой сумкой по гравиевой дорожке за укатившимся велосипедом. Вниз по склону катится он мимо продавца фруктов у сколоченного из пары досок прилавка, мимо зевающего мальчишки, несущего большое ведро с водой, мимо утомлённого жарой, натянувшего кепку по самые брови, лиса, высматривающего в округе что-нибудь интересное. Всё дальше и дальше, и вот уже не видно ничего, кроме обезличенного мрака. Куда всё пришло? Мороз на коже проявляет льдинки. Декабрь всех прогнал своей ухмылкой, И стужа бродит вкруг пустой квартирки, А я волнуюсь, сплю с бутылкой. Декабрь просит у меня прощения, Ложится ровным слоем у двери. Я выхожу, без робости сомнения Туда, где в полночь гаснут фонари. Стою расстёгнутый без страха простудиться, Проходит сквозь пальто холодная метель, Проходит сквозь меня желание напиться, А где-то рядом пробегает в мраке цель. (18.04.2019) Второй       В комнате сидела женщина настолько невзрачная, что невооружённым взглядом на фоне серых стен различить её было невозможно. Мяла в руках насквозь промокший платок с красными разводами цветочных бутонов, небрежно разбросанных по белой поверхности. Её тонкий голос заглушало даже тиканье часов. И всё же слова пробивались сквозь посторонние шумы, сквозь немощность самой девушки, сквозь незаинтересованность офицера МакРога.       - Он такой хороший, - говорила она. – Никогда не уходил вот так.       Носорог медленно выводил по листку слова, никак не вяжущиеся в предложения, обильно засыпая всё запятыми и какими-то странными закорючками. Лист елозил по столу, удерживаемый лишь кончиком ручки и нейтрально шуршал.       МакРог закрыл глаза, представив себя в совершенно другом месте. Где-то на экваторе, в окружении пальм и иноземных девушек с длинными волосами, облачённых лишь в верёвочные топики и короткие юбки из снопов травы. Всюду море, куда ни глянь – синева. Вдали острова, желтеющие под солнцем от чистейшего песка. За спиной стройные ряды бунгал ожидают своих хозяев, шурша на ветру соломенной крышей. Шурша… Листок остановился, носорог тяжело вдохнул затхлый офисный воздух. Тяжёлые руки упёрлись в беззащитный стол и надавили на него, поднимая со стула массивное тело. Девушка растерялась, сжала покрепче платок и вскинула голову вверх, насколько позволяла её тонкая шея, чтобы взглянуть в лицо неожиданно вставшему офицеру.       - Мисс Дивуор, ваша проблема мне ясна. Могу вас заверить, что полиция предпримет все усилия, чтобы найти вашего мужа.       Такие будничные фразы произносились носорогом совершенно необдуманно. Он спокойно воображал себе пляж, пока его голосовые связки выполняли своё дело. Руки смяли листок пополам и положили его в ящик стола, надёжно спрятав от глаз.       Девушка всё ещё сидела, вглядываясь в уставшее лицо носорога, будто бы не понимая, что её уже выпроводили. Глаза ласки начинали слезиться, то ли от того, что уже некоторое время она не моргала, то ли от эмоционального подавления. Платок совсем пропал в маленьких кулаках, высовываясь лишь оторчёным уголком из-под большого пальца.       - Спасибо, - тихо сказала она, пытаясь оторваться от стула.       Её ноги задрожали, не в силах вынести обрушившейся на них тяжести. Дивуор опёрлась об одну из сторон стола и немного задержалась, привыкая к новому положению. Стол скрипнул – это МакРог облокотился на него, ожидая, когда девушка, наконец, оставит его в одиночестве.       Шершавая поверхность стола совсем расшатала душевное равновесие девушки. Она снова повторила «спасибо» и, шатаясь, развернулась к двери. Было что-то неестественное во всём пространстве, будто бы пол менял расположение плиток на себе. Она ступала на коричневую – оказывалась на бежевой, лапа касалась разделительной линии – нет, стоит в центре. И чем дальше Дивуор отходила от стола, тем хуже было её восприятие. Летели толстые папки с лева на право, расплываясь тонкими волнами, шкафы стекали вниз по стене, длинный цветок в деревянной кадке, кажется, проломил потолок и проткнул своим острым шпилем небо. Что-то неустанно скакало на периферии зрения – точки, мазки, пятна, всё нисходит в темноту.       И вдруг всё закончилось. Руки упёрлись в широкую дверь – обыденно синюю, простую. Небольшое усилие заставило её раскрыться, обнажая холодные стены полицейского участка.       - Всего хорошего, мисс Дивуор, - этого девушка уже не услышала. ***       - Уайлд, отчёт! – вероломно воскликнул Бого.       - За март или за февраль?       Это взбесило Буйвола, как обычно. День для него был не из лучших. С самого утра мэр требовал от него упорядочивания отчётности и реорганизации архива. Двадцать лет халатного отношения к бумагам вылились для Бого в неделю головной боли, которой он с удовольствием делился с подчинёнными. Тонны макулатуры требовали повышенного внимания к себе, и все полицейские получили дополнительные обязанности бухгалтеров и архивариусов. А Ник, как любимчик Бого, заслужил себе долгие дни бумажной работы от рассвета до заката.       - За двадцать восьмое декабря тысяча девятьсот девяносто четвёртого года. Найди его и отнеси Фенгмаеру.       - Это потребует времени, - Ник указал пальцем на гигантскую кучу из картонных папок и бумаг за его спиной.       - Ты что, ещё не закончил с этим?       Бого был зол. По настоящему зол. Каждая задержка выливалась в новую нервотрёпку от высшего начальства. Рука буйвола задрожала и напряглась, рискуя в любой момент вытянуться в направлении морды невыносимого лиса.       - Ну ладно, Уайлд, слушай сюда. Ты останешься здесь до завтрашнего утра и будешь разбирать весь этот завал. А когда я подойду к тебе в десять часов, то ожидаю увидеть ровненькие стопки папок на твоём столе, промаркированные и разложенные в алфавитном порядке. А если этого не будет, то я засуну твою задницу в пакет для вещь-доков и запру в хранилище, где ты будешь гнить среди пакетиков с героином и использованных презервативов до следующего парада планет! Понял?!       Ник оценил метафоричность слога капитана, но не его повышенный голос. Тем не менее, что- то во взгляде буйвола говорило, что лису лучше замолчать. Он лишь кивнул, приподняв уголки губ в незаметной улыбке. (12.04.2019) Третий       За окном минус двадцать, и сугробы застилают своей массивностью блеклый горизонт, представляя взору взбухшее, рыхлое, обуянное хладом тело. Под чутким надзором уличных фонарей эти выбеленные кучи отдают неприятной желтизной, создают образ издыхающего от болезни тела – вот-вот из них потекут заразные выделения: гной, рвота, пот… Здесь зверствует эпидемия. Или это только кажется. Если долго всматриваться в окно, то не сложно убедить себя в чём-то таком.       Джуди чихает у меня за спиной, и я машинально вздрагиваю.       - Будь здорова, - говорю.       Не отвечает. Испещренные мелкими буквами листы отчёта занимают всё её внимание. Поворачиваю голову, чтобы увидеть крольчиху на периферии. Читает. Быстро двигает шеей из стороны в сторону в немом несогласии с чем-то. Резко и неожиданно переворачивает лист, делает глубокий вздох и, наконец, приподнимает голову, глядя на меня исподлобья.       - Что-то сказал? – уточняет она.       - Труп, говорю, лежит тут под окном.       Она несколько секунд осознаёт информацию, насупившись и забегав глазами. И, полностью оторвавшись от бумаг, глядит на меня с выражением замешательства.       - Дурак, - наконец выдаёт она.       А может и дурак. Дурак, что идёт на поводу у хитрых кроликов с их до ужаса миловидными глазками, выбивающими из твоего разума все отрицания. А ведь мог сейчас быть дома… Тундратаун… Сглатываю ком в горле. А ведь сейчас где-то на этих улицах бродят белые медведи, старые знакомые. И что они делают – известно только Богу. И хоть сейчас мне достаточно козырнуть полицейским значком, чтобы избавиться от большинства проблем, -создав при этом новые, конечно,- но эти белошерстные ребята всё ещё вызывают во мне первобытный ужас. Жутко от того, что при встрече с ними надеяться придётся только на Джуди и её тёплые отношения с Бигом. Ещё ужасней от того, что отношения эти могут поменять свой вектор в любой момент. Что там творится в её голове? Она действительно повесила фотографию бурозубки на доску подозреваемых? А если решит отправиться в его цитадель с расспросами? Возьмёт свой маленький разлинованный морковками блокнотик и подходящую к тематике ручку, наденет боевое бескомпромиссное лиц, войдёт в уверенный и решительный темп шага. Скажу ли я её родителям, где они могут найти тело своей дочери для захоронения? И как долго после этого я сам смогу оставаться живым.       - Знаешь, - стараюсь говорить отвлечённо, - не думаю, что в этом может быть замешена мафия. Почерк не их, размах не их, да и выгод никаких…       - Нужно проработать все версии.       Начнёшь с этой – остальные будешь прорабатывать с того света. Как бы ей тактично об этом сказать, да так, чтобы не взять её на «слабо». Такая упрямая и такая глупая. Уже год она живёт в Зверополисе, а до сих пор не избавилась от своих идеалистических глупостей.       - Если мы полицейские, Джуд, это не означает, что мы бессмертны.       - Боишься? - взглянула мне прямо в глаза и улыбнулась.       - До дрожжи в коленях, - и хребте, и локтях, и шеи…       Она откладывает стопку бумаг со своих коленей на стол и скользит взглядом по доске на стене. Берёт в рот ручку и так картинно начинает думать.       Я отхожу от подоконника, не в силах более выносить жара батареи, встаю рядом с крольчихой и пытаюсь увидеть всё с того же ракурса, что и она. Фотографии, газетные вырезки, слова в неровных овалах, обрывки красных ниток, служащие обозначением причинно-следственных связей. А в центре, как водится, мистер икс – наш убийца. Всё вокруг – лишь обрамление его высокой персоны, такой загадочной, непостижимой, желанной.       Он словно светоч озарил скудную на события жизнь Джуди, подобно Прометею, принёсшему животным свет, преподнёс крольчихе букет из шести жертв – возрадуйся, дитя, новым открытиям и божественным знаниям. И как она радовалась… в душе, конечно, не признавая этого даже для самой себя.       - Я не дура, Ник, - хочется в это верить. – Мне просто надо поговорить с Бигом. Эта часть города – она его, и знает он гораздо больше официальных лиц.       - Тогда, может, долой эту фотокарточку с нашей шахматной доски,- я хватаю уголок фотографии Бига, готовый сорвать её.       - Нет, - тут же вскакивает Джуди. – Версии, Ник. Мы должны докопаться до правды. Как, по твоему, мы это сделаем, если будем обходить все опасности?       - Безопасно?       - Безрезультатно.       После горлодёров самое серьёзное, что было в её карьере – ограбление банка. Это был случай… Подросток лет девятнадцати, пистолет без обоймы, чулок на голове. Его руки тряслись так, что сначала мне показалось, будто у парня припадок. Нечёткая заикающаяся речь только усилила это предположение. Резкое и громкое требование Джуди разоружиться и убрать руки за голову вкупе с приведённым в боевую готовность оружием в её руках заставили грабителя опозорится на глазах у несчастных заложников. Разочарованию Джуди тогда не было предела. Весь энтузиазм и безумный адреналин, захлестнувшие её в момент вызова по рации, сошли на нет, когда лапы преступника намокли, а недавние жертвы ограбления развеселились на столько, что начали фотографировать незадачливого злоумышленника.       Когда машина увозила его вдаль, Джуди мне сказала, что была готова выстрелить в любой момент. Так она была на взводе. Шевельнись парень как-то не так, сажи что-то не то, кашляни или чихни – бах. Она будто ничего не видела тогда в банке. Ни клоунского наряда грабителя, ни его неуверенной позы, ни дрожжи, ни абсолютно не представлявшего опасности оружия. Только преступник, только опасность. И самый верный способ избавить мир от неё и спасти всех – бах.       Машина уезжала, я смотрел вслед, Джуди смотрела вниз. Её сердце бешено билось, а лицо было таким фарфоровым, бескровным, что было невозможно на него смотреть. А если бы она действительно выстрелила тогда? Если бы убила его и, подойдя ближе, обнаружила, что никакой это не безжалостный убийца и психопат, не террорист и не маньяк, а просто трудный подросток с бескрайней любовью к боевикам?       Я смотрю на неё сейчас и буквально вижу, как фиалковые глаза искрятся, отражая фотографии подозреваемых. Готова, Джуди? Готова выстрелить? Только смотри, не ошибись, ведь эта пуля будет стоить не жизни заигравшегося паренька, а наших собственных. ***       Совсем стемнело, и улица за окном преобразилась в нечто иное. То, что не охватывают фонарные пятна будто бы выдернуто из реальности, а оставшиеся клочки беспечно парят, разливаясь желтизной. Попадёт в просвет полуночный прохожий, буквально вынырнет из необъятного океана тьмы и тут же снова скроется в его глубинах. Температура упала ниже тридцати. Самый холодный квартал Тундратауна с маниакальным упорством доказывает, почему «Антарктида» - лучшее для него наименование. Помимо нас, неуёмных полицейский с манией попадать во все немыслимые передряги, здесь проживают только истинные любители холода: перекачанные жиром белые медведи, вздувшиеся от пушистого меха песцы, нелепо громадные олени с рогами в форме разбитой подковы. Может, в этом причина всех их неудач? Отчего же ещё судьба обозлилась на этот вид, послав им знак в виде шести разобранных жертв?       Все олени. От шестнадцати до тридцати семи. Двое были женаты, один в разводе. Пятеро постоянно проживали в «Арктике», один – проездом. Цвет шерсти: серый, серый, бурый с примесью белого, коричневый, кремовый, серый. Учились в разных школах. Двое с одного института. Четверо имели официально зарегистрированное рабочее место: парикмахер, мойщик посуды, консультант в банке, риэлтор. Один числился на бирже труда. Один имел «чёрный» заработок, и о его месте работы ничего не известно. Один лежал в ванне в собственной квартире, залитый водой. Окна были настежь распахнуты, так что вода быстро замёрзла, превратив распотрошённого оленя в подобие перемороженного холодца. Один на улице, в промежутке между домами. Отделённая голова выскочила на проезжую часть от сильного ветра, чем вызвала небольшую аварию. Пострадавших не было. Один лежал в постели с закрытыми глазами. Если бы не наркоман, решивший поживиться чем-нибудь ценным в его квартире, то парня бы ещё долго не нашли. Он ужасно вонял, отчего судмедэксперт сделал вывод, что гниёт тело уже больше двух недель. На операционном столе это подтвердилось, что делает данную жертву первой в данной череде убийств. Странность: если все остальные олени были просто расчленены и оставлены, то у этого отсутствовали язык и кисть правой руки. Остальные жертвы были в полной комплектации, если, конечно, раньше не имели лишних деталей.       Один в подъезде. Каждая часть аккуратно замотана в проволоку и развешана по этажам. Маленький мальчик утром открывает дверь, неся за плечами набитый учебниками рюкзак, а перед его лицом качается лишённый конечностей торс. Крики. Затем хор криков. Единовременные звонки в полицию, отчего диспетчер слегка опешил. К дому подъехало три машины, гружённые оперативниками с единственным фельдшером. Забавно.       Один в туалете дешёвого бара. Голова в бачке, руки и торс в самой чаше, ноги аккуратно размещены на крышке так, чтобы создавалось ощущение, что в кабинке кто-то сидел. Кто-то живой. Хозяин заведения нашёл его утром, когда проводил инспекцию помещения на предмет задремавших по углам посетителей. «Такое случается не часто. Выпьют лишнего и затаятся в самой тёмной части бара, чтобы немного отдохнуть. Ночью нет желания их искать, а к утру они сами очухиваются и стремятся покинуть помещение.» Так он сказал следователям. Интересно, имеет ли это хоть какое-то отношение к делу? Зачем-то это ведь внесли в протокол.       Один был здесь. Прямо в этой квартире. Лежал на этом линолеуме с выпученными глазами и раскрытым в немом вопросе ртом. Его рога оставили несколько дырок в мягкой поверхности пола, а кровь затекла под гигантский стеллаж с полной коллекцией «Большого справочника экономиста» - тридцать шесть томов от «Первая денежная рыба» до «Акулы бизнеса». Тонкое длинное перо торчало из тома двадцать три «Делим семейный бюджет». Если верить перу, то дочитал парень только до середины. Как знать, может к концу книги он бы обзавёлся семьёй, и смог на практике применить полученные знания. Мог ли он подумать, лёжа на этом диване, постигая мудрости разделения денежных средств, для достижения наивысшей выгоды, что совсем скоро он сам будет разделён и заброшен здесь.       Если принюхаться, то можно уловить слабые нотки крови. Должно быть, уборочная бригада упустила некоторые пятна. Но что-то подсказывает мне, что это стеллаж никто не отодвигал, и сейчас под ним запёкшаяся кровь образовала тонкую плёнку на полу. Идеально прямоугольную, выверенную в объёме и ужасно, ужасно разящую смертью. Я затыкаю нос покрывалом и насильно закрываю глаза.       Иногда мне кажется, что Джуди безумна. Иначе я не могу объяснить её желание поселится в этой квартире – квартире последней жертвы. Дух прошлого владельца ещё не успел выветрится из этих стен, когда крольчиха уже заносила чемодан с вещами. Мне было дурно. Её забитый морковью нос ничего не чуял, а мой просто выл, подгоняя сознание дать самый мощный импульс в ноги, чтобы те скорее унесли тело подальше отсюда.       Джуди вошла совершенно незаметно. Появилась в раскрытом настеж дверном проходе, облачённая в белую пижаму, так резко контрастирующую на фоне безжизненно серых стен. Мы посмотрели друг на друга молча с секунду, затем я начал вертеться, собираясь встать, а она быстрыми шагами, не издавая лишних шумов, направилась к подоконнику. Села. Фонарный свет заставил выбеленную одежду крольчихи сиять.       Смотреть на неё стало неприятно. Я снова закрыл глаза и услышал тихий, но отчётливый голос:       - Тоже не спится?       - Не стоило на ночь читать материалы дела.       Джуди может думать в любое время, перестраивать мышление на аналитическое буквально по щелчку пальца. Я таких способностей лишён. (31.03.2019) Четвёртый       Звуки ночной жизни угнетают меня. Под окнами толпа зверей громко поёт песни погибшей юности, а автомобили скрепят своей прогнившей резиной по распадающемуся асфальту. Писклявый голос малолетней проститутки доносится из глухого тёмного переулка, заглушая на миг прочую какофонию, и внезапно умолкает.       Из своего открытого окна я слышу многое, особенно по ночам. Там течёт другое время. Идёт другая жизнь. Хочу ли я вернуться в неё? Нет. Да даже если бы и хотел, то теперь уже едва ли получится.       Весь день я не покидал своей кровати; не прикасался к таблеткам и еде; не отвечал на телефонные звонки. Я погиб для всего мира на целый день. Так будет и завтра, и послезавтра, и после...       - Ник!- Она вбежала в мою квартиру, громко стукнув входной дверью.- Ник, где ты был?! Я звонила тебе вчера весь день.       Волевой поворот головы в сторону источника звука открыл мне вид на измотанную и обеспокоенную крольчиху. Она была в ядовито-жёлтом сарафане дешёвого покроя. Дешёвого настолько, что нитки выбивались из швов, образуя по краям ненужную бахрому. Дешёвого настолько, что его разноразмерность,- присущая всему ширпотребу,-спереди и сзади виделась невооружённым взглядом. Дешёвого настолько, что позолоченная булавка в виде птицы, закреплённая у плеча, выглядела как насмешка, несуразица, никак не соотносящаяся с основным стилем.       - Здесь.       - Всё в порядке?- Она подошла ко мне ближе и положила лапу на лоб.       "Осторожно, не обожгись!"- Хотел крикнуть я, но сил хватило лишь на глупое мычание.       - Боже, Ник! Ты весь горишь,- она убежала, нет, вылетела на неразрешённой в этом районе города скорости из моей комнаты и загрохотала чем-то на кухне.       В воздухе было нечто, что заставило меня покрыться гусиной кожей. Всё вокруг будто сжалось и начало давить меня. Температура резко повысилась. На моих глазах оконное стекло начало медленно сползать вниз, начало таять. Вода в стакане забурлила и начала выливаться на пол. Из-под кровати клубами пошёл зелёный дым. Я чувствовал, что вдыхаю его и умираю. Мои конечности задёргались и начали отрываться, я их больше не чувствовал. Глухой стук от моей упавшей на пол руки многократно отразился от стен и ударил мне в голову, окончательно лишая рассудка.       -... сильный жар...- Я слышал её голос сквозь пелену бреда-... приезжайте скорее... ...       Белый потолок палаты 104 стал мне как родной. Уже в который раз я просыпаюсь и вижу его. Рядом успокаивающе поёт свою монотонную серенаду прибор, фиксирующий сердечные ритмы. На его мониторе медленно движется линия, сбитая в гармошку. Это означает, что я всё ещё жив. Потолок идеально белый, без трещин или неровностей. Можно разглядывать его бесконечно долго, но так и не найти ни единого неровного мазка краски, я то знаю. Я разглядывал. Он идеален.       Не знаю, сколько я лежал уставившись вверх, но когда мне надоело, я нажал на небольшую кнопку на спинке кровати. Через несколько минут пришла медсестра с тонометром и начала усиленно проверять моё давление.       - Всё в порядке, мистер Уайлд,- сказала она, сдувая подушку прибора.       - Сколько я тут провалялся?- Эти слова дались мне не легко. Губы то и дело сводило, а язык безвольно трепыхался из стороны в сторону.       - Вас привезли вчера утром,- она скрутила трубки тонометра, отсоединила от моей груди липучки с датчиками и вытащила иглу капельницы, предусмотрительно приложив к локтевому сгибу кусочек ваты, промоченный в спирте.- Сейчас подойдёт доктор Шарман, он проведёт осмотр и выпишет вас.       Медсестра мило улыбнулась и вышла из палаты, оставив после себя терпкий запах "Шанель №5" и чувство, близкое к сексуальному возбуждению, но им, в действительности, не являющееся.       Доктор Джон Арчибальд Шерман представлялся мне по началу самым обыкновенным медицинским работником. Рассеянный, вечно радостный и сочувствующий, бесконечно сочувствующий всем невзгодам пациентов. Чуть позже он раскрылся с иной стороны. Нет, не по собственной его воли произошло это снятие покрова, но по моей природной наблюдательности. Нездоровый цвет шерсти на затылке, затёкшие глаза, плеши по всему телу- свидетельства нездоровой, пошатнувшейся психики. Чуть позже я узнал, что в жизни Шерман имели место быть два печальных инцидента. Первый из которых унёс жизнь его жены,- несчастная скончалась от острой формы энцефалита,- а второй- сына. Эрик Шерман попал в автомобильную аварию с летальным исходом. Тело хоронили в закрытом гробу. Кто-то сказал мне, что когда Эрика вытаскивали из машины, был одет он в красное дамское платье и чулки, а на лице проступала полная боевая раскраска, характерная придорожным дамам лёгкого поведения. Если это правда, то психологический портрет Шермана старшего представляется мне весьма печальным.       В тот день,- роковой день?- когда я впервые встал у него на учёт, этот низкорослый олень предстал передо мной палачом, но теперь он представляется мне не иначе как ангелом, серафимом, призванным освободить меня от всех физических мук.       - Зачастили вы к нам, мистер Уайлд, зачастили,- Шерман незаметно появился в дверном проёме и сразу же зашагал ко мне, преодолевая за секунду больше шести метров.       - Что же поделать, от вас не так легко отвязаться,- мой ответ был воспринят оленем крайне хорошо. Он слегка улыбнулся, выпячивая вперёд свои гнилые, с чёрным налётом зубы.       Шерман протянул мне руку, всю обсыпанную белым порошком для дезинфекции и по профессиональному,- безучастно, но в тоже время крайне озабоченно,- поинтересовался о моём здоровье.       В его нагрудном кармане лежал металлический портсигар со стёршейся гравировкой сверху. Раньше он всегда предлагал мне сигарету, показательно извлекая его, но в последнее время перестал это делать. Все его сигареты были дешёвыми поделками, которые он закупал на рынке у местного мастера. "От фабричных меня тянет рвать"- ответил однажды Шерман на мой немой вопрос, о столь странном выборе табачного изделия. (04.08.2017) Пятый       Шоссе 64М осталось позади. Широкая грунтовая дорога, проходящая через сельскохозяйственные угодья должна была закончиться через шестнадцать километров. За ней последует шикарная шестиполосная федеральная трасса, которая и доставит меня прямиком до Зверополиса.       "Малые норки" были типичным пасторальным городком, раем для фермеров и утомлённых городской суетой стариков. Мне бы тут жить не понравилось. Хотя Джуди говорила, что с ностальгической радостью вспоминает время, проведённое здесь. Как она бегала, прыгала, копалась в земле, сажала морковку, лук и прочую гадость- в этом все кролики. Думаю, что предложи хоть кто-то Джуди сменить свою двухкомнатную обустроенную всеми удобствами квартиру на поле или луг с небольшой хибарой, она бы ни на миг не раздумывая согласилась. Конечно, с учётом того, что земельный надел этот будет находиться в черте города, а ещё лучше- возле полицейского участка, чтобы крольчиха успевала и морковку сажать, и на работу приходить вовремя.       Спидометр показывал тридцать, а индикатор топлива застыл между "1/2" и "F". Ряд домов, выходивших лужайкой на обочину, стал не таким густым. Промежутки между отдельными коттеджами становились всё больше и больше. И теперь уже в боковом окне моей машины мелькают один-два домика каждые три минуты.       Не доехав до федеральной трассы около пять километров, я решил остановиться. Припарковал свою машину на краю дороге рядом с тремя другими, вышел и, озираясь по сторонам, направился к внешнему двору близлежащего дома. Там проходила гаражная распродажа. Молодая девушка лениво поглядывала на шныряющих между рядами столиков с товарами потенциальных покупателей. Она сидела на пластиковом кресле сложив ногу на ногу, периодически переворачивая листы в глянцевом журнале, лежащем на её мясистых бёдрах.       Пожилая чета коз разглядывала хрустальный сервиз, постукивая копытцем по гладкой поверхности графина и прислушиваясь к дребезжащему звуку. Потом старушка отставила хрусталь и окликнула продавщицу:       - Извините, но разве здесь не должно быть подноса?       - Это всё, что есть. Но если вы будете брать, то я могу посмотреть...       - Нет, нет. Не надо.- Старики засуетились и побыстрее ретировались подальше от стола с посудой к раскрытой двери гаража. Там они бегло осмотрели содержимое и, слегка взбудораженные и напуганные, направились к своей машине.       Девушка на стуле лишь угрюмо посмотрела им вслед, вытянула ноги, взяла журнал в лапы и погрузилась в увлекательное чтиво статей "Cosmopolitan'а".       Гараж привлёк моё внимание ещё на дороге. Расписанный едко зелёными граффити, маленький, с деревянными раздвижными дверьми он напоминал скорее некое творение современного поп-арта, нежели обычное пристанище машины и сопутствующего хлама. Зелёная пантера с красными кровоподтёками на руках и плечах смотрела своим томным, уставшим взглядом со стены гаража, будто заманивая меня ближе. Я не мог не поддаться её молчаливым уговорам и уже через мгновение стоял у раскрытых дверей. Внутреннее убранство- если его можно, конечно, так назвать- было довольно скудным, но вместе с тем и наиболее интересным, нежели чем то, что стояло снаружи. С верхних полок на меня смотрели полулитровые банки, наполненные желтоватой жидкостью с блёстками. На каждую банку был прикреплён листок с каллиграфически выведенными словами: "Только для личного пользования". Тогда я не понял, что это такое, да и сейчас этого не понимаю. Ещё там была старая газонокосилка, переоборудованная в цветочный горшок. На полу разбросаны декоративные ракушки и камушки, в центре возвышается, если верить надписи на табличке "Статуя Аполлона в гротескном представлении плебса". В действительности же это была дешёвая пародия на раскинувшего руки Бога,- или как там называется эта гигантская статуя,- выполненная из веток, скреплённых пёстрыми лентами. В правом углу стояла стопка картин. Многие из них представляли из себя хаотичный набор цветовых пятен, но в некоторых всё же можно было разглядеть адекватные материальные объекты- это и повозка с сеном, и муравейник, и огромный амбар, ряды кустов и деревьев, поля, машины.       Долго разглядывать полотна я не стал- не слишком уж они меня заинтересовали. Побродил немного по периметру гаража и уже собрался было уходить, как моё внимание привлек плоский объект в дальнем конце левого угла, обмотанный в пыльную мешковину. Не понимаю, почему моё внимание сконцентрировалось на столь незаметном и малозначительном (на тот момент) предмете, но, как бы то ни было, интерес к нему с моей стороны возрастал. Конечно, была велика вероятность того, что так незаметно стояло то, что хозяева не хотели бы продавать, но, с другой стороны, нигде таблички, гласящей "Не для продажи" или "Руками не трогать" я не увидел; осторожно приблизился, стараясь не выглядеть заинтересованным, чтобы не привлечь внимания продавщицы, и аккуратно стянул мешковину. Весь мой энтузиазм и заинтересованность как рукой сняло. Там оказались картины. Я снова собрался уходить, раздосадованный и огорчённый тем, что ничего интересного тут не нашёл. Отойдя на несколько шагов от картин, но так и не отвернувшись от них, я остановился. Снова это непреодолимое желание подойти и внимательно рассмотреть. Противиться ему я не стал. Уже через секунду я держал в своих руках небольшой прямоугольный холст. Понять, что изображено на трёх практически одинаковых картинах с первого раза было сложно. Но, при внимательном изучении, я смог разобрать композицию: серые звери с не прорисованными в профиль лицами, помещавшиеся на холсте лишь по пояс и белое с оттенками (я бы даже сказал тенями) чёрного пасмурное небо. Основу составляли как раз-таки звери, представленные размазанным пятном с белыми вкраплениями, обозначавшими черты лица, мелкие элементы одежды и промежутки между телом и руками. Составленный полиптих в ширину был вытянут примерно на метр, в длину же не превышал и сорока сантиметров. На обратной стороне всех трёх картин была прикреплена бумажка с названием: "Вечный траурный марш".       - Заинтересовались?- Девушка подкралась ко мне бесшумно, будто хищник к добыче, впрочем, для неё я как раз и был добычей, вернее сказать не не я, а мой кошелёк.       - Возможно.- Я сложил картины в угол и осмотрел их под разными углами. Не знаю, зачем я так сделал. Возможно хотел выглядеть зверем, разбирающемся в искусстве. В действительности я таковым, конечно, не был.       - Ох, они.- Рысь с досадой взглянула на полотна.- Я надеялась, что на них никто не обратит внимание.       - Почему?- И зачем я начал этот диалог? Что мешало мне просто сунуть ей деньги и забрать картины? Зачем мне вообще они понадобились? Вопросов слишком много. Ни на один из них ответа я, увы, не получу.       - Ну знаете... выглядят они довольно жутко. Конечно, может показаться глупо, но, похоже, что...- она задумалась; было видно, что подбор слов даётся ей с трудом,- да нет, забудьте. Просто они не в моём вкусе, вот и всё.       - Тогда откуда они у вас?- Мне это даже не интересно. Я продолжаю спрашивать на автомате, сам того не желая. Не знаю, с каких пор я стал настолько тактичен, что не могу прервать разговор ... (12.10.2016) Шестой       Самый спокойный, самый обычный день. Я, как и подобает порядочному зверю в отпуске, формирую у себя пролежни, лёжа на кровати. Тихо посапывает чайничек на плите, из динамика телевизора доносится шёпот миловидной антилопы- ведущей дневных новостей. Пробка на шоссе 33, обзор ресторана французской кухни, выступление мэра Зверополиса- всё до ужаса обыденно и размеренно. Так ведь не бывает. Обязательно что-нибудь да случается, так ведь устроена судьба- старая чертовка- не может она сидеть сложа лапы и наблюдать за всем со стороны. Надо обязательно влезть и всё испортить. Вот и сейчас. Бац! И треснулась в окно птица. Ну и что, ну и чего такого? Бывает... Вот ещё одна, прям вслед за первой. И ещё, ещё... Неугомонные создания. Так они мне окно и выбили, и распластались на ковре. Пять штук- все какие-то коричневые, с фиолетовыми пятнами, будто больны чем-то. Ну и в крови, конечно, перемазаны с ног,- что называется,- до головы.       Вот лежат они передо мной. Дрыгаются, встать пытаются. Одна лапой стукает по голове другой; та, явно не разбираясь, что происходит, слегка поклёвывает крыло третьей; ну а третья... совсем в разнос пошла: мотает головой из стороны в сторону и глазом своим вывалившимся стукается об пол. Четвёртая и пятая лежат тихо. Видно померли.       Так и этого всего было мало. Стали ко мне в дверь ломиться. Кричат: " Открывайте, мы из органов!" А из каких они там "органов" могут быть? "Органы" так не ломятся- они у нас все интеллигентные. Грабители, небось, какие. Я им сейчас откроют, а они мне фомкой по башке, да квартиру обчистят. Знаем мы таких. Вон, гепардиха из третьего подъезда рассказывала, как к ней долбили, да так уверенно, напористо, что она и открыла. А там два рыла, явно криминальной наружности. "Давайте,- говорят,- мы квартиру вашу проверим. Тут на вас жалобы были от соседей". И внутрь проходят. Ходили-ходили, смотрели-смотрели, да и ушли. А потом хозяйка глядь! Да и пропали: бусы жемчужные, кольца в шкатулочке, какие-то там медали, награды- она спортсменкой по молодости была- ну и так, по мелочёвке. И говорит ещё: "Ну они такими напористыми были, да ещё и документы показали. А один мне подмигнул и лапу поцеловал. Ну вот что мне было делать?" Дура, конечно.       А мне, меж тем, дверь уже выбили. Прямо с петель сорвали. Вбежало в комнату двое здоровенных амбалов и одна хорошенькая, хоть и с глупым личиком, девушка. "Ну всё,- подумал,- сейчас грабить начнут". А они к птицам полумёртвым помчались, на колени попадали и начали их аккуратненько так поглаживать и в мешочек льняной класть.       Подходит ко мне девушка, хмуро смотрит, затем протягивает бумажку. Клянусь, вот вблизи- совсем как та девчушка из телевизора. Такая же поджарая, строгая; и костюм такой же, вот даже бантик над нагрудным карманом такой же розовый, но с аббревеатурой по кромке: "ОЗП".       Читаю бумажку, а там жирными печатными буквами по центру: "ШТРАФ". Смотрю недоумённо на девушку, а она, непреклонно так, со злостью, что-ли, протягивает мне другую бумажонку. Цветастая вся такая, с картинками, буковками большими- ну прям как для детей сделанная брошюра. И вот, фотография прямо по центру- ну прям вылитые гости мои пернатые. Такие же коричневые, в крапинку фиолетовую. А внизу подпись: "Особо охраняемый вид. Любой вред непосредственно особи или нарушение ареала её обитания грозит штрафом в размере..." И цифра запредельная. Я в жизни то нигде такую не встречал, а тут мне говорят, чтобы я её где-то выуживал и им отдавал. Ну и дела.       Собрали они всех птиц, посмотрели на меня напоследок строго и ушли. Дверь, конечно, ещё на место поставили. В общем, день, как говорится, испорчен. А ещё вода в чайнике выкипеле. (18.10.2017)