Морсентур

Данте Штраус был завидным женихом для многих девушек: нарочитая манерность и особый склад ума, даже без яркой внешности или социального статуса, могли привлечь внимание и девушки низшей категории. В то время красота мужчины обозначала лишь богатство, положение в знатном обществе и родовую кровь. Данте Штраусу было двадцать, когда его хотели женить на дочери губернатора, небезызвестной Миланте Анварис. Все знали, что уши в городе только у самой власти. Никого не заботило, что Миланте было всего восемнадцать, что она не имела понятия о браке и не была к нему подготовлена. Завидный жених, успев подарить будущей избраннице кольцо с топазом, вскоре погиб, так и не обвенчавшись. Некоторые поговаривали, что аристократа похоронили во фраке, пошитом для будущей свадьбы. Данте Штраус не исполнил желания быть любимым мужем и закопал себя в могилу, оказавшись в доме в неподходящее время. Особняки Штраусов и Анварисов сгорели; не уцелели портреты, полопались витражи, сгнили шелковые шторы. Возле него больше ничего не росло. Однако через сто пятьдесят лет особняк удалось восстановить. Могилы Штраусов, находящиеся вдали от сына, были разгромлены, словно всё хорошее впечатление о них, оставшееся у людей, было ложью. За два века деревня разрослась, потомки, видевшие аристократическую знать, ничего не знали о трагедии. Зувмело было заполнено трупами Анварисов. Кукольные прорезы в день воскрешения Данте затянулись. Теперь он был прежним господином: белоснежные, как пурга, кудри, ярко-красные прищуренные глаза и длинная синеватая шея. Миланте наблюдала, как он ел. Сначала Данте скорчился от непривычного вкуса, чуть не вырвав пищу прямо на ее глазах, и все же приноровился к вкусу любимой когда-то курицы. Белая рубашка была в пятнах от засохшего вина, потрескавшаяся кожа на губах попадала в желудок вместе с пищей. — Почему ты смотришь на меня? — спросил Данте. Миланте провела пальцем по губам, показывая, что она немая. Данте сконфуженно опустил голову, и Миланте улыбнулась. Золотой канделябр хмуро освещал столовую. Обитые натуральной кожей стулья, длинный деревянный стол с пятью сервировочными тарелками и блюдцами из-под чашек, приглушенная игра на органе — из всех членов семьи такую обстановку отчетливо помнила лишь Амалия. — Я хочу поблагодарить тебя за ужин, но разве это нужно мне, как вампиру? Я ведь не живой, — Данте вопросительно посмотрел на жрицу, и та кивнула, пусто и безразлично глядя на его зажившие руки. — Я был, наверное, красив. Невероятно красив. Но убедиться в своей красоте не мог, ведь в зеркале не отражались ни он, ни Амалия, ни Фридрих, ни Вольфганг. Видны были только предметы, которые держали в руках. Миланте отряхнула руку об платье и уставилась на Данте, будто начала понимать причину смерти возлюбленного. — Я хотел спросить… — Миланте отвлеклась и сосредоточилась на Данте. — Там кукла на столе в мастерской. Кто она? Миланте взяла перо и открыла дневник, без которого не могла прожить ни одного дня. Так она изливала душу самой себе, чтобы долгие годы не жаловаться на проблемы с головой. «Она Амалии как дочь. Я долго пыталась воскресить ее погибшую дочь, но не смогла. Душа девочки будет жить в кукле. Но я дам ей имя Ишу…» — написала жрица на листке, и Данте сглотнул, все еще переваривая информацию. — Почему у нее такое имя? «Ишу — хозяйское имя. Без хозяйки кукла — ничто. Ее задача — быть прилежной дочерью для Амалии и искать грешников. Это приказ хозяйки, который нельзя нарушать». Почерк Миланте местами был размашистым, особенно когда она акцентировала внимание на хозяйке. — Ишу для тебя марионетка? — догадался Данте. Миланте ограничилась утвердительным кивком. Данте ощутил дрожь по спине, словно холод. Он посмотрел по сторонам, решив, что домочадцы не закрыли дверь или окно, и только потом понял, что ветер бил по деревянной рамке. Миланте подошла к окну и закрыла его, подняв голову на небо: «разгулялся ветер», — подумала она. Полная луна сияла, а на ветке сидел ворон, глядящий прямо в душу Миланте. Это был ее ручной ворон Дизель, пришедший поведать о новом мертвеце в трущобах Мангречеле. Данте подошел к девушке со спины и посмотрел на ворона. — Ребенка убили. Совсем юного, — накаркал ворон, взмахнув крыльями. «Сколько в Мангречеле трупов?» — спросила Миланте на языке жестов. — Семь. Вольфганг выпил кровь с нагой женщины, — сообщил ворон. Он знал всех домочадцев и особенно не любил эгоистичного Вольфганга, ибо мужчина не раз обливал его кровью из графина и громко ругал за случайные оплошности и излишнее любопытство. «Морана сломана. Прошу тебя проверять ее в мое отсутствие», — заключила Миланте и пошла к входной двери, не сказав ни слова Данте. Он был не слишком доволен ситуацией и не понимал язык жестов, а говорящий ворон вызывал у него только отвращение своими грязными перьями и остатками мяса на них. — Чего вылупился, мертвяга? — скартавил Дизель, отчего Данте напрягся ещё сильнее. — Что за трущобы? Почему там гибнут? — подумал Данте, решив, что ворон знает ответ на этот вопрос. — Мангрелеченские трущобы — сборище марионеток для хозяйки. Все мертвые оказываются в ее руках. Хозяйка берет иглу, нить, куклу — и всё. Человек был человеком, а стал куклой. Тело для Мораны было найдено в трущобах. Морана — уборщица, руки лишилась и валяется в углу мастерской уже четвертый месяц. Даже паутиной покрылась. Но хозяйка обещала починить ее. — Ты настоящий ворон? — совершенно потерялся Данте. — А я не настоящий, думаешь? — Дизель гордо взмахнул крыльями. — Самый настоящий ворон! Вон, даже плодиться могу. Не веришь? — Для ворона жрицы Дизель чересчур болтлив, как попугай. Пожалуй, даже хуже попугая. — И с каких пор помогаешь? — решился уточнить Данте. — С проклятия. Я был послан ей в дар от господина, дабы она не теряла надежду на возвращение голоса. И стал другом. Сам господин сказал, что я — ключ к снятию проклятия. И отвечу тебе сразу, любопытный юноша: не могу назвать имя того господина. Запрещено! Данте покинул столовую ровно так же, как в нее вошел подвыпивший Вольфганг. Скрытые слоем крема морщины выдавала его зрелость, и даже после воскрешения Вольфганг начал жаловаться на головные боли и суставы, отчего Амалии приходилось втирать ему в спину мазь. Фридриху было не по душе, что он так ластится к Амалии.

***

Миланте несла в мастерскую убитого ребенка. В Морсентуре нет правил: все, кто попадался на пути, становились жертвами потрошителя, зверствующего здесь на протяжении последних тридцати лет. Миланте не удивляли вспоротые животы и раздробленные конечности. Ее не удивляло даже то, что в этом городе убийства происходят чаще, нежели рождаются дети. Никто не желал плодиться, ведая, что в любой миг можно лишиться собственной жизни или ребенка. Миланте помнила, сколько тел ей приходилось закапывать, чтобы избавиться от тухлого запаха. Помнила, сколько детей было похищено и вскоре убито. Ее считали потрошителем, и отчасти это было правдой. Игла служила ей ланцетом, а весь город представлял собой один сплошной ад. Она убивала лишь грешных, использовала их единственный волос для пробуждения фарфоровых творений и порождения новых разумных жизней. Покрытая паутиной кукла Морана лежала в позе эмбриона с абсолютно черными глазами. Из-за долгого бездействия на шее появлялся шарнир, а во рту обжился паучок. На столе мастерской лежало тело девочки из трущоб. Миланте сняла с подставки черный парик и волшебным образом приделала волосы поверх светлых, будто родные, слипшиеся от грязи, вовсе не были родными. Затем она вооружилась иглой, всадила куклу в черный кружевной комбинезон и начала пришивать липучку. Ворон Дизель сидел на столе, наблюдал за процессом и подавал в клюве белые носки с рюшами и черную бархотку, под цвет одежды и волос. На тонкой шее украшение смотрелось бы превосходно. В раскрытой книге на странице двадцать шесть значилось: «Техника бесконечность №1». Большим шрифтом выделена строка с предупреждением, что ни в коем случае нельзя проводить ритуал на живом человеке. Миланте прекрасно понимала рекомендации. Иначе мертвая девочка оказалась бы похороненной на разгромленном кладбище Зувмело. Дизель привык к такой работе хозяйки. Ему не впервой было смотреть на кровь из проколотого пальца или рта. Глаза куклы были пусты: еще рано вставлять глазницы, пока не приделаны руки и левая нога. Размер ног был мал — тридцать третий, а рост — сто пятьдесят сантиметров. Миниатюрная кукла выглядела на десять лет, и именно такой возраст Миланте вписала в разум куклы особой магией, лишив ее возможности говорить о себе в первом лице. — Глазницы нести? — спросил Дизель, отведя взгляд от поломанной Мораны. Миланте кивнула и вытащила иглу из воротника комбинезона. Кукольный наряд, носки и бархотка были навечно вшиты в механическое тело, ровно как и волосы; снять парик можно было лишь с помощью иглы или волшебных рук хозяйки. Дизель подал глазницы и серебряный ключ. Затворка на кукольной шее была едва заметна, и если облачить Ишу во все черное до колен — никто бы и не догадался, что это кукла. Стоило Миланте завести куклу, вставив ключ в затворку, как Ишу начала крутить головой из стороны в сторону и поднимать руки, будто связанные веревкой. Она смогла открыть глаза и пошевелить губой.

***

Когда Дизель позвал всех домочадцев к ужину, Миланте уже сидела за столом. В золотом графине была налита свежая человеческая кровь, на тарелках лежал кусок стейка, и лишь бокалы оставались пусты. На полу, в позе эмбриона, спала оживленная Ишу, ожидая приказа хозяйки. Достаточно было сжать кулак, чтобы кукла очнулась, встала на механические ноги и подошла к своему месту. Куклам не требовалось питаться, чтобы жить; Ишу лишь следовало делать вид прилежной дочери и повторять за всеми. Вольфганг сел напротив Миланте, взгляд его прожигал ее. Миланте сидела недвижимо, как фарфоровая кукла на полках мастерской, не шелохнувшись даже тогда, когда со спины подошла Амалия и коснулась ее плеча. Амалия вернулась с Фридрихом; они проводили время на заднем дворе дома, который, по мнению многих жителей Морсентура, был разрушен. — Опять мясо? Бога ради, как оно мне надоело! — воскликнул Вольфганг, отодвигая тарелку и потянувшись за графином, но Данте прижал его к себе. — Не ешь, Вольфганг. Не будь нахалом, — ответил Фридрих, пододвигая стул к Амалии. Он ухаживал за ней так, будто вспомнил о давней привязанности. — Ишь удумал! Каков повар, такова и еда! Терпи и ешь, мерзавец! — не удержался Дизель, накричав на Вольфганга. Мужчина, однако, вволю рассмеялся. Данте пропустил ссору мимо ушей и сосредоточился на еде. Мясо легко ложилось на язык, и ему совсем не хотелось запивать его человеческой кровью. Он прекрасно понимал, откуда у Миланте столько питья. Зувмелские мертвецы были полны питания для вампиров. Дизель кивнул Миланте. Жрица сжала кулак, и механизмы в ногах куклы зазвучали. Домочадцы не заметили ее в углу у лестницы; весь их взор был теперь направлен на существо, а не на наглого Вольфганга. Данте показалось, что механизмы будто опутаны веревкой. Затем он взглянул на Миланте, которая сжимала и разжимала кулак, водила указательным пальцем по воздуху, призывая куклу к себе. Ишу поднялась на ноги так, будто ее подбросили в воздух. Ловко приземлившись на пятки, она прокрутила руки на сто восемьдесят градусов и встала в ровную позу. Она выдержала все трюки, демонстрируя свою ловкость. Об Ишу Дизель, разумеется, знал известно куда больше, чем она сама. И если у Вольфганга Ишу вызвала странный, почти запретный интерес, то Данте испытывал лишь жуткое беспокойство, глядя в ее жестокие красные глаза. На теле не были видны шарниры; Это не тот случай, когда поломанную куклу бросили в спальне на четыре месяца. Это случай, когда в Морсентуре родился кошмар, ведь Ишу обладала невероятным даром — умением виртуозно играть на скрипке острым смычком. Миланте кивнула, дав кукле понять, что та имеет право говорить. — Ишу. По велению хозяйки Ишу будет жить здесь и станет дочерью Амалии и Фридриха, потому что они когда-то потеряли ребенка. У Ишу нет права говорить о себе в первом лице, потому что она не самостоятельная личность. Заявление куклы взбудоражило Амалию и Фридриха. Они посмотрели друг на друга, сощурились, затем снова обратили взгляд на их «дочь». Ишу смотрела на Вольфганга, отчего Миланте мгновенно приказала кукле перестать это делать. Ей нужно было, чтобы та ненавидела его. Это было чудовище, способное убить человека и остаться чистым. Это была Ишу — кукла, обладающая смертельно опасными талантами — игрой на скрипке и танцем.