Морсентур

В полумраке церкви святого Агафона, среди удушливого запаха оплывающего воска и ладана, братья-служители исступленно замаливали грехи. Пришел час, когда кукле Ишу суждено было явиться на темные улицы Морсентура. Пока весь город погружался в беспокойный сон, братья Антисы по окончании вечерней литургии истово молились за спасение своих душ. Своды старого храма вторили их дрожащим голосам. Особенно усердно они молились за старшего, Ноа. Когда-то давно он совершил преступление против маленькой сироты, которая после этого умерла — потерянная, оскверненная и покинутая всеми. Антисы знали, что человеческого прощения Ноа не заслужить; и даже Господь может его не простить. А если Господь смолчит, Ноа будет обречен навечно оказаться в аду. Но рок настиг его под сенью святых икон. Скрипка Ишу обладала жуткой, потусторонней силой. Душа слушателя, чья чаша грехов была переполнена и требовала немедленного очищения, мгновенно лишалась головы, погибая от стремительной потери крови. Кукле не требовалось учиться играть, ведь при своем пробуждении она уже знала, как управлять инструментом, и в любой момент могла сменить стиль исполнения. Ишу обладала всеми навыками — Миланте наделила ее силой стать неуязвимой, бессмертной куклой, созданием бесконечного возраста. Она не была исчадием ада, какими братья Антисы привыкли называть уродцев Анварис, а разумным существом с шарнирами вместо костей. Ишу прятала лицо за черной мантией, пахнущей сырой землей и старым деревом. В руках лежала коричневая скрипка, а на ногах поскрипывали грязные черные туфли с белыми носками. Морсентур обречен был утопать в скверне до тех пор, пока кара не сотрет с лица земли последнего из порочных людей. — Это исчадие ада… — едва слышно лепетал брат Роберт, судорожно прижимая к груди окоченевшие пальцы. Он один до последней минуты молился за спасение Ноа. — Помилуй, Господи, что оскверняю уста поминанием нежити в святом месте. Эта кукла — сама смерть. Спаси наши грешные души, Владыко, не дай погибнуть брату! Прости вину, коя заманила его в сию западню! — Эта тварь видит каждую каплю гнили в этом городе, — обреченно выдохнул брат Уильям, испуганно озираясь на тени, пляшущие у алтаря. Ему чудилось, что Ишу уже стоит за его спиной, занося смычок над его шеей. — Нам не вымолить пощады. Если мы сами не оборвем твою жизнь, Ноа, эта кукла пожрет и нас с Робертом — за то, что покрывали твой грех перед монахинями и миром! — Да как вы смеете?! Я ваша кровь! — в ярости воскликнул Ноа, резко поднимаясь с колен и попирая святость безмолвной молитвы. И в тот же миг все смолкло. Снаружи, за глухими витражными окнами, сквозь шум карпатского дождя раздался тихий, леденящий кровь детский смех. Затем надрывно заиграла скрипка. Братья Антисы в панике ринулись к западному выходу, но тяжелые дубовые створки перед Ишу распахнулись сами, будто повинуясь приказу, хотя руки куклы были заняты игрой. Роберт с криком зажал уши, Ноа судорожно прижал к груди распятие и кожаный молитвенник, и лишь брат Уильям, осознав тщетность борьбы перед лицом куклы, рухнул на колени и стал молить о пощаде: — Помилуй! Мы ни к чему не причастны! — истошно вопил Уильям. Но невидимые путы уже сковали их. Ни один из служителей не мог пошевелить даже пальцем — музыка намертво пригвоздила их тела к холодному мрамору. Ишу резко оборвала ноту и плавно взмахнула смычком, вычерчивая в воздухе невидимые, острые как бритва линии. Трое братьев одновременно содрогнулись. Их головы с глухим стуком покатились по каменным плитам, а тела повалились набок. Плотная ткань мантии куклы осталась безупречно чистой. Стоя под безмолвными распятиями и потемневшими ликами икон, Ишу взглянула на мертвецов. Ее взгляд оставался мертвенно-холодным. Пока Ишу безмолвно смотрела на то, как по мраморному полу густыми бурыми ручьями стекает кровь, пространство храма сковал могильный холод. Ишу с сухим щелчком развернула голову на триста шестьдесят градусов назад. На каменных плитах сидел призрак маленькой девочки в разорванном платье. Это был неупокоенный дух той самой несчастной сироты, погубленной Ноа Антисом. Призрак завороженно смотрел на недвижимую куклу, которая не моргала и хранила гробовое молчание, словно не имела права издать ни звука без воли хозяйки. С острого смычка Ишу на пол мерно падала кровь. Заметив позади куклы обезглавленный труп своего мучителя, девочка прикрыла рот прозрачными ладонями. — Ты погубила их… музыкой? — Раздалось эхо, словно вопрос прозвучал прямо в голове Ишу. — Ишу покарала грешного брата музыкой, — отозвалась кукла. — У Ишу был приказ господина. Ишу знает, кто из братьев совершил преступление, а кто укрывал чужую мерзость от взора святых служителей. Все ведь вокруг верили, будто братья Антисы добродетельны. — Ты… из рода Анварис? — прошептал дух, медленно поднимаясь с колен. С призрачного подола девочки ручьями сбегала ледяная вода, а в мокрых прядях запутались водоросли и веточки. — Ишу Анварис. Кукла методично очистила окровавленный смычок лоскутом чистой ткани, одернула подол черной мантии и безразлично сошла со ступеней алтаря, оставляя позади мертвецов. Призрак девочки провожал уходящую куклу долгим, полным слез взглядом и, прежде чем растаять, выдохнул в пустоту: — Спасибо. — Не следует благодарить Ишу, пока ты все еще заперта в аду. Благодарить Ишу следует тогда, когда пред тобой разверзнется дорога в рай, — отрезала кукла, даже не обернувшись. Тяжелая дубовая дверь храма захлопнулась за ней с грмкоим стуком. От этого звука призрачная девочка расстроенно качнула головой и окончательно растворилась во тьме, оставив на мраморе лишь горсть сырых веток и водорослей.

***

Ишу ходила в столовую по собственной воле. Право свободного передвижения у куклы было, но перечить хозяйским приказам она не могла: будь то игра на других игрушках или на домашнем органе, Ишу в любой момент была обязана оставить свои занятия и отправиться на улицу. Более всего ей по сердцу были булочки с изюмом. В столовой Данте, сидевший в углу у окна, даже не повернул головы, когда кукла вошла. Перед ним на тарелке лежал сочащийся кровью кусок сырого оленьего мяса — Дизель раздобыл его в лесу на рассвете. Юноша отчаянно, до боли в челюсти пытался восполнить запас сил хотя бы так. Он не пил человеческой крови уже два дня, заменяя ее пресным пойлом из графина и помидорами, но мясо не приносило сытости вампирскому желудку. Оно казалось пресным, чуждым и лишь сильнее раздражало живот. Заметив на мантии куклы багровые, свежие пятна, Данте судорожно сглотнул, борясь с подступившим голодом, и поспешно отодвинул от себя тарелку, дабы окончательно не потерять контроль. — Ишу, требуется ли помощь? — спросил он, косясь на перепачканный липкий пластик. — Нет, — ответила Ишу. Краем порванной одежды она равнодушно стерла разводы крови с лица, рук, ног и шеи. Скрипка уже очистилась под проливным дождем на улице. — Кто приготовил булочки? — Миланте, — произнес Данте, наскоро вытирая руки полотенцем и придвигая к кукле общую тарелку с пятнадцатью румяными булочками. — Просила передать, чтобы ты не съела все сразу по возвращении. Ишу без всякого энтузиазма, ровно за три укуса умяла булочку, тут же взяла следующую, а затем аккуратно вытерла пальцы салфеткой. Напоследок она попросила лишь маленький кусочек сахара. Этот кусочек кукла обычно долго жевала, пока играла на скрипке или танцевала, ведь сахар помогал ей сосредоточить внимание на монотонном занятии. После трапезы ей неизменно предоставлялся выбор — репетиция или прогулка по темным коридорам дома. Ишу выбрала репетицию. Прежде чем уйти, она сухо спросила: — Вольфганг здесь? — Ушел. — В таком случае, Ишу играет на скрипке. Она снова взяла инструмент в руки. — А худо ли будет, если он застанет тебя за игрой? — уточнил Данте, пытаясь отвлечься от давящего чувства голода. — Твоя игра ведь его не убьет? — Худо будет. Кто знает, может ли его убить игра Ишу? Хозяйка не раскрывает секрет, — ответила кукла ровно, чеканя слова, будто ее речь была заранее кем-то выучена и запрограммирована. Данте, конечно же, не поверил и прищурился. — Не раскрывает секрет, говоришь? — тихо, с усмешкой переспросил Данте, и в его голосе прорезались хищные нотки. — Или ты лукавишь, Ишу? Ты ведь не просто бездумный инструмент. Твоя музыка подчиняет тела, лишает людей воли. Неужто ты сама не знаешь, оборвется ли жизнь Вольфганга, если смычок коснется струн в его присутствии? Или ты просто ждешь подходящего момента, чтобы проверить это? Кукла даже не дрогнула от его напора. Она медленно, с едва слышным сухим щелчком в шейном шарнире, наклонила голову набок. — Ишу не умеет придумывать ложь. Хозяйка не вложила этот механизм в ее голову. Оборвется ли его жизнь от мелодии, или его ждет иная кара — решает только тот, кто управляет руками Ишу. Она покрепче перехватила гриф скрипки и добавила, уставившись прямо перед собой: — Если хочешь уберечь его, Данте, не подпускай его к мастерской, когда Ишу репетирует. Музыка проклятых не выбирает жертв, а просто забирает то, что ей причитается. Данте порой и сам ощущал себя безгласной куклой в этом проклятом доме. Ишу тем временем обосновалась в спальне, где когда-то жила маленькая девочка Кики. Старая колыбель по-прежнему стояла в самом центре комнаты, а за пожелтевшим белым балдахином, на деревянных полках, покоились детские сказки, сломанная музыкальная шкатулка и бархатный сундучок с бижутерией. Внутри него лежали три скромные бархотки, тяжелый золотой перстень и потускневший крестик. Сняв с шеи черный шарф, Ишу аккуратно опустила его в сундучок, зажгла единственную свечу и села прямо на холодный пол, покрепче перехватив гриф. Она знала наверняка, что если бы в самом семействе Анварис завелись грешники, им бы тоже ни за что не избежать жестокого наказания. Кукла закрыла глаза и плавно провела смычком по струнам. Тонкие нити на ее руках слегка мерцали в свечах. На втором этаже особняка не было слышно ни единого звука. Добросердечный Данте, оставшийся внизу, так и не уловил проклятия, сокрытого в этой тихой мелодии. Ишу никогда не оставляла жертвам шанса защититься — музыка заживо приковывала их к полу, отнимая способность двигаться. Братья Антисы были грешниками до мозга костей. Включая и брата Уильяма, который малодушно лгал окружающим, покрывая страшное преступление Ноа. Разгневанная мать погибшей девочки когда-то грозилась сжечь их церковь до основания, дабы покарать детоубийцу и его род. Ее полные ненависти слова, словно сера, в тот момент звучали предельно ясно. Мелодия оборвалась ровно в тот миг, когда дверь спальни тихо приоткрылась. На пороге стоял встревоженный Данте. Кукла без лишних слов поняла, что внизу что-то произошло. Не произнеся ни звука, Ишу спокойно направилась в сторону гостиной. На крутой лестнице она едва не споткнулась, но ловко удержала равновесие, вовремя ухватившись за локоть Данте. Из гостиной уже доносились яростные хриплые крики. Вольфганг, только что вернувшийся с поспешной прогулки, угрожал Миланте ножом, намертво зажав лезвие в ладони. — Паршивка! Ты зачем трупы с кладбища крадешь?! На кой черт они тебе понадобились?! Говори, не то я тебе живот разорву! Ишу зловеще засмеялась. Данте, осознав, что Вольфганг, вопреки своей трезвости, пребывает в не совсем здравом уме, поспешно подошел ближе к кукле и недовольно окинул мужчину тяжелым взглядом. — Убийца проклятый, — заявила Ишу, даже не пытаясь скрыть глубокой ненависти к Анварису. Ее взгляд был намертво прикован к блестящему острию. Рука куклы уже потянулась было к скрипке, но Миланте жестким жестом мгновенно ее остановила. — Уберите оружие. — Голос Ишу резко переменился, став ровным и пугающе ледяным. — Вы ничего не ведаете, мистер Анварис, и из-за вашего невежества могут пострадать невиновные. Лягте и отдыхайте. Оставьте хозяйку в покое. Тела с кладбища исчезают вовсе не по ее вине. Ишу сама видела, как хозяйка посещает Зувмело и ищет заброшенные, нетронутые надгробия лишь для того, чтобы возложить на них свежие маки. — Я знаю, что это ты убила братьев Антисов! Не указывай мне, что делать, тварь! — Вольфганг бешено перевел взгляд на куклу, выставив нож прямо ей в лицо. Смелость мужчины вызвала у Ишу легкое, почти детское любопытство. Она снова рассмеялась, и этот звук заставил Данте испуганно отступить, когда кукла медленно развернула к нему голову. — Чего ты, Данте, испугался? Ишу не тронет тебя, — холодно бросила она. Повернувшись к Вольфгангу, она заметила, как у него мелко задрожали пальцы, а хватка начала слабеть. Тяжелый нож уже норовил выскользнуть из руки. — Как ты догадался, что это дело рук Ишу? — Я всё это время следил за тобой! — выпалил Вольфганг, тяжело дыша. Странное, безумное признание заставило Миланте напрячься. Зачем живому человеку шпионить за куклой? — А ты что, маньяк какой-то? — пробормотал ошеломленный Данте, переводя взгляд с Вольфганга на Ишу. — Явится следователь — я ему все до единого слова доложу. И про тебя, Миланте, тоже. Пусть весь Морсентур знает, что ты трупы из могил таскаешь! Миланте лишь скептически приподняла бровь, храня молчание. Нотации Анвариса оборвались на полуслове. Его пальцы окончательно ослабли, хватка разжалась, и нож с металлическим звоном упал на мраморные плиты. Мужчина в ступоре уставился на свою ладонь, не понимая, как это произошло, ведь секунду назад он был в ярости и сжимал рукоять изо всех сил. Вдруг Вольфганг пошатнулся и тяжело рухнул лицом вниз. Ишу бросила короткий взгляд сначала на собственные ноги, а затем посмотрела на совершенно невозмутимую хозяйку, которая медленно разжимала скрытый в складках платья кулак. В голове Ишу раздался повелительный мысленный шепот Миланте: «Иди в постель». Молча развернувшись на маленьких каблуках, Ишу направилась в спальню. Данте еще несколько секунд стоял в полном оцепенении, пока Миланте резким щелчком пальцев перед его носом не заставила его очнуться и мотнуть головой. Вольфганг уже беспробудно спал прямо на холодном мраморе гостиной, и хозяйка даже не подумала переложить его в более мягкое место.