Морсентур

Следователь, низко наклонившись над деревянным столом, внимательно читал свежий выпуск местной газеты. На пожелтевших страницах красовался громкий заголовок, подробно описывающий таинственного потрошителя, который внезапно и бесследно исчез из Морсентура, оставив полицию ни с чем. Эверетт в это время беззаботно лежал на узкой постели, закинув руки за голову и тихонько насвистывая какую-то незамысловатую мелодию. Вдруг в дверь коротко постучали, и в комнату вошла хозяйка ночлежки, Мэри Пиг. Тяжело дыша, она без лишних слов протянула гостям дорогой конверт, запечатанный плотным бордовым сургучом. Это было официальное приглашение от Анки Лабиринтин — «черная вдова» звала господ сыщиков на свой бал. Как пояснила Мэри, в роскошном особняке графини Лабиринтин на днях произошло дерзкое ограбление: бесследно исчезли ее фамильный перстень с рубином и старинная серебряная брошь. Столичная полиция была ей просто необходима для спасения репутации. — Что вы там так увлеченно читаете, мистер Офелиан? — поинтересовался Эверетт. Он со вздохом поднялся с кровати, подошел ближе и заглянул хозяину через плечо. — «Потрошителя потрошили»? Боги, ну и ну... Кто вообще так пишет? Следователь слегка мотнул головой и отыскал глазами мелкую подпись в самом низу колонки. — Булл Блэк. Местные чиновники явно будут в ярости от таких вольностей в прессе... Но ты лучше смотри вот сюда. Офелиан перевернул шуршащий лист, открывая вторую страницу, где крупным шрифтом рассказывалось о недавнем скандале вокруг Гриди Ландоунера. Этот человек был хорошо известен в Морсентуре, хоть и пользовался дурной славой. Официально Ландоунер занимал пост главы городского земельного комитета и судебного пристава, но обычные жители его знали как афериста и главного скупщика краденого. Пользуясь властью, Гриди отбирал за бесценок дома у должников, взвинчивал налоги для бедняков и крутил махинации с недвижимостью. Приторно вежливый чиновник, вечно пахнущий дорогим привозным одеколоном, на деле тесно сотрудничал с местными карманниками и налетчиками. Именно в его загородном поместье стекались самые редкие и узнаваемые ценности, которые воры не могли сбыть на обычном рынке. — Слушай, что пишут, — нахмурился Офелиан, постукивая пальцем по газетной полосе. — «В загородном поместье Гриди Ландоунера при обыске были обнаружены украденный золотой монокль покойного губернатора, кружевной платок его несчастной супруги, драгоценные серьги графини Анки и пара изящных детских туфель. Суд незамедлительно распорядился вернуть все найденные вещи их законным владельцам. Сам мистер Ландоунер на допросе упрямо утверждает, будто купил эти туфли в подарок маленькой дочери Блэка, однако, как вскоре обнаружило следствие, во всем Морсентуре нет детей, которые бы вообще знали, кто такой этот Гриди Ландоунер». — Нехороший человек, — сплюнул Эверетт, качнув головой. — Я слышал о нем в конюшнях, пока искал ночлег. Ландоунер держит на ладони половину недвижимости в Морсентуре. Стоит какому-нибудь бедняку просрочить налог на дом хотя бы на день, Гриди тут как тут со своими приставами и бумагами. Приторный, весь в перстнях, а сам спит и видит, как бы содрать с несчастных последнюю шкуру и перепродать их участки богачам из Паресео. — Вот именно! — Офелиан задумчиво потер лоб. — Суд, видите ли, вернул вещи. Ландоунер снова откупился, отделавшись легким испугом и тонной лжи. Но меня сильнее всего занимают эти детские туфли. Зачем одинокому, алчному холостяку прятать в своем тайнике девичью обувь? Следователь на мгновение замолчал, его взгляд стал отрешенным, словно он заново прокручивал в памяти недавние события. Наконец, он негромко продолжил: — Понимаешь, Эверетт... Когда я был у Анварисов, я ведь глаз не мог отвести от ног малютки Ишу. Ее туфли на неестественно высоком, жестком каблуке показались мне сущим безумием для столь юного возраста! Она стучала ими, как дрессированный цирковой акробат. И стоило мне сейчас прочесть в газете, что в Морсентуре не нашли ни одного ребенка, знающего Ландоунера, как перед глазами тут же встал эти туфельки Ишу. Мой покойный наставник в Паресео всегда говорил, что в сыскном деле не бывает случайных совпадений. К тому же, старинный дом Анварисов — один из самых роскошных и богатых в этой глуши. Такой лакомый кусок просто обязан был привлечь хищное внимание Гриди, ведь этот аферист спит и видит, как бы прибрать к рукам чужое имущество. Если в городе мертвых всплывает редкая, загадочная детская обувь, она может иметь отношение к самой странной девочке. Вероятно, сама Ишу просто не в курсе всех этих грязных дел и махинаций, которые пристав крутит за спиной ее семейства. — Ишу? — искренне удивился Эверетт, вскинув брови. — Это еще что за имя такое? Звучит как какое-то кукольное прозвище. — И вправду как кукольное прозвище. Но это дочь Анварисов, — пояснил следователь. — Маленькая, хрупкая, в действительности почти как кукла. Лицо — идеальное, ручки — крошечные. И это ее ладно скроенное платьице… Я не видел ничего подобного. Одежда сидит на ней безупречно. — Платьице? — хмыкнул Эверетт. — Ну, для благородных девиц это обычное дело. А волосы какие? Расскажите! — Черная коса, небрежная. А ее речь зачаровала меня. Столь чистый, ровный, звенящий голос среди этой городской грязи. — Вы что, Офелиан, так говорите? — Эверетт в испуге резко прижал ладонь к его губам, обрывая поток восхищения следователя. — Опомнитесь! Продолжите в том же духе, и с вами случится ровно то же самое, что и с братьями Антисами. Кажется мне, что здешний убийца действует исключительно из глубоких религиозных побуждений. — Кажется мне, что здешний убийца действует исключительно из глубоких религиозных побуждений. — Что значит «из религиозных побуждений»? — Эверетт аккуратно отвел руку и нахмурился. — А то и значит, что он карает только грешников, — убежденно и тише проговорил следователь. — Очищает этот порочный город. — Смелое заявление. По-вашему, выходит, что покойный губернатор был непомерно жадным? Ноа Антис — насильник, а его братья — лгуны? — В каждом из нас есть свой темный грех, Эверетт, но далеко не каждый человек способен переступить черту и пойти на осознанное убийство, — серьезно ответил Офелиан. — Наш палач — не просто безумный фанатик. Он искренне верит, что этот проклятый мир станет чище и лучше через смерть тех, кто погряз в пороках. «Ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?». Вот и местный потрошитель возомнил себя орудием этого гнева. Он вершит свой собственный, страшный суд, полагая, что снимает печати с этого проклятого города. — Да что ж вы никак не уйметесь? — Офелиан сурово пресек нарастающую тревогу кучера, оборвав его на полуслове. — Да Ишу, друг мой — святая. Разве способен ребенок на столь чудовищные преступления? — Да, вы правы. — Эверетт тяжело вздохнул и поправил воротник рубашки, отгоняя наваждение. — Нет, конечно же. Ишу — единственное исключение в этом проклятом городе. Разговор затих, оставив после себя лишь гнетущее молчание, разбавляемое непрекращающимся стуком дождя по стеклу. Эверетт, понимая, что следователь больше не настроен на споры, решил наконец устроиться на ночлег. Койка на постоялом дворе Мэри Пиг оказалась старой, а дешевый соломенный матрас при любом, даже самом легком движении, издавал пронзительный скрип. Понимая, как сильно этот звук раздражает ушедшего в работу следователя, кучер принялся медленно, с комичной осторожностью переносить свой вес на кровать. Он замер, затаив дыхание, когда одна из пружин жалобно звякнула, а затем, едва дыша, улегся на спину, стараясь больше не шевелиться. Офелиан на эти шорохи даже не обернулся. Он продолжал неподвижно сидеть за столом, освещаемый тусклым, колеблющимся огоньком догорающей свечи. Подперев кулаком подбородок, следователь вновь уткнулся взглядом в пожелтевшую газетную полосу. Его проницательные глаза медленно скользили по строчкам, выискивая скрытые смыслы между заносчивыми пассажами Булла Блэка и путаными оправданиями Гриди Ландоунера. Каждая деталь — от украденного монокля до проклятых детских туфель — должна была встать на свое место, и Офелиан был готов сидеть над этой разгадкой до самого рассвета.

***

За парадным фасадом роскошного, буквально силой отобранного у прежнего владельца поместья Анки Лабиринтин скрывалась жуткая тайна. Прямо на заднем дворе, скрытое от посторонних глаз, разрасталось частное кладбище пожилых мужчин и единственного ребенка. Вся подлая сущность этой женщины проявилась еще годами ранее. Родив слепого мальчика, Анка не почувствовала ни капли материнской любви; напротив, она хладнокровно заморила младенца голодом, истошно твердя слугам, что только отродья дьявола рождаются больными и немощными. Когда несчастный отец ребенка узнал о чудовищном злодеянии, он страшно разозлился на супругу. В ярости мужчина впервые ударил ее, проклял и пожелал скорейшей смерти, после чего целыми днями просиживал у свежей могилы сына, со слезами прося у маленького ангела прощения за то, что не смог его защитить. Но Анка была мстительной, расчетливой отравительницей. Не простив мужу пощечины, она подсыпала ему в мясо смертоносный яд. А пока супруг бился в предсмертных судорогах, эта женщина выпила всю его кровь до последней капли, после чего закопала иссушенное тело на том же дворе. Скольких мужчин она сгубила ради наживы и власти? Сам дьявол сбился бы со счета. В ее покоях царил полумрак, густо пропитанный удушливым шлейфом дорогих духов и едва уловимым, металлическим запахом сырости, который не могли заглушить никакие благовония. Анка лениво восседала перед массивным туалетным столиком цвета вишни. В тишине комнаты раздавался лишь мерный, раздражающий шуршащий звук — это ее ухоженные пальцы с силой, почти остервенело продирали костяным гребнем длинные смоляные пряди. Чуть поодаль, у самого входа, замерла экономка, стараясь даже не дышать, чтобы не привлечь к себе лишнего внимания. Но тишина длилась недолго. Внезапно рука Анки замерла, а ее брови хищно изломились. — Где мой табак? — Анка с глухим стуком отложила костяной гребень в сторону и резко повернулась к экономке. Маленькая мисс Харвер — экономка — буквально дрожала всем телом под циничным взглядом «черной вдовы». Девушка безропотно выполняла любые, даже самые безумные капризы хозяйки, боясь оказаться выброшенной на холодные улицы в полном одиночестве. — Ах ты грязная, ленивая мразь! — взвизгнула Анка и сорвала со своей ноги тяжелую туфлю, с силой бросив ее в девушку. — Быстро найди мой табак, пока я не подошла и не проткнула тебе шпилькой глаз. — Но вы ведь сами приказали обеспечить максимальный комфорт прибывающим гостям... — задыхаясь от страха, лепетала экономка. — Столичный следователь будет курить именно тот сорт, который нравится вам, госпожа. Я лишь пыталась обо всем позаботиться... — Да черт тебя подерет! Мне плевать на следователя! Я жду свой табак здесь и сейчас! Мисс Харвер тут же бросилась вон из комнаты, едва Анка замахнулась на нее второй туфлей. «Я искренне ненавижу эту тварь! Потрошителя на нее не хватает!» — Именно так мог бы сказать сейчас каждый работник в этом огромном доме. Все слуги втайне молились о том, чтобы кто-нибудь избавил их от постоянных, изощренных унижений Анки и грязной работы по хозяйству. Им приходилось в одиночку давить жирных крыс единственной облезлой метелкой и каждый божий день до блеска чистить надгробия почивших мужей и замученного ребенка. Бедная мисс Харвер терпела эти издевательства и побои уже больше четырех долгих лет. Оставшись одна, Анка Лабиринтин вальяжно повернулась к огромному зеркалу в позолоченной раме, любуясь своим отражением. — Значит, семейство Анварис в полном строю, — хищно пробормотала она, перебирая пальцами роскошные черные кудри, заколотые изящной заколкой в форме алой розы. — Эти кровососущие твари испивают кровь мертвецов из трущоб... И вместе с ними по городу ходит эта странная, нелепая девочка десяти лет. Анка огладила свои пухлые, накрашенные губы. Собственное зрелое великолепие казалось ей куда более притягательным и соблазнительным, чем хваленая кукольная внешность малютки Ишу. Чужая молодость и невинность вызывали у черной вдовы лишь глухое раздражение. — Фридрих, помнится мне, когда-то был женат. — Анка злорадно оскалилась, обнажая ровные зубы. — А теперь вокруг него все крутится эта дурашка Амалия с приметной трещиной в зубах... И они серьезно думают, что эта щербинка — залог красоты? Внутри Анки полыхнула зависть к Амалии. Ведь на самом деле она прекрасно понимала, что Амалия вовсе не была «дурашкой» — она была умна и изящна, что бесило Анку сильнее любого яда. Чтобы заглушить эту злость, Анка перевела мысли на остальных членов их странной семьи. — А Вольфганг держится вечно так высокомерно, словно живет у чужих людей, а не у родственников. Точно, у него ведь когда-то были собственные дочь и сын... И оба — сущие уроды. Да вся эта семейка — сборище уродов! Анка Лабиринтин хищно улыбнулась своему отражению, предвкушая, как на предстоящем балу она растопчет их гордость, а заодно поиграет в кошки-мышки со столичным следователем. Она резко отошла от зеркала и направилась к тяжелому, окованному потемневшим серебром сундуку, где среди фамильных драгоценностей и украшений прятала то, что было для нее дороже любого украшения. На самом дне Анка хранила старый портрет семейства Анварисов. С пожелтевшего холста на нее смотрел совсем другой Вольфганг. Он счастливо улыбался, бережно держа на руках младшего сына, завернутого в белоснежную пеленку, а на его безымянном пальце ярко поблескивало золотое кольцо. Но стоило перевести взгляд чуть правее, как по коже пробегал мороз: лицо его законной супруги на портрете было безжалостно изуродовано. Анка лично исцарапала его ногтями до неузнаваемости. Этот «примерный семьянин» и благородный господин в свое время проявил истинное малодушие. Не желая возиться с умирающей женой и лечить ее от поразившей тело болезни, Вольфганг искал утешения на стороне. Так он и оказался в особняке двадцатилетней Анки — тогда она еще была смертной, чистой и не знала вкуса человеческой крови. Юная графиня полюбила его до беспамятства. Она исписывала тонны бумаги тайными посланиями, умоляла его поскорее бросить больную, разлагающуюся заживо супругу и в порыве страсти была готова отдаться ему прямо на проходе, у дверей, едва он переступал порог ее спальни. Рядом с портретом лежал помятый, потемневший от времени листок. Это было то самое заветное, любовное и одновременно мерзкое письмо, которое Вольфганг написал ей в разгар их тайного романа. Анка бережно развернула его, и ее глаза скользнули по знакомым размашистым строчкам, сочащимся цинизмом по отношению к умирающей жене: «Милая, ненаглядная моя Анка! Ты даже представить себе не можешь, как сильно я люблю тебя, как жажду твоих объятий. Моя законная супруга уже едва дышит, она увядает, и этот смрад в доме становится невыносим. Мне противно даже заходить в покои. Я не стану тратить ни единого фунта на лекарей — ее дни сочтены, и туда ей и дорога. Мое сердце и мысли принадлежат только тебе, моя дикая кошка. Скоро, совсем скоро этот кошмар закончится. Я заберу тебя, прокушу твою нежную шею своими клыками и обращу тебя в прекрасного вампира, чтобы мы были вместе целую вечность...» Анка помнила ту ночь до мельчайших подробностей. Когда Вольфганг действительно вонзил острые клыки в ее тонкую шею, испивая кровь, она поняла, что до гробовой доски любит этого монстра. С тех самых пор Анка безраздельно принадлежала ему. Вся ее жизнь, тело и любовь были отданы Вольфгангу. И это было все то сумасшедшее, искреннее чувство, которого он так и не смог, да и не захотел дать своей несчастной умершей супруге. Только внезапная, роковая смерть разлучила их. Оставшись одна, бессмертная Анка тщетно искала утешения в чужих постелях. Она раз за разом вступала в брак, но исключительно по расчету, не испытывая к новым мужьям ничего, кроме брезгливости. Первый ее супруг, богатый старик, скоропостижно скончался в страшных муках всего через две недели после венчания. После этого она снова вышла замуж — за высокопоставленного чиновника, который протянул рядом с «черной вдовой» едва ли месяц. В третий раз судьба связала ее с прославленным офицером, которому Анка родила того самого больного, слепого сына. — Ты должен помнить меня, Вольфганг... Ты обязался любить меня вечно, — Анка с силой прижала старую фотографию к своей груди. По ее щекам покатились слезы, и она небрежно вытерла их холодной ладонью. На туалетном столике в хрустальном графине с дорогой золотой каймой все еще оставалась густая, темная кровь какого-то бедолаги из трущоб, но даже она сегодня не приносила удовлетворения. В дверь робко постучали. Перепуганная экономка, вернувшись, буквально всучила взбешенной «хозяйке» заветный дорогой табак и тут же поспешно ретировалась, плотно закрыв за собой дубовую дверь. Оставшись в одиночестве, Анка дрожащими пальцами зажгла сигару. Она жадно затянулась, позволя горькому дыму заполнить комнату. Графиня курила долго, пытаясь табачным дымом заглушить мучительную боль по любви всей ее жизни. И Анка прекрасно знала, что даже когда этот мужчина через несколько дней явится на ее пышный бал в обществе своей новой, фальшивой «семьи» и Ишу, она продолжит курить свой табак, пряча за надменной ухмылкой кровоточащее сердце.

***

Изысканность краденого особняка поражала столичного следователя до такой степени, что первоначально он попросту не поверил своим глазам. Трудно было представить, что Лабиринтин в полном одиночестве живет в этом огромном поместье с одиннадцатью комнатами. Покои были обставлены массивными, обитыми дорогой кожей креслами и увенчаны тяжелыми балдахинами, цены на которые здесь, в Богом забытом Морсентуре, заставляли всерьез задуматься о качестве контрабанды. Мало кто вообще мог позволить себе столь кричащую роскошь в этой гнилой дыре. Если это, конечно, не какой-нибудь местный чиновник с толстым пузом и набитым кошельком, или не сама кровавая барыня Анка Джозефина Лабиринтин. Когда Офелиан осторожно вошел в просторную гостиную поместья, он застал хозяйку дома в глубоком красном кресле. Графиня вальяжно курила трубку, выпуская клубы табачного дыма. Она лениво глянула на следователя, задумчиво потерла изящные ноги друг об друга и после длительной затяжки хищно улыбнулась, оскалив острые клыки. — Мисс Лабиринтин... — Офелиан замер на месте, не смея приближаться к женщине до тех пор, пока она не сделает очередную затяжку. Уж очень пугали его мертвецы на заднем дворе и пугающая возможность в любой момент обнаружить на собственной коже глубокую дыру от зубов, словно ее проткнули ланцетом или ножом. Чтобы вернуть себе уверенность и напомнить хозяйке дома, с кем она имеет дело, следователь решительным жестом запустил руку во внутренний карман сюртука. Он извлек оттуда обтянутое темной кожей столичное удостоверение и твердой рукой раскрыл его перед графиней, демонстрируя официальную печать и подпись Паресео. — Я здесь по официальному делу, — сухо добавил он. — Я знаю, кто вы, господин Савиор, и не собираюсь пить вашу кровь, — лениво успокоила его Анка, едва удостоив документ беглым взглядом. Следователь, несмотря на солидный возраст и опыт, никак не мог отвести внимания от ее вызывающего декольте и роскошного жемчужного ожерелья. — Но если вы продолжите так откровенно смотреть на меня, я буду вынуждена прокусить ваш палец, — с издевкой добавила черная вдова. — Прошу прощения. — Офелиан поспешно спрятал удостоверение обратно в карман, мотнул головой, отгоняя наваждение, и чинно сложил руки за спиной. Пока экономка без устали бегала туда-сюда с тяжелыми подносами и хрустальными бокалами для игристого, личный кучер Анки уже сопровождал в дом первых высокородных гостей. Среди них, вальяжно выйдя из дорогой кареты, появился обманщик Гриди Ландоунер — тот самый аферист. Следом прибыли Булл Блэк с маленькой дочерью и супругой, а за ними — и остальная аристократическая знать. Несмотря на глубинное презрение к кровавой барыне, все они приняли приглашение по одной простой причине: жуткие злодеяния и слухи вокруг этой женщины легко вдохновляли Блэка на новые язвительные сплетни в прессе, которые высший свет поглощал с особым аппетитом. — Наслаждайтесь вечером, господин Савиор, — вкрадчиво произнесла Анка, поднимаясь с кресла, — однако у меня будет к вам деловое поручение. Не упускайте из поля зрения этого наглеца Ландоунера. Следите за каждым его шагом, но делайте это предельно осторожно. Гриди труслив, как подвальная крыса, но у него поразительное чутье на ищеек. Не спугните его раньше времени. — Почему же вы вообще пригласили Гриди и просите присматривать за ним, если знаете, что он украл ваши драгоценные серьги? — уточнил Офелиан и вежливо отодвинулся, пропустив вперед проплывающую мимо даму в высокой черной шляпе. — Ну, как же иначе? — Анка пренебрежительно повела плечом. — Такова уж тяжкая обязанность светской дамы — приглашать всех членов высшего общества на свои празднества. К тому же, Гриди пока совершенно неизвестно, что я знаю о пропаже. Пусть все гости сегодня увидят, что на самом деле из себя представляет этот мужчина, когда маски будут сброшены. — Позвольте узнать... — Офелиан перешел на едва различимый шепот, с подозрением оглядывая залу и сложив руки на груди. — Он тоже... кровососущий? Я заметил, что почти все гости здесь мертвенно-бледные. — Не беспокойтесь. Мы пьем кровь убитых жертв Потрошителя или тех редких добровольцев, что сами приходят к нашему порогу. Если глупые люди здесь считают, что вампиры — это исчадия ада, им следовало бы для начала попробовать на вкус собственную кровь. Вдруг она, как и здешние подвальные крысы, чумная? Даже если нам, бессмертным, эта зараза не страшна, им самим следовало бы позаботиться, чтобы не умереть мучительной смертью от черных бубонов. А Ландоунер и Блэки — обычные смертные, не вампиры. У Анки как раз закончился ароматный табак в трубке, ровно так же, как и у следователя все заготовленные вопросы. Графиня, потеряв к сыщику интерес, плавно подошла к одной из дам, которая с большим любопытством рассматривала развешанные по стенам средневековые портреты, диковинные военные трофеи в стеклянной вазе и портрет почившего хозяина этого поместья. Офелиану, как официальному лицу, было позволено ходить в любые комнаты и угощаться изысканными напитками. Однако следователь от алкоголя благоразумно воздержался — мало ли какую гадость могли налить в бокал, чтобы усыпить человека, отравить его и без лишнего шума испить крови? Офелиан предпочел шумной гостиной тихую и полупустую столовую, в которую слуги как раз принесли для детей сладкие булочки с изюмом. Во двор приехала большая карета, в которой сидели Анварисы. Они были укутаны в черное, а Амалия держала зонт. Семейство было в полном составе. После длительного сна и угрозы рассказать все прокурору Вольфганг ничего не помнил. Рука Миланте действительно могла утихомирить мужчину, как считала Лабиринтин. Для этого потребуется лишь владение темными чарами и наличие могущественного хозяина. Кучер остановился, слез с облучка и открыл дверь кареты. Первыми вышли мужчины, однако Вольфганг, не желая помогать юным членам семьи, поспешно спрятался под навесом от дождя. Фридрих взял зонт Амалии, раскрыл его, подал руку супруге и помог спуститься, затем предложил помощь Миланте, но та лишь молча отказалась. Мефистофель стоял спокойно под холодными каплями дождя, неподвижно наблюдая за происходящим. Семейство сопровождал верный Дизель. Усевшись на мокрую ветку близ окон поместья кровавой барыни, ворон характерно каркнул, предупреждая хозяйку о своем присутствии. Анка Лабиринтин лично вышла навстречу гостям в просторный холл. Ее хищный взгляд мгновенно закрепился на Вольфганге, а на губах появилась хитрая улыбка: — Милые Анварисы… Приятно знать, что вы приняли приглашение и пришли сюда со своими чудесными детьми. — Она издевательски склонила голову в знак притворного «уважения». — Взаимно, — саркастично ответил Фридрих, уличив Анку в лицемерии. — Неожиданно, что вы пригласили «убийцу». — Люди слишком глупы, раз не видят, что здешний убийца совершенно не вампир. — Анка пренебрежительно хмыкнула и пропустила гостей вперед. В ту же секунду, когда Вольфганг проходил мимо нее, ее ладонь словно невзначай скользнула по его плечу. Магия подействовала мгновенно, и в глазах мужчины загорелся игривый огонек, чары сработали, а память ожила. — Надо же... Спустя столько лет мои чары работают, — едва слышно прошептала Анка. Она крепко взяла Вольфганга за руку и, пользуясь суматохой среди прибывающей знати, незаметно увела его в укромное место — вверх по лестнице, прямиком в свои покои. Вольфганг шел за ней, но его сознание лихорадочно анализировало всплывшие воспоминания. Он судорожно перебирал в голове образы членов семьи: раз Миланте беловолосая, значит, она его дочь. Раз Мефистофель — ее брат, значит... Неужели он действительно настолько презирал собственных детей за их уродство, что бросил их на попечение сестры и предпочел объятия двадцатилетней смертной девушки? Вольфганг окончательно запутался в собственных мыслях. Едва тяжелая дверь спальни закрылась, отрезая их от шума бальной залы, Анка обернулась. Она подошла вплотную, обдав Вольфганга ароматом табака и дорогих духов, и нежно, но властно взяла его за шею, заставляя смотреть только на нее. — Летиция... Помнишь свою законную супругу? — с придыханием спросила Анка, вглядываясь в его потемневшие глаза. — Вспомнил, — глухо выдохнул Вольфганг. Чары окончательно вытеснили остатки сомнений. Он перехватил любовницу за талию, грубо прижимая ее податливое тело к себе. — Она умерла... — Это была чума, — призналась Анка, и в ее голосе скользнуло темное торжество. — И твой сын... Уродец в одиннадцать лет пострадал гораздо больше, чем его старшая сестра. Он утопился в озере, когда на его бедре появился черный бубон. Забудь их, Вольфганг. Возвращайся ко мне... Я не могу представить жизни, если в ней не будет тебя. Это томное ожидание на мгновение испугало графиню, и она попыталась отстраниться, чтобы перевести дух. Однако Вольфганг не позволил ей уйти. Он перехватил инициативу. Жестко, до боли сжал ее тонкое запястье и свободной рукой повернул ключ в замочной скважине. Раздался сухой щелчок. Они остались взаперти. Пальцы вампира вызвали на мертвенно-бледной коже Анки волну бурных мурашек. От неожиданности это было или от истомы — Анка уже не могла понять. Фасон ее роскошного платья полностью оголял спину, и когда ладони Вольфганга легли на ее обнаженную кожу, голодное желание близости с мужчиной, которого она любила двести лет назад, стало неотвратимым. Ее напряженная шея покрылась красными пятнами. Анка порывисто дышала, то страстно целуя его губы, то с хищным рычанием слегка прокусывая кожу на его подбородке. Они слились в поцелуе, и разъединить их теперь не могло ничто в этом мире — разве что резкое движение дверной ручки снаружи. Обнимая его, Анка с замиранием сердца начинала думать, что ее темные чары были истинной любовью, а не просто приобретенным колдовством. Малютка Ишу, несмотря на свой нежный возраст, прекрасно и до мельчайших подробностей понимала, что прямо сейчас происходило в спальне графини. За каждым ее движением из полумрака залы пристально наблюдал Гриди Ландоунер, судорожно сжимая в пальцах пергамент и острое перо. На подоконнике сидел Мефистофель, а чуть поодаль стояла дочь Блэка, непрестанно и нервно теребившая поля своей шляпы. Все в этом проклятом доме, казалось, уже смутно догадались о присутствии убийцы. Окружающие вели себя настороженно и не позволяли девочке даже мимоходом сложить руки в карманы платьица или нащупать спрятанный в складках ткани флакон с ядом. Ишу клятвенно обещала хозяйке отравить кровавую графиню самостоятельно, но теперь, под чужими взглядами, ей как никогда нужна была посторонняя помощь. Офелиан, заметив одиноко стоящую у колонны Ишу, неторопливо подошел к ней. Девочка вежливо сняла шляпку и коротко кивнула. — Здравствуй, Ишу, — учтиво произнес следователь, по привычке чинно сложив руки за спиной. — Добрый вечер, — ответила Ишу, нацепив самую невинную улыбку, за которой едва успела скрыть вспыхнувшую злость. — А вы что здесь делаете, мистер Савиор? — Я здесь для выяснения обстоятельств кражи драгоценных сережек мисс Лабиринтин, в которой подозревается Гриди Ландоунер. Следователь едва заметно кивнул в сторону распушившего хвост чиновника, и губы Ишу дрогнули в странной усмешке. В этот миг она показалась Офелиану куда более опасной, чем о ней привыкли думать члены ее семейства. Столичный детектив мгновенно подобрался и стал предельно осторожен с выражениями, интуитивно боясь, что любое неосторожное слово может обернуться против него самого. — О его делишках многие знают, — осторожно проговорила Ишу, косясь на пристава. — Ландоунер — чванный делец, который ошивается возле чужой недвижимости. Раньше он заправлял конторами, которые закрылись из-за бесконечных жалоб на мошенничество и подлог документов. Булл Блэк пишет о благородной природе, тонкой психологии и нравах Морсентура, а вот Ландоунер интересуется исключительно опустевшими имуществами или припрятаннымии драгоценностями, которые можно прибрать к рукам после чужой смерти. — Вот как? И откуда же тебе известны такие подробности, дитя? — Офелиан внимательно прищурился. — Мама рассказывала. Она все знает, — отозвалась девочка, мысленно добавив с холодным торжеством: «И Ишу, поверьте, тоже все знает». — Твоя мама, безусловно, очень умна, — задумчиво протянул Офелиан. — Мне нужно гораздо больше информации о здешних тайнах, но расспрашивать об этом ребенка я, так и быть, не стану. — А как вы сами думаете, господин сыщик, почему Потрошитель вдруг утих? — с фальшивим интересом спросила Ишу, заглядывая ему прямо в глаза. — Последнего судью ведь закололи с особой жестокостью. Если убийцу всё-таки поймают, кто займет его место и будет наказывать порочных? Неужели вы, мистер Савиор? — Нет, — сурово мотнул головой следователь. — Если Потрошитель будет пойман, мы незамедлительно отвезем его под конвоем в Паресео, где его ждет законный суд. А зачем тебе, маленькой девочке, знать о таких вещах? — Просто интересно. — Ишу мгновенно вжилась в привычную роль сентиментальной малютки и поправила подол платьица. — Весь город втайне надеется, что финальное наказание для этого чудовища будет особенно жестоким. В Морсентуре и без него слишком тяжело и плохо живется. — Тебе страшно жить в этой глуши, я прекрасно это понимаю... — Офелиан смягчился, в его голосе проскользнула отеческая забота. — И наша с Эвереттом прямая обязанность — спасти вас. Нужно покончить с этим кошмаром как можно скорее, пока Потрошитель не растерял остатки разума и не принялся за полномасштабные ритуальные убийства. — Ритуальные убийства? — Ишу удивилась и высоко подняла тонкие брови. — Если довериться моей профессиональной интуиции. — Полно, мистер Савиор! — Ишу издевательски усмехнулась. — В Морсентуре орудует никакой не культ, а обыкновенный, расчетливый психопат! К чему ему церемониться и устраивать ритуалы? — Поверь мне на слово, Ишу, здесь это вполне может оказаться страшной правдой. По дороге к этому поместью, прямо в лесной чаще, я лично обнаружил зловещий тотем, посвященный демону. Кто-то молится иным силам. Ишу лишь пренебрежительно фыркнула, едва сдерживая смех. — Ну а если этот самый убийца прямо сейчас находится здесь, среди гостей? На этом самом балу? Как вы его поймаете? Она явно заигралась в эту опасную словесную дуэль. Сидевший на подоконнике Мефистофель угрожающе шевельнулся и бросил на сестру ледяной взгляд, безмолвно делая ей замечание за слишком длинный и болтливый язык. — А зачем убийце вообще находиться здесь, на светском приеме? — Офелиан внезапно напрягся всем телом. — Ты пугаешь меня своими речами, Ишу. Хватит! Прекрати эти расспросы! — Простите. — Малютка тут же послушно опустила глаза, изображая испуг. — Всем очень страшно жить здесь. Каждый в этом зале просто хочет убедиться, что нож потрошителя не поджидает его за ближайшим углом. — Почему ты упорно говоришь за всех? — Офелиан сделал шаг вперед, нависая над девочкой. — Сейчас я разговариваю конкретно с тобой. — Город — это вся жизнь, — не растерялась девочка. — Нельзя быть эгоистом, когда смертельная опасность грозит абсолютно каждому. — Сколько тебе лет? — Неожиданно спросил ошеломленный следователь. — Десять, — опустив голову еще ниже и разглядывая носки своих приметных туфель, послушно ответила Ишу. — Для таких глубоких размышлений ты необычайно умна. — Офелиан задумчиво потер подбородок. — Даже не зная убийцу в лицо, ты проявляешь к нему слишком живой интерес. Что, если в глубине души ты... оправдываешь его деяния? — Зачем оправдывать жестокого преступника? После этих слов следователю стало трудно дышать. Глядя на хрупкую удаляющуюся фигуру Ишу, он окончательно решил, что ребенок, несмотря на все свои детские молитвы, просто разочарован тем, что Небеса не могут помочь несчастному городу справиться с затянувшимся ужасом. Он уже открыл было рот, чтобы успокоить малютку напоследок, как вдруг из залы донесся тревожный голос. — Мистер Савиор, срочно нужна ваша помощь!