Морсентур

Спустя три дня после смерти Анки ее поместье продали. Покупателя ничуть не смутило кладбище на заднем дворе, а отсутствие люстры и переделанная под комнату кладовая не заставили его бросить к черту этот особняк и искать другое, более скромное жилище на самой окраине, где его точно не достали бы призраки с Зувмело и не потревожил бы потрошитель, разгуливающий в поисках жертвы. В самом центре города, средь бела дня, Булл Блэк отчаянно искал снадобье от судорог. В этот раз он впервые забжал в лавку мистера Пига, дабы купить для своей дочери румяных булочек и свежего хлеба. Его супруга Луминица незадолго до этих дней обратилась в вампира и ныне горько жалела, что обрела бессмертие. Никакого проку от вечности, если живешь здесь, в Морсентуре, где даже бессмертный предпочтет покончить с собой. Дома она молилась Богу, мучаясь от судорог, пока ее дочь, запершись в комнате, что-то усердно писала в промокший дневник. «Два часа назад папа отправился на рынок, чтобы купить мне булочки. Это второй день новой жизни мамы. Она помнит, кто обратил ее, но не рассказывает, потому что я еще маленькая. Но уже идет двенадцатый год, и я все прекрасно понимаю! Ее укусил любовник Анки Лабиринтин — Вольфганг Анварис! Зовут меня Адель Блэк. Я нечаянно пролила воду на страницы, когда собиралась сделать первую запись. Если потрошитель убьет меня, следователь найдет этот дневник и поймет, что я была близка к разгадке личности потрошителя. Он вовсе не умер, а лишь затаился на время, высматривая новую жертву. Спустя три дня после гибели Анки ее поместье продали. Покупателя ничуть не смутило кладбище на заднем дворе, а отсутствие люстры и переделанная под комнату кладовая не заставили его бросить к черту этот особняк и искать другое, более скромное жилище на самой окраине, где его точно не достали бы призраки с Зувмело и не потревожил бы новый потрошитель, разгуливающий в поисках жертвы. Тысяча восемьсот сороковой год, двадцать пятое октября». Вдруг девочку привлекли аплодисменты с улицы. Она спрятала дневник под подушку, всунула ноги в черные туфли и подошла к окну. Сегодня на ней было пышное, строгое черное платье в готическом стиле, ее длинные рукава украшала контрастная белая манишка с мелкими пуговицами и рюшами, переходящая под подбородком в высокий воротник-стойку с аккуратным бантом. Это было одно из ее любимых платьев. Талантливый пекарь на мостовой искусно жонглировал столовыми приборами, чем и забавлял прохожих. Дети подбегали к нему, получали румяные булки и теплые улыбки, а взамен отдавали мастеру по два грязных тура. В толпе Адель пыталась найти отца и наклонилась так сильно, что едва не выпала из окна. Наконец она увидела его бегущим домой. Шляпа служила ему «корзинкой», в которой лежали лекарства и четыре булочки, завернутые в салфетки. Адель заметила, что город спокоен — таким он не был уже несколько лет. Неужели потрошитель и правда затаился? Или наконец понял, что избавил Морсентур от всех грешников, и теперь пришел его черед умирать? Будь Адель оптимисткой, она ответила бы именно так. Но, к сожалению, люди продолжали умирать здесь каждую ночь. Для захоронений уже почти не осталось мест, поэтому тела сжигали в печах, а прах развеивали над рекой, кишащей трупами, или просто пускали по ветру. Ходили легенды, что все неупокоенные по ночам покидали могилы и наблюдали за потрошителем, пытаясь свести его с ума. Какой-то сумасшедший даже пустил слух, будто видел через окно, как за человеком в черном одеянии летали призраки и отвлекали его, а один из них порывом ветра умудрился стянуть с него капюшон, открыв длинные черные волосы. Никто не поверил тому человеку, а через несколько дней он повесился, оставив предсмертную записку: «Не верите? Так и умрите из-за того, что посчитали меня дураком!». Блэки знали этого человека — самоубийцей оказался младший брат Луминицы, Аменс. Но на его смерть она никак не отреагировала, ведь никогда его не любила. Тяжелая входная дверь с криком петель распахнулась, и Булл торопливо вошел в дом, тяжело дыша с дороги. Стоило ему переступить порог, как Лу, до этого безвылазно сидевшая в темноте гостиной, буквально подорвалась с места. Подобно потревоженному хищнику, она метнулась навстречу мужу, дико озираясь и судорожно втягивая ноздрями воздух, будто надеялась поймать запах свежей крови. Булл невольно отшатнулся, крепче прижимая к груди свою шляпу с припасами. — Лу! Не поверишь, что я видел! — изумленно сказал Булл, когда Адель выбежала из спальни. — Огромный ворон с ошметками в перьях схватил в клюв мертвого ребенка и полетел с ним в лес. — Побойся Бога. Не неси ерунды, Булл, — сурово возразила Луминица, выхватывая из его рук долгожданное лекарство. — Ты купил помидоры, как я просила? — Ты не просила помидоры, — ответил Булл и поспешно отошел в сторону, дабы обезумевшая жена в припадке не набросилась на него. — Да? — переспросила Луминица, растерянно озираясь, и бессильно опустилась в кресло. — Не помню… — Тебя не тянет на кровь? Дать руку? — участливо предложил Булл и обеспокоенно взглянул на лестницу, где застыла их дочь. — Возвращайся в спальню, Адель. Нечего тебе здесь делать. — Я пришла за булочками, — соврала Адель, смело спускаясь к столу. Она подошла к отцовской шляпе и взяла сдобу. В этот миг Луминица задрожала, завидев шею дочери. Она судорожно прижала к лицу диванную подушку, силясь сдержать дикий порыв и не наброситься на нее. — Я запрусь в спальне, — отрезала девочка. — Если мама начнет буйствовать — выпрыгну из окна, так и знайте. Вместо того чтобы обратиться за помощью к доктору или старшим вампирам, вы только соседей пугаете! Из-за вашего безумия у меня больше нет кукол — мама в ярости переломала их все до единой! Девочка сорвала с вешалки мантию, стремительно поднялась на второй этаж, с грохотом захлопнула дверь и подперла ручку стулом. От этого сотрясения плюшевый медведь свалился с полки прямо в кресло. Старинные книги качнулись, но их удержал торшер. Адель бросила подушку на пол, села на нее и упрямо скрестила руки на груди. Раздраженная поведением дочери, Луминица вскоре поднялась следом и яростно заколотила в дверь кулаками, требуя немедленно впустить ее и поговорить. Однако Адель не собиралась ее слушать. Окно ее спальни выходило на пустынную улицу, далекую от шумного рынка, и побег отсюда казался легким лишь до тех пор, пока не посмотришь вниз. Старые кирпичные стены были сырыми и скользкими. Удержаться на такой голой кладке Адель бы не смогла и неминуемо сорвалась бы вниз — на жесткий асфальт или, что еще хуже, на острые пики чугунного ограждения. Но страх перед голодной матерью оказался сильнее. Адель накинула мантию, ловко расстегнула плюшевому медведю живот и вытащила оттуда тайные сбережения — четыре монеты. Встав на подоконник, она покачнулась от резкого порыва ветра и едва не рухнула навзничь, но в последний миг успела вцепиться пальцами в стену. Внизу прошагали прохожие, но никто из них даже не поднял головы. Для угрюмого Морсентура девочка, стоящая на краю окна второго этажа, была зрелищем не более странным, чем брошенный труп в переулке или похоронный колокол посреди ночи. Адель осторожно спустила ноги наружу, перевернулась на живот и крепко ухватилась за деревянный край подоконника. Носком туфли она отчаянно попыталась нащупать декоративную решетку на фасаде, но та висела слишком далеко. Прыгать во двор придется вслепую. С одной стороны, если бы прямо под окном росла прочная решетка, по ней можно было бы без труда забраться обратно. Но с другой — тем же удобным путем в ее спальню легко проникли бы ночной вор или сам потрошитель, и тогда хлипкая оконная щеколда ни за что не спасла бы девочку от острого ножа под ребрами. Адель зажмурилась и решилась прыгнуть. В воздухе четыре монеты выскользнули из кармана мантии и со звоном покатились по дороге. Приземлившись на сырую землю, девочка резко согнулась и судорожно схватилась за ноги. Колени обожгло острой болью, дыхание напрочь сбилось, но кости, к великому счастью, остались целы. С трудом поднявшись и стараясь не шуметь, она на цыпочках подкралась к низкому окну гостиной и заглянула внутрь. При тусклом свете масляной лампы за письменным столом сидел отец. Булл выводил что-то на бумаге, изредка нервно оглядываясь на лестницу. Вскоре спустилась Луминица. Она выглядела ужасающе: мертвенно-бледная, с растрепанными волосами и диким взглядом. Женщина подошла вплотную к стеклу и принялась долго всматриваться в пустую темноту улицы так, словно выискивала в ночи случайную добычу. Адель едва успела затаить дыхание и юркнуть за забор, спрятавшись в густой тени. Едва послышался стук захлопнувшегося окна, девочка сорвалась с места и бросилась в сторону городского рынка. Она бежала так быстро, не разбирая дороги, что чуть не угодила под копыта тяжело ступающей лошади, которая волочила за собой телегу, доверху нагруженную пустыми деревянными гробами. Чудом увернувшись, Адель на ходу обернулась, чтобы проверить, не преследует ли ее обезумевшая мать, и в тот же миг со всего размаху налетела на какую-то фигуру возле антикварной лавки. — Эй! — раздраженно бросила незнакомка, едва удержавшись на ногах. — Ты совсем ослепла? — Ишу! — вскрикнула Адель, мгновенно узнав ее. Ишу тут же среагировала и прикрыла ей рот своей ледяной ладонью. — Не кричи так, — грозно прошипела она и подозрительно прищурилась, озираясь по сторонам. «Какая… тонкая у нее рука…» — пронеслось в голове у испуганной Адель. Ишу медленно отшатнулась и убрала ладонь. Ее черные косы аккуратно обвивали уши, а на голове красовалась изящная соломенная памела, украшенная темной увядающей розой и лебединым пером. Тяжелое красное платье спадало до самой мостовой глубокими складками, а накинутое на плечи черное кружевное болеро в полумраке напоминало тонкую паутину. В одной руке Ишу держала плетеную корзинку, в которой виднелись свежие булки из пекарни и пустые медицинские упаковки из-под донорской крови разных групп. В другой руке она уверенно сжимала старый коричневый зонт с изогнутой ручкой. — Адель, что случилось? — уже спокойнее спросила она. Если бы Ишу владела даром читать чужие мысли, она бы не задавала лишних вопросов. Но Адель упрямо молчала, не сводя испуганного и одновременно завороженного взгляда с ее странных, совсем нечеловеческих рук. — Тебе нужно идти домой, — холодно отрезала Ишу, заметив затянувшееся молчание. — Так и будешь стоять здесь посреди улицы? — Мне нужна помощь твоей мамы, — наконец тяжело выдохнула Адель, с трудом сглотнув ком в горле. — Что произошло? Ишу попыталась было сделать шаг назад, ближе к тусклой витрине антикварной лавки. Адель стояла к ней почти вплотную, и ее широко распахнутые глаза при этом ни разу не моргнули, и в ночной тишине это пугало едва ли не сильнее, чем самые жуткие кладбищенские слухи Морсентура. — Вольфганг, этот любовник покойной Анки, укусил мою маму, — выдала Адель. — Теперь она обратилась, ей отчаянно нужна кровь. Папа сам предлагал ей свою руку, но мама наотрез отказалась пить из него! Она стала ужасно агрессивной, только что чуть не выломала дверь в мою спальню и все равно захлебывалась слюной от голода. Взгляд Адель случайно упал на дно корзины Ишу, где лежали пустые пакеты из-под крови. Девочка кивнула на них: — Дай мне хотя бы один пакетик. Я заплачу, у меня есть деньги. Она протянула руку, и четыре монеты, которые она успела подобрать с земли, мелко дрогнули в ее ладони. Ишу равнодушно скользнула взглядом по серебру и мотнула головой: — Непонятно, какая именно кровь сейчас подойдет твоей маме, чтобы унять первый голод. Моя мама знает гораздо лучше. С этими словами Ишу развернулась и быстро пошла вперед по темному переулку. Адель, не теряя ни секунды, послушно двинулась за ней. Впервые Адель оказалась в переулке возле особняка Анварисов и зловещего кладбища Зувмело — места, куда суеверные жители Морсентура старались не заходить даже при свете дня. Здесь пахло мокрой землей, тающим свечным воском и болотной тиной. Над покосившимися чугунными оградами висел плотный туман, а между крестами копошились черные вороны, будто усердно выискивали что-то в разрытой почве. Старая городская легенда гласила: если глухой ночью пройти мимо этого особняка, можно встретить призрака мертвого мальчика, с ног до головы облепленного речными водорослями и гнилыми листьями. Из его пустых глаз непрестанно текли слезы, а жалобный голос эхом тянулся по переулку, умоляя случайного путника проводить его к реке, где он затем безжалостно топил его. Теперь эту легенду почти позабыли, ведь мертвый мальчик загадочным образом воскрес. О нем снова заговорили сразу после бала Анки. Тогда он внезапно появился среди благородных гостей — чистый, опрятный, аккуратно причесанный, без малейших следов смертельной болезни, уродливых рубцов и язв. Он выглядел безупречно, как будто вовсе никогда не умирал. В Морсентуре сороковых годов XIX века было принято считать Мефистофеля живым символом надежды, пробуждения и отчаянной борьбы со страшным недугом, из-за которого он когда-то совершил самоубийство, дабы положить конец своим невыносимым страданиям. — Ишу… этот переулок безопасен? — едва слышно спросила Адель, невольно ускоряя шаг и озираясь по сторонам. — Как вы вообще живете в такой близости от кладбища? — Не задавай лишних вопросов, — холодно отозвалась Ишу. — Пока в этом переулке ты не одна — с тобой ничего не случится. После этих слов Адель лишь плотнее, до самого подбородка, закуталась в свою мантию. Вдруг прямо под ногами что-то злобно и пронзительно запищало. Адель испуганно опустила взгляд и обомлела от отвращения: крупная серая крыса намертво вцепилась в носок ее кожаного ботинка. Грызун яростно пытался прогрызть плотную кожу, чтобы подобраться к чулку, а затем — к живой плоти. Острые желтые зубы со скрежетом терлись о ботинок, а голый хвост судорожно бился по мокрым камням переулка. Адель громко вскрикнула и резко дернулась назад, пытаясь стряхнуть крысу. Ишу среагировала мгновенно. Она с силой наступила крысе на хвост, и грызун заверещал еще громче, извиваясь и тщетно пытаясь вырваться из-под подошвы. Ишу уже хладнокровно подняла с земли увесистый камень и точным движением швырнула его прямо в голову животного. Раздался треск, и обмякшую крысу отбросило. Ишу с полным равнодушием пнула тушу прямо в сточную канаву. Адель брезгливо сморщилась, тихо поблагодарила и поспешила за Ишу, стараясь не смотреть на длинный голый хвост, все еще конвульсивно дергающийся в мутной луже. «Никакой реакции… — с нарастающим ужасом подумала Адель. — Будто она каждый день вот так запросто давит крыс. А если у них весь особняк кишит ими? Вдруг эти твари разносят чуму?». Ишу тем временем прибавила ходу. До особняка оставалось совсем немного, но сам воздух вокруг уже заметно изменился. Он стал тяжелым, насквозь пропитанным сыростью, тлением и чем-то приторно-сладковатым. Лицо Ишу заметно помрачнело, словно она чутко уловила чье-то незримое присутствие в темноте. Подойдя к массивной главной двери особняка, девочка без стука толкнула ее и впустила Адель внутрь. В полумраке просторного коридора их встретил слуга Дизель. В руках он держал начищенный серебряный поднос, а с его бледных пальцев свисал маленький красный мешочек. По всему замку в этот момент растекалась тягучая и невероятно красивая музыка фортепиано. За инструментом явно сидел настоящий мастер. — Дизель, позови маму, — коротко бросила Ишу, проходя мимо Дизеля и аккуратно ставя плетеную корзинку на туалетный столик у входа. Обернувшись к Адель, она добавила: — Не разувайся. Пол здесь ледяной, а старые доски полны заноз. — Желает ли гостья чаю? — вежливо осведомился Дизель, принимая у Ишу корзину. — Нет, благодарю, — быстро ответила Адель. — Мне нужно как можно скорее помочь маме. — Тогда сядь и жди, — отрезала Ишу и без лишних слов скрылась за дверью спальни на первом этаже. Адель осталась стоять в чужом коридоре, со страхом принюхиваясь к местным ароматам. «Здесь пахнет мертвецами… Или это всего лишь запах от донорских упаковок крови, которые хранит миссис Анварис? Лучше бы второе. Господи, лучше бы в этом доме вообще не убивали людей». Адель прикрыла нос широким рукавом платья и настороженно осмотрелась по сторонам. Дом казался пугающе тихим. Даже тягучая музыка фортепиано не оживляла его, а напротив — делала окружающую пустоту лишь глубже и ощутимее. Вскоре внимание Адель привлекла тяжелая запертая дверь в самой глубине гостиной. Там, внутри, кто-то был, и девочка чувствовала это присутствие почти физически. Дизель направился именно к этой таинственной комнате. Он тихо повернул ключ в замке и осторожно протиснулся внутрь вместе с серебряным подносом, стараясь заслонить собой проход. Но Адель все равно успела заметить полоску тусклого света и край массивной деревянной кровати. Дверь тут же глухо захлопнулась. Через несколько секунд гостиная наполнилась аппетитным запахом жареного мяса. На своем подносе слуга нес тарелку с сочным стейком, руколой и тремя нарезанными помидорами. Сомнений у Адель не осталось: в этом особняке определенно происходило что-то дурное. Вскоре из комнаты, куда ранее ушла Ишу, тихо вышла Амалия Анварис. В руках она держала несколько плотных донорских упаковок. Женщина мягко, с аристократичной грацией поклонилась юной гостье и жестом пригласила ее сесть за стол. Следом появилась и сама Ишу, держа скрипку под мышкой. Окинув Адель тяжелым взглядом, она молча прошла в свои покои. Амалия тем временем аккуратно разложила на полированной столешнице шесть одинаковых пакетов с кровью, на каждом из которых виднелись разные медицинские подписи. — Ишу рассказала мне, какое несчастье стряслось с твоей матерью, — почти ласково произнесла Амалия, однако ее глаза при этом оставались холодными. — Я знаю, как помочь вашему горю. Денег мне не нужно, спрячь их. Я отдам тебе эту кровь безвозмездно и запишу адрес лавки, где вы сможете покупать ее сами. Один такой пакет обойдется твоему отцу в один тур. Она уверенно протянула Адель упаковку третьей группы, принадлежавшую женщине. Наклонившись ближе, Амалия пояснила, что недавно обращенные вампиры крайне скверно переносят кровь противоположного пола. Хуже того — в первые дни их безумно тянет именно к детям, особенно к собственным. Маленькую, слабую жертву новоиспеченному хищнику гораздо проще обездвижить, удержать и выпить до последней капли. От этих жутких слов у Адель мгновенно похолодели руки. Амалия настоятельно посоветовала девочке ближайшие две недели запираться в спальне и ни в коем случае не подходить к матери, даже если та станет звать ее самым ласковым, любящим голосом или слезно умолять открыть дверь. — Спустя две недели жажда наконец ослабнет, — продолжала давать напутствия Амалия. — Измученный организм перестанет столь яростно требовать определенную кровь, и приступы слепой агрессии должны сойти на нет. Женщина пододвинула к девочке плетеную корзинку и аккуратно вложила внутрь бумажную салфетку с адресом. — Накажи отцу, чтобы пока он покупал исключительно женскую кровь третьей группы. Позже, когда наваждение отступит, подойдет уже любая — главное, чтобы кровь эта была чистой. Никто в Морсентуре не знает, как на твою матушку подействует кровь человека, переболевшего черной чумой. Она ненадолго умолкла, словно взвешивая в уме следующие слова. — Сама Ишу обычно покупает эти запасы в лавке под названием «Живая нежить». И упаси тебя Бог в одиночку разгуливать по нашей территории в такой час. Я попрошу Дизеля немедленно подготовить для тебя карету. — Благодарю вас, госпожа Анварис, — Адель вежливо и чинно поклонилась хозяйке дома. — Вы очень помогли моей маме. — Будьте здоровы, дитя, — ответила Амалия ответным поклоном и неспешно приблизилась к двери, за которой скрылся слуга. Постучав, она велела Дизелю отвезти гостью обратно к рынку. Затем она подняла с глубокого кресла какой-то длинный, тщательно укрытый плотной тканью предмет и медленно направилась с ним на второй этаж. Дизель вышел из запертой комнаты спустя минуту. Он выглядел взбудораженным и нервно приглаживал свои растрепанные волосы, будто его только что сильно ударило электрическим током. На его руках откуда-то появились плотные черные перчатки, которых Адель прежде не замечала. Под мышкой слуга крепко держал тяжелую трость, металлический наконечник которой был испачкан кровью и комьями сырой грязи. Дизель молча положил трость на бархатный диван и уверенно направился к выходу из особняка. Адель поспешила следом за ним, стараясь изо всех сил не смотреть на темные, влажные пятна, оставшиеся на обивке. Выйдя вместе с Адель на улицу, Дизель велел ей встать под навес и не сходить с места. Сам он скрылся в темном сарае для экипажа за особняком и вскоре выехал оттуда на запряженной карете. Лошадь была черной, с мутными глазами, будто ее только что подняли из могилы. Дизель сел на облучок и остановил карету у самых ступеней. Адель быстро забралась внутрь и сняла капюшон. Карета тронулась, колеса вязко заскрипели по мокрым камням, а лошадь вдруг протяжно и сипло зафырчала, утягивая повозку в глубь переулка. Со второго этажа за удаляющейся каретой пристально наблюдала Ишу. Ее пальцы сжимали край плотной шторы так сильно, что ткань трещала по швам. Она ненавидела себя за то, что впустила Адель Блэк в дом и не убила ее на месте. Это внезапное, кровожадное желание оказалось настолько сильным и осязаемым, что даже Миланте почувствовала резкую перемену в ее настроении. Хозяйке это очень не понравилось, и дверь спальни Ишу с грохотом распахнулась. Внутрь вошел Мефистофель, держа в руке стеклянную баночку часового масла. Лицо его было перекошено от злости. — Ты совсем обезумела? — яростно прошипел он и с размаху швырнул баночку прямо в Ишу. Снаряд с глухим стуком ударился о стену и упал на ковер. Мефистофель стремительно шагнул к Ишу и уже занес руку для тяжелого удара, но Ишу среагировала молниеносно. Она перехватила его запястье, ловким движением перебросила куклу через плечо и прижала к полу. Усевшись сверху, она стиснула руками его шею. — Как ты смеешь нападать на Ишу исподтишка?! — в ярости выкрикнула она. — Ты забыл, кто такая Ишу? Даже если ты тоже кукла, собрат Ишу, она все равно без жалости разберет тебя на шарниры и разбросает обломки по всему кладбищу! Пальцы ее сжались еще сильнее, вдавливаясь в шею. — Зачем ты привела ее сюда?! — отчаянно прохрипел Мефистофель, тщетно пытаясь вырваться. — У тебя совсем не осталось мозгов? Что будет, если люди прознают, кто мы на самом деле?! Они же решат, что мы — отродья ада! Позовут экзорциста! И тогда даже твоя скрипка нас не спасет! — Замолчи! Ишу сдавила его горло с такой силой, что Мефистофель крупно задрожал. Руки куклы будто прилипли к его мраморной коже, и со стороны казалось, что разъединить их теперь можно разве что крутым кипятком или острым ножом. Но вдруг Ишу резко отшатнулась назад, словно коснулась раскаленного железа. Она судорожно схватилась за голову и жалобно застонала. — Перестань… пожалуйста, перестань давить… Освобожденный Мефистофель испуганно отполз назад и спиной врезался в чьи-то ноги. Обернувшись, он обомлел. За его спиной стояла Миланте. В одной руке она крепко сжимала тряпичную куклу, а в другой — ритуальный кинжал. — Что… — Голос Мефистофеля ощутимо дрогнул от подступающего ужаса. — Что ты делаешь, сестра? — Ишу больше не будет своевольничать, — тихо, со слезами на глазах произнесла Ишу, сжимаясь в комок на полу. — Пожалуйста, хватит… это просто невозможно терпеть… В голове Ишу в этот миг зазвучали сотни чужих голосов. Они спорили, осуждали, кричали и наперебой обвиняли ее в непростительной глупости и жестокости. Все началось в тот самый момент, когда она привела в особняк Адель и позволила себе мимолетную мысль о ее убийстве. Миланте мгновенно почувствовала эту вспышку. Ведь для нее куклы никогда не были живыми существами, а лишь обыкновенными сосудами для магии. Беспомощными игрушками с шарнирами, которые обречены скрипеть от сырости и внутреннего напряжения, пока их окончательно не изломают и не выбросят на свалку. Ишу физически ощущала, как невидимые, раскаленные цепи сковывают ее руки, как чужая ладонь сжимает изнутри ее голову, а по ногам расползается липкая темная магия, пожирая хрупкий фарфор под кожей. Для марионеток Миланте ее колдовство было в сотни раз страшнее гибели, чумных крыс и гнилой свалки. — Хватит! Она все поняла! — Мефистофель вскочил с пола и отчаянно схватил Миланте за руку, пытаясь остановить ритуал. Миланте вздрогнула, будто очнувшись от глубокого сна. Магия рассеялась, и Ишу без чувств рухнула на ковер. Ее зрачки исчезли, а на бледной шее, локтях и тонких пальцах отчетливо проступили обнажившиеся шарниры, из которых едва заметными тонкими струйками вытекала липкая слизь. — Что с ней теперь будет? — испуганно спросил Мефистофель, переводя взгляд с Ишу на сестру. Он осторожно поднял Ишу на руки и перенес на кровать. Тело куклы оказалось неестественно легким, а кожа на ощупь теперь напоминала размякшую от сырости бумагу. В голове Мефистофеля эхом раздался холодный мысленный приказ хозяйки: «Смажь ее шарниры и немедленно уходи на задание. Она придет в себя лишь через несколько часов». Мефистофель облегченно выдохнул, понимая, что худшее позади. Подняв с пола оброненную баночку часового масла, он аккуратно влил несколько капель в оголившийся шарнир на ее запястье и медленно распределил жидкость пальцами по суставу. Затем он неспешно перешел к другой руке. Несмотря на то что он сам являлся точно такой же марионеткой, вид проступающих под содранной кожей механизмов и шестеренок всегда вызывал у него глубинное отвращение. В процессе работы он старался держаться как можно дальше от ее полуоткрытого рта. Мефистофель всерьез опасался, что кукла в беспамятстве внезапно сомкнет челюсти и без особого труда перекусит ему палец — зубы у Ишу были острыми, точно хирургические инструменты. Закончив со смазкой, Мефистофель аккуратно снял с ее ног туфли, укрыл истончившееся тело тяжелым одеялом до самого подбородка, плотно задернул шторы на окнах и тихо вышел из спальни, притворив за собой дверь. В особняке Анварисов снова воцарилась тишина.

***

К шести часам вечера Морсентур окончательно погрузился во тьму. Низкие, тяжелые тучи плотно скрыли небо; затяжной дождь наконец прекратился, но воздух от этого стал холоднее и пронзительнее. Резкий ветер лениво шевелил ржавые вывески лавок и сипло выл в заброшенных переулках. Мефистофель надел строгий сюртук и черную шелковую шляпу. Спрятав в глубокий карман четыре монеты, он неспешно вышел на сырую улицу. Следом за ним появился Дизель. Прямо на ходу слуга привычно сменил свой облик и, легко вспорхнув в воздух, уселся Мефистофелю на плечо. Ворон хрипло каркнул и указал кончиком крыла в сторону раскинувшегося неподалеку кладбища Зувмело. Старый гробовщик медленно ходил между могилами и лениво поправлял перекошенные деревянные кресты. Появление столь юного и низкого ночного гостя искренне его удивило. Старик отвлекся от своей работы и смерил мальчишку недоброжелательным взглядом. Гробовщик прекрасно знал, кем на самом деле являлся этот ребенок — бывшим обитателем этого самого кладбища. В Морсентуре Мефистофеля уже очень давно за глаза называли истинным хозяином кладбища, ведь он был самым первым похоронненым здесь заболевшим чумой. Его собственная могила среди прочих по праву считалась самой ухоженной во всем округе. Деревянный крест всегда стоял безупречно ровно, над ним склонялась старая плакучая ива, а в сырой земле подле холмика тихо гнили три старых мака. — Даю ровно четыре тура за раскопку одной определенной могилы. Согласен ли ты принять мое условие? — деловито спросил Мефистофель, остановившись у ограды. — И что же именно ты вознамерился раскопать здесь в такой час, Носферату? — издевательски ухмыльнулся старик. — Неужто свои собственные кости? Или из чужого гроба серебряный крестик понадобилось вытащить? — Не смей так меня называть, — процедил мальчик, и в глазах его блеснула опасная искра. Дизель мгновенно перелетел с плеча Мефистофелю на кулак и угрожающе каркнул в самое лицо смотрителю. — Повторяю для непонятливых: четыре тура, — веско отчеканил Мефистофель. — Ты послушно копаешь и тут же получаешь свои деньги. — Сперва покажи монеты, мальчишка, — огрызнулся гробовщик и фамильярно оперся ладонью на чужой могильный крест. — Я в этом проклятом месте исключительно по предоплате работаю. — Я слишком хорошо знаю тебя, Спендер. Ты обманешь и скроешься при первой же удобной возможности. — Мефистофель сделал угрожающий шаг ближе. — Не забывайся, я ведь член семьи самого губернатора. По его молчаливому знаку ворон сорвался с кулака и принялся яростно клевать гробовщика в облысевшую голову. Старик истошно выругался, беспомощно прикрываясь грязными руками, и наконец со стоном сдался. — Ладно! Ладно, проклятая птица, хватит! Показывай уже, где именно тебе копать! — Копай могилу миссис Штраус. — Мефистофель указал на запущенную могилу прямо напротив них. — Она же... — недоговорил было потрясенный гробовщик, но Мефистофель резко оборвал его, приказав немедленно приниматься за работу. Старик тяжело вздохнул, с силой вогнал острую лопату в землю и начал раскопку. Дизель тем временем вновь бесшумно сменил человеческий облик на птичий и ловко вытащил из кармана кукольного сюртука острый нож. Через двадцать минут глубокая могила была полностью вскрыта. Гробовщик тяжело дышал; он небрежно вытер грязный пот со лба и шагнул назад из ямы. — Теперь мои деньги… Не успел он договорить и потребовать обещанную плату, как Дизель резким движением по самую рукоять вонзил нож ему прямо в живот. Старик судорожно захрипел и согнулся пополам. Густая кровь быстро потекла по его ободранному сюртуку. Дизель с полным спокойствием на лице вытер окровавленное лезвие о ткань одежды умирающего. Мефистофель тем временем хладнокровно приоткрыл тяжелую крышку гроба и тут же брезгливо отвернулся — внутри лежал лишь иссохший скелет. — Старикашка, а что на самом деле случилось со Штраусами? — грозно спросил Дизель, удерживая хрипящего гробовщика за воротник. Тот едва держался на ногах, захлебываясь подступающей к горлу кровью: — Кто-то... кто-то умышленно поджег их дом... Данте Штраус в тот вечер был у леди Амалии Анварис... Он совершенно ничего не знал… А после безжалостный убийца пришел прямиком к Анварисам… поджег шторы в зале… Фридрих успел вытолкнуть Данте наружу… а сам заживо сгорел… Мефистофель медленно опустился на колени возле раскрытого гроба и осторожно потянулся к потемневшему крестику на шее миссис Штраус. Гробовщик, слабея с каждой секундой, продолжил свой предсмертный рассказ: — Данте... он все равно умер позже, просто замерз от холода на улице. А Миланте Анварис узнала обо всем потом… господин самолично ей поведал… она выжила в тот кошмар только потому, что успела запереться в глубоком подвале… — Кто именно вытащил ее оттуда? — сурово спросил Дизель. Мефистофель аккуратно снял крестик с костей, спрятал его в карман сюртука и ответил вместо затихшего гробовщика. Старик к этому моменту уже испустил свой последний вдох: — Возможно, сам господин ее и спас. Даже я до сих пор не знаю его истинного имени. Миланте говорит, что Данте тоже должен был сгинуть в ту ночь… но волей судьбы остался жив и увидел поджигателя, когда тот был уже мертв. После этих слов Мефистофель медленно подошел к своей ухоженной могиле. Лицо мальчика-куклы исказилось от глубокой ненависти к самому себе. За это малодушное самоубийство безумный Морсентур сороковых годов возвел его в ранг героя, прозвал Носферату и нарек первым разносчиком Черной Чумы. Для Мефистофеля во всем свете не было позора страшнее. — Нам пора возвращаться в особняк, Мефистофель, — тихо сказал Дизель, устремив взор в сторону темнеющих городских крыш. — Скоро очнется Морана.