Девятая сказка

       Микаса не любила заплетать волосы. Она долго разглядывала отражение под довольное мурчание кота. Потрогала плотную косу, крепко зажмурилась, открыла глаза. Не сон — чертовщина. Аккерман сделала фотографию и отправила Энни. Получила в ответ дюжину оранжевых сердечек и комплимент. — Охренеть, — буркнула Микаса и, натянув домашнюю одежду, помчалась вниз. Леви заходил к ней ночью и трогал. Иначе как объяснить все это безобразие? Аккерман никогда не заплеталась перед сном. Почему она не проснулась от прикосновений? Что происходит в этом чертовом доме? Сердитая спросонья Микаса грозно топала по ступеням, желая предъявить Леви за вторжение в ее личное пространство. Она могла спать голой. Какая наглость! Следует немедленно съезжать отсюда. Безобидная чудаковатость хозяина дома может вскоре перерасти, например, в грязные домогательства. Аккерман осеклась. Разве не об этом она думала вчерашним вечером? Сейчас эта мысль казалась нелепой. Из гостиной лилась тихая музыка. Микаса плавно села на ступеньку, держась за перила. Мелодия напоминала колыбельную. Баюкала, осязаемо кутая в мягкий плед, и отзывалась теплом, что неторопливо текло к голым ступням. Спокойно и безопасно. Хочется вернуться в постель и вновь уснуть. Аккерман распахнула глаза от осознания простой истины. Это не инструментальная музыка — голос. Леви напевал мелодию, не размыкая губ, как часто делают матери, чтобы укачать ребенка. Теперь Микаса четко понимала природу дивных звуков, что изначально показались музыкой. «Такая знакомая… где я слышала ее?» Голос смолк. — Утро доброе. Ты чего сидишь там как не родная? Поднявшись, Аккерман робко вошла в гостиную и застыла на месте. Леви лежал в кресле, закинув ноги на плотный подлокотник. Он держал вязальные спицы. На носу примостились узкие очки, а между бедер — шарик красной пряжи. — Ты заходил в мою комнату? — не здороваясь, строго поинтересовалась Микаса. — Бывал, конечно. Это же и мой дом тоже. Ты чего такая сердитая? Разве плохо спалось? — Вот. — Аккерман схватила косу за кончик и вытянула в сторону. — Я терпеть не могу косы. И не умею их плести. — Зря, — крякнул Леви и посмотрел на нее поверх стекол. Мистер Дарси прыгнул ему на бедра и смахнул клубок на пол. Леви невозмутимо придержал нить, позволяя коту обогнуть кресло несколько раз. — Я заказал тебе сырники. С голубикой. Поешь. На столе плата. Ты добротно навела порядок. Возьми, купи себе новую одежду. Или цацки. Что хочешь. Микаса смутилась. Молча потерла шрам и взяла тарелку со столешницы, не забыв сунуть деньги в карман штанов. Не в ее финансовом положении отказываться от платы и строить из себя сильную и независимую женщину. — Спасибо, — тихо поблагодарила она. На белом фаянсе лежали пять сочных сырников, политых ягодным соусом, и россыпь голубики. Аккерман давно не получала настолько аппетитный и эстетичный завтрак. — Выглядит невероятно, — она принюхалась, — и запах… господи! Спасибо! — Сытая женщина — счастливая женщина, — заметил Леви, не отвлекаясь от вязания. — Кушай, родная. Микаса сглотнула слюну и недоверчиво посмотрела на него. Не стоит принимать угощение от незнакомцев: ни печенье миссис Лалори, ни подозрительные завтраки от человека, что ночью проник в запертую изнутри комнату. Тревожность, живущая в Микасе со времен приюта, требовала выбросить еду из «пряничного домика» в мусор. — Чего такое? — Леви отвлекся и поднял бровь. — Думаешь, отравлю тебя и закопаю под цветочным кустом? Мне не с руки искать новую помощницу, Микаса. Не хочешь — я съем. Давай сюда. — Нет! Хочу, — Аккерман вцепилась в тарелку. Очередные привычки выходца из детского дома: нежелание делиться маленькими сокровищами, жажда выделиться и обладать личными вещами. Страшно, что отнимут. — Но… я с удовольствием поделюсь с вами, Леви. Вам сколько сырников? — Мне одну ягодку. На пробу. Я не голоден. Смущенно подойдя к креслу, Микаса протянула голубику. Ждала, что Леви вытянет ладонь — он поднял голову, разомкнул губы и высунул кончик языка. Аккерман застыла с ягодой в пальцах: в хозяине дома произошли явные изменения со вчерашнего вечера. Исчезли пятна сажи с лица и одежды. Волосы до сих пор торчали во все стороны, но не слипались от кожного сала и пыли. Заостренные ногти вычищены от грязи и лишены грибковой желтизны и трещин. Подшитая рубаха чистая. Стопы ухоженные, без загрубевшей кожи на пятках и кривых мертвецких ногтей. Микаса невоспитанно изучала Леви, поджав губы, пока вокруг ее запястья не застегнулся липкий мясистый браслет. В чужих глазах растеклись чернила, заполняя всю прорезь. Язык тянулся изо рта розовым жирным червем. Блестящий от влаги, скользкий. Мутная слюна текла вниз и трепыхалась от тяжелого дыхания. Аккерман вскрикнула и отскочила. Тарелка выскользнула из рук. — Вот неуклюжая, да что с тобой такое сегодня? Открыв глаза, Микаса испуганно уставилась на Леви. Он перехватил ее завтрак у пола, свесив руку с кресла. Нет ни мерзкого языка, ни мокрых пятен. Только недоуменный Леви и настороженный Дарси, вцепившийся зубами в клубок пряжи. Дело не в доме и не в его хозяине. Дело в Аккерман: ей чудится всякая дичь, вроде преследователей на машине или монстра в кресле. Леви пытается быть гостеприимным и благодарным, а она вешает на него ярлык маньяка-затворника. Микаса сама заплела косу, чтобы подложить ложные зацепки в папку с вымышленным делом. Это единственное разумное объяснение. — Поешь, пожалуйста, — обеспокоенно попросил Леви, выпрямляясь. — И ложись в постель. — Простите, я… не знаю, что на меня нашло. Мне показалось, что ваш язык… стал другим и коснулся меня. — Вот те на! Выдумщица. У меня натурально длинный язык, но не настолько. Аккерман поспешила взять тарелку и поднести ягоду к губам Леви. Он плотно сомкнул их, поднимая недовольный взгляд на Микасу. — Вздумала снова издеваться надо мной? — пробубнил, практически не размыкая челюстей, и получил в ответ отрицательное качание головой. Хмыкнув, Леви осторожно взял голубику без помощи рук. Пока Аккерман шла к дивану, он выплюнул ее на ладонь и метнул в открытое окно. Сегодня погожий денек — грех не наполнить дом свежестью лесного воздуха. Нацепив надменное выражение лица, Леви взъерошил волосы, поправил очки и вернулся к вязанию. Дарси коротко мяукнул и толкнул лапой клубок. — Сам дурак, — еле слышно буркнул Леви. Микаса заварила зеленый чай и оставила на столешнице. Ей нравилось пить его залпом, когда достаточно остынет. Она устроилась на диване с тарелкой в руках и стала лакомиться завтраком, наблюдая за играми кота. — Начинается… — Что такое? — спросила Аккерман, направляясь к раковине. В дверь нетерпеливо постучали. Дарси нервно дергал хвостом и смотрел на Леви. Микаса попятилась к стене, вцепившись в ткань тонких штанов. С каждым новым ударом сердце сжималось от страха. Пришли не к ней (не за ней), очевидно, но паранойя не дремлет. Она стремительно оплела Аккерман колючей лозой. Сдавила. Обездвижила. — Левий, немедленно открой! Впусти меня, старый черт! Я выдерну твои космы! Ворюга! — По ту сторону двери раздался недовольный голос под аккомпанемент солидарного мяуканья. Леви тяжело вздохнул и небрежно взмахнул пальцами от себя. В дом ввалился человек, а за ним — штук пять кошек. Все чернявые и важные. Дарси по-хозяйски прыгнул на спинку дивана и принялся наблюдать за сородичами сверху. — Вот это да! Вот это чистота! Гляньте-ка, сам посвежел как! Здравствуйте, дамочка. У вас пятно на майке. Нехорошо, нехорошо. Так о чем это я?.. Аккерман не успевала за суетливым гостем. Неясно, мужчина это или женщина. Голос без ярко выраженных тональностей, мешковатая одежда, небрежно собранные на затылке волосы, прямоугольные очки на широкой резинке. Микаса принялась неторопливо мыть тарелку, чтобы подслушать разговор. «Женщина», — решила она. — Ты заваливаешься в мой дом без приглашения. Обвиняешь меня в воровстве, — монотонно перечислил Леви, вставая с места. За ним тянулась червонная растрепанная нить. Он убрал очки в карман и крепче сжал спицы вместе с готовой полосой пряжи. Передразнил: — Нехорошо, нехорошо. Чего надобно, Ханджи? — А это… неужто это… — Моя помощница по хозяйству, — перебил Леви. — Микаса, будь добра, оставь нас. Знакомить вас не буду. Это уже уходит. И никогда больше… — Ханджи Зоэ, лучший друг Левия и ваш покорный слуга, миссис Аккерман! — Брех-ня, — буркнул Леви и зло сощурился. — А ну! Не трожь! Прощелыга. Но бесцеремонный гость уже вовсю сжимал мокрые ладони Микасы и активно тряс их в рукопожатии. «Все же мужчина», — подумала сбитая с толку Аккерман, пытаясь вырваться из чужой хватки. Голос Зоэ обрел низкую бархатистость, хотя до этого казался абсолютно бесцветным. — Как приятно, как вкусно, ах! Какая женщина! А мне все думалось, что это за новый запах у нас? Представляете, а это вы! Какое счастье! Теперь Левий перестанет… — Ить, захлопнись! Ханджи вдруг замычал и коснулся губ, пытаясь их разлепить. Он сделал несколько ломаных неуклюжих шагов назад, словно его дергали невидимые руки. Зоэ вцепился в стенной выступ, хотя ноги настойчиво тянули к выходу. Леви под кошачье урчание подошел к Микасе, не отводя пристального взгляда от Ханджи. — Не бери в голову. Оно чокнутое, как твоя миссис Лалори, — он посмотрел на Аккерман и промокнул ее пальцы рукавом рубахи. Зоэ позади пытался прокашляться, упираясь ладонями в колени. — Соседей не выбирают. Не бойся, никто и ничто не посмеет навредить тебе, пока я рядом. Иди в комнату. — Обещаешь? — прошептала Микаса, плохо скрывая отчаяние. Вместо ответа Леви оттянул ворот и двумя четкими росчерками оставил крест под ключицей. Метка-обещание. «Я живу с Эридой!» Микаса на грани. Она чувствовала, как слабеют тесемки мешка, и из него лезет дробленное безумие, как крошечные паучки на тонких лапках. Вопросы без ответов терзали спокойствие Аккерман подобно человеку, что компульсивно рвет лист бумаги на мелкие лоскуты. Она с трудом отличала абсурдные и жуткие иллюзии от реальности. Все монстры — в голове. Блядские жуки-древоточцы методично грызли и без того шаткие опоры здравого смысла. Хотелось расколоть череп на три куска, чтобы мысли вылетели прочь галдящими осами. «Дыши», — голос Энни из прошлого (с налетом заикания от детской травмы) стал желанным молотом. Микаса сползла с кровати и села в позу для медитаций. Дышала нарочито глубоко и размеренно — йоги бы назвали такое дыхание фиглярским. Сердце продолжало колотиться, а мысли путаться, как наушники в самый неподходящий момент. Аккерман наскоро сгребла все ненужное в бездонную коробку и сосредоточилась. Глубокий вдох носом. Пауза. Медленный выдох ртом. Повторить. Снова и снова. Десять долгих минут казались неделей, прожитой в тревожном ожидании, но Микаса добилась своего. Она решила позвонить Энни, чтобы отвлечься разговором и родным голосом самого близкого человека. Вспомнила, что телефон остался лежать на диване. — Черт, — глухо выругалась Аккерман и пошла на первый этаж, пока мозг не начал продуцировать страхи и придумывать дурацкие отговорки. Она шла тихо, прислушиваясь. Закон подлости не сработал: ни одна из ступеней не скрипнула. Зато в гостиной развернулся театр абсурда и жути. Снова. Звучали протяжные голоса. Говорящие растягивали гласные и проглатывали части фраз, закрывая словесные бреши приглушенным рыком. Они говорили на английском языке, но Микаса практически не понимала эту странную речь. Все усложнялось тем, что люди (разве люди?) перебивали друг друга. Аккерман, положив ладонь на грудь, спокойно выдохнула и твердым шагом покинула укрытие. — Простите, я на секунду. Мой телефон… — она сорвалась на тихий писк. Леви и Ханджи молча стояли в окружении черных кошек, которых значительно прибавилось с прошлого раза. Все присутствующие синхронно повернули головы и усатые морды в сторону Микасы. — Воровка, — сказал ближайший кот и ткнул лапой в Аккерман. Он вернул ее на мохнатый бок и сделал несколько шагов на задних лапах, обнажая клыки и два ряда маленьких резцов. — Брехня, — возразил мистер Дарси и спрыгнул со спинки дивана, преграждая сородичу путь. Он ловко поднялся на задние лапы и ощетинился. «Коты ходят, как люди. Говорят…» — подумала Микаса, оседая на пол. Мир поплыл и местами потемнел. Аккерман бережно подхватили возле загривка, не позволяя удариться головой. В мути реальности она различила обеспокоенное лицо Леви. Теплые ладони накрыли ее глаза, пальцы надавили на козелки, заглушая звуки. — Пошли вон из моего дома! — взревел голос, что мог звучать только из демонического разлома. Человек (даже владеющий гроулингом) не мог издать такого звука. Он клокотал, сочился тьмой, рвал реальность на куски, нарушая все известные человечеству законы распространения звуковых волн. Отдавался сильной вибрацией в костях Аккерман. Поднялся сильный сквозняк. Хлопнула дверь. Щелкнул замок. Голос стих. И гостиную заполнила до боли знакомая колыбельная.