Эхо юности моей

      — Эмити, — Одалия перевела взгляд на младшую дочь, и та, оторвавшись от еды, посмотрела на мать в ожидании, — я заметила, что твои оценки по ведению гримуаров падают. Тебя что-то отвлекает от учёбы?       Она уже знала ответ на этот вопрос. Её отвлекал человек Иды. Её прилежную дочь, которая всегда поступала правильно, будто подменили, когда на их острове попалась эта несносная девчонка.       Видимо, они оба подумали об этой недоведьме, потому что лицо Эмити залилось краской вплоть до кончиков ушей.       — Меня ничего не отвлекает, мам, — замотала головой она, тут же испуганно посмотрев на мать и, встретившись с ней взглядом, моментально отвела глаза.       — Да, Эмити, что же тебя отвлекает? — Сидевший напротив неё за овальным столом Эдрик приподнял брови и расплылся в самодовольной улыбке, за что тут же поплатился, получив шариком из мерзопакости по лицу, который, распластавшись, стёк вниз, а после вновь собрался в аккуратный шар и пропал.       Сидевшая рядом с ним Эмира засмеялась с тем уровнем удовлетворения от страданий другого человека, которое было дозволено испытывать только самым близким, при этом не прослыв садистом. Эдрик повернулся к двойняшке и показал ей язык, на что та моментально отзеркалила брата.       — Эмити! Эдрик! Эмира! — Воскликнула Одалия.       Если бы не Одалия, этот дом давно бы развалился. Если бы она не пинала, не напоминала, не дисциплинировала всех членов семьи Блайтов, кто знает, что с ними было бы. Когда-нибудь они вырастут и поймут, что, добровольно приняв на себя роль менеджера семьи, она показывала свою любовь.       — А почему я? Это же Эмити использует мерзопакости за столом! — Начал защищаться Эдрик, когда все, наконец, успокоились.       — У вас, молодой человек, тоже подвигов хватает, — прищурив глаза, она посмотрела на сына. — Не потрудишься объяснить, почему миссис Пратт с утра нашла цветы у себя на подоконнике с карточкой с твоей подписью? Это какая-то твоя очередная шутка?       Эдрик моментально покраснел, а его сестра вновь разразилась громким смехом:       — Сначала стихи, теперь цветы. Я начинаю думать, что ты делаешь это нарочно.       — Заткнись! Просто заткнись, Эмира! — Он закрыл лицо руками, не в состоянии сдержать эмоции.       — Он просто перепутал, мам, — Эмира всегда приходила к нему на помощь, когда его эмоции брали вверх. — Наш романтик хотел подарить букет своей пассии, и перепутал окна с комнатой их мамы.       Одалия закатила глаза и тяжело выдохнула. Её сын был большим романтиком. А ещё идиотом. Но, в первую очередь, всё же, романтиком.       Ей никогда не приходило в голову тратить время на такие пустяки, как пустые подарки и слова. Она показывала любовь действиями: брала на себя ответственность за все неприятные решения в семье, чтобы не нервировать и так тревожного Аладора; поднимала все связи и оббивала пороги, когда он заболевал; стелилась перед очередным представителем Императора, чтобы пропихнуть его новое изобретение, которым он, конечно, гордится. Да и Аладор не отличался особой любовью к романтике, за исключением редких дней.       Эдрик же...он был другой. Он дарил замысловатые букеты и писал не менее замысловатые стихи, написанные каллиграфическим почерком на самодельной открытке. Это почти бы не вязалось с тем, каким раздолбаем он был в остальных областях жизни, если бы эти стихи, букеты и открытки регулярно не ронялись, случайно не уничтожались или, как в этот раз, не оказывались у матери жертвы его романтических страстей.       Возможно, в их семье у всех, кроме Эдрика, проблемы с открытым проявлением чувств. Но она помнит человека, у которого точно не было с этим никаких трудностей.

***

      — В общем, теперь мы обе должны будем помогать в библиотеке весь месяц, — закончила свой длинный рассказ Одалия, пока Аладор устремил переживающий взор на водившие по ссадинам его девушки руки студентки факультета лечения.       — Кто-то из вас с Идой должен закончить эти постоянные склоки, — произнёс он, — может, пока ты отделываешься лёгкими ссадинами, но однажды...       — Что однажды? — Тут же перебила его Одалия вопросом, на который он и так собирался ответить, саботируя возможность действительно что-то сказать.       — Однажды ты проиграешь, мой кислотный, сжигающий всё на своём пути, дождик, — Дариус убрал руки от теперь уже идеального высокого пучка зелёных волос.       От возмущения рот девушки остался открытым чуть больше положенного времени, и она начала набирать воздух в лёгкие, чтобы выразить всё своё негодование. Она уже подняла руки со стола для сопровождения аргументации не менее убеждающей жестикуляцией, но лечащая её подруга Аладора тяжело выдохнула и, взяв обе её руки, вновь положила их на стол, показав необходимость не двигаться. Из-за этого Одалия замешкалась и, может к сожалению, а может к счастью, то, что уже крутилось на языке, так и не сорвалось с него, поскольку у Дариуса появилось время, чтобы, положив подбородок на её голову и обняв сзади, продолжить:       — Ты прекрасный продавец и замечательный менеджер, и мы это прекрасно знаем, — Одалия посмотрела на находившегося в зоне видимости Аладора, который активно закивал головой, — но ты не боец.       — Ты даже толком не владеешь ни одним набором заклинаний, которые помогли бы в бою, — встрял Аладор, но, подняв взгляд выше головы Одалии, тут же замолчал.        Столовую заполнил истошный крик, оповещавший о скором начале урока. Дариус взял в руку лежавшую на столе книгу и, положив палец на подбородок девушки, повернул её голову в свою сторону, одновременно с этим наклонившись к её уху:       — Не злись на него, мы оба за тебя волнуемся, просто он иначе и...ну...не совсем удачно это выражает, — и, чмокнув её в губы, выпрямился и уже в полный голос обратился к всё ещё лечащей девушке, — позаботься о нашей звёздочке.       На что та, совсем не скрывая своих эмоций, цокнув языком и закатив глаза, молча продолжила свою работу. Проигнорировав её выражение не самого высокого мнения касательно него самого, о которых вся их троица прекрасно знала, Дариус направился в сторону выхода.       — Дариус, подожди! — Окликнул через плечо его Аладор, встав и начав собирать свои раскрытые записи.       — Ах, да, как же я мог про тебя забыть, — развернувшись на сто восемьдесят градусов на каблучках туфель, Дариус быстро преодолел то небольшое расстояние, что успел пройти. Обернувшийся к нему Аладор не успел ничего предпринять, как его лицо оказалось зажато между руками Дариуса, который, притянув его к себе, поцеловал его на радость заулюлюкавшего соседнего столика игроков граджби.       Ничего не предпринимающий Аладор лишь сильнее прижал к себе учебники и, когда Дариус наконец отстранился от него, приподнял бровь:       — Вообще-то я хотел пойти на урок вместе с тобой. — Для Одалии его умение сохранять абсолютное спокойствие в такие моменты открытого проявления чувств на глаза у других людей воспринималось как суперсила.       Одалию же столь открытые для себя и других проявления чувств Дариуса заставляли начинать судорожно перебирать все известные слова, пока её лицо заливает краской.       Уже вечером она нашла на окне своей комнаты букет, внутри которого была вложена записка:       Когда-нибудь ты продашь её на чёрном рынке по лучшей цене.       И, возможно, иногда она не против покраснеть.