These Violent Delights: не вошедшее

Всё начинается с покашливания. Крошечного, едва заметного — в беседах Джим довольно часто переходит на крик, и даже как-то удивительно, что он не теряет голос чаще. За покашливанием следует чих. А его обычно бледная кожа становится очень розовой. Но ты начинаешь предпринимать меры только после того, как он внезапно убегает в ванную и сгибается над унитазом. С мокрой тряпкой в ​​руках ты опускаешься на колени рядом с ним и, пока его рвёт, принимаешься растирать ему спину. — Так ты всё-таки человек, — любезно замечаешь ты. Джим приподнимает голову ровно настолько, чтобы посмотреть на тебя — эффект грозного взгляда снижается из-за того, насколько паршиво он выглядит: вспотевшие волосы, смертельно бледный — но затем он снова сгибается пополам. — Ну-ну. Он кашляет и сплёвывает. Его пальцы дрожат. Он выпрямляется, и ты подпираешь его спину ногой, предоставляя ему возможность на что-то опереться. Он закрывает глаза и откидывается назад. — У тебя грипп, — констатируешь ты, тщательно вытирая ему лицо. — Да с хрена ли, — бормочет он. И этого достаточно, потому что Джим почти никогда не ругается. — Предписываю тебе постельный режим, — строго говоришь ты. — Спи. И… — ты делаешь паузу и задумываешься над тем, что следует предпринять в сложившейся ситуации. Сам-то ты отличаешься отменным здоровьем, и потому в лечении смыслишь мало. Но даже у тебя имеется смутное подозрение, что где-то должен быть замешан куриный бульон. — Не могу. Работа, — отвечает Джим. Он кривится и проводит языком по губам. — Я могу закрыть за тебя самые срочные задачи, а остальное подождёт, — ты встаёшь и протягиваешь ему руки. — Давай, не валяй дурака. Он позволяет поднять себя, поставить вертикально, после чего заваливается на тебя. Ты проводишь рукой по его лбу. — Господи, да ты горишь. — Пустяки. — Джим. — Это всего лишь лихорадка, это не- — Ну ага, — бросаешь ты и подхватываешь его на руки, как будто он невеста, которую ты собираешься перенести через порог. Джим сипит в ответ. Опять же, это явный признак того, что он не совсем в себе, поскольку он скорее бы пихнул тебя в локоть, или потянулся бы к твоему горлу, или что-то в этом духе — он из числа тех, кто любит драться по-грязному. Но нет, он позволяет отнести себя к кровати и даже делает вид, что протестует. Ты осторожно опускаешь его. — Лучше бы это вело туда, куда, как я думаю, могло бы привести, — мрачно бормочет он. — Э, не, спасибо. Запах рвоты очень эффективный убийца настроения. Ты садишься на кровать и начинаешь расшнуровывать его ботинки. — Я не могу заболеть, — говорит он. Ты снимаешь с него ботинок. — Серьёзно? — Это идиотизм. У меня нет времени на это. — Так что, значит, у тебя иммунитет? Второй ботинок тоже убирается прочь. Ты стаскиваешь с Джима носки и обнаруживаешь, что у него мёрзнут ноги. Ты трёшь холодные ступни, и пальцы его ног сжимаются. — Может, меня отравили, — предполагает он. Голос звучит немного странно, должно быть, всё дело в сопении и кашле. — Как? — ты поднимаешь ногу и тянешься к его ремню. — Ты не был на улице четыре дня. — Еда. — Я ем то же, что и ты, — ты расстёгиваешь его ремень и, приподняв бёдра, стягиваешь штаны. — Может, ты меня отравил. — И почему именно я должен это делать? Ты становишься на колени у его бёдер и начинаешь расстегивать рубашку. — Может, ты устал быть моей правой рукой, может, хочешь взвалить всё на себя. Ты насмешливо хмыкаешь. — Ага, конечно. Садись, — ты сдёргиваешь рубашку. — Так, есть ли какие-то другие симптомы, которые ты от меня скрываешь? Он корчит лицо. — Я не ребёнок. — Ага? Тогда перестань так себя вести. Джим закрывает глаза и трёт лоб. — Головные боли. Начинаются мышечные спазмы. — Обезбол? Его глаза снова открываются, и на лице появляется странное выражение. Почти похоже на страх. — Нет. — Хорошо, — ты натягиваешь на него одеяло и соскальзываешь с кровати. — Куда ты? — спрашивает он немного угрюмо. — Захвачу ведро на всякий пожарный. Ты оборачиваешься и оценивающе смотришь на него. Ему не нравится, когда видят что он уязвим, хотя он всегда может использовать кого-нибудь, чтобы выплеснуть на нём своё разочарование. Трудно предугадать, чего он хочет, что для него лучше. И лучшее решение здесь — не строить догадки. — Хочешь, чтобы я был рядом или свалил куда подальше? — спрашиваешь ты негромко. Джим пожёвывает губу. — Рядом, — наконец выговаривает он, — но тихо. — Будет сделано. Ты находишь ведро и большую бутылку воды и захватываешь с собой его ноутбук. Сняв свою обувь, ползёшь по кровати, неуверенно балансируя с устройством в руке. Ты ворочаешься, пока не устраиваешься поудобнее, и тогда Джим прислоняется к твоему плечу. Вы просматриваете последние проекты Джима. Большинство из них пока находятся на стадии планирования, а значит, могут подождать, но некоторые требуют немедленных действий. К счастью, у тебя уже имеется опыт в управлении, так что справиться будет несложно. Тем временем Джим продолжает дрожать, сопеть и издавать другие жалкие звуки, и это… не то чтобы раздражает, правда, просто кажется чем-то неправильным. Джеймс Мориарти не должен быть беззащитным комочком страданий. Он поворачивается, сдвигаясь. Ты бросаешь взгляд и ловишь недовольное выражение на его лице. — Что-то не так? — Ты хочешь сказать, помимо того, что моя голова раскалывается, кожа горит огнём, а внутренняя часть горла пытается вырваться наружу? — огрызается он. — Да. Он пялится на тебя. — Плечо сводит судорогой. Ты не настолько удобный, как подушка. — Понял, дай секунду. Ты заканчиваешь работу над файлом, опускаешь ноутбук на пол и отталкиваешь Джима от себя. Он принимается ворчать, потирая шею. Ты резко просовываешь одну ногу ему за спину и снова притягиваешь к себе, так что он растекается по твоей груди, между твоими разведёнными коленями, а затылок размещается на твоём плече. Джим вздыхает и ёрзает, лопатки прижимаются к твоей груди. — Лучше? — спрашиваешь ты. Он коротко кивает. Ты проводишь по его руке и плечу, скользишь большим пальцем под край одеяла, под которым он всё ещё прячется. Требуется поискать немного прежде, чем ты, наконец, находишь напряжённый узел мышц в его плече. Нажимаешь, осторожно — иногда он может быть удивительно чувствительным — и начинаешь тереть крошечными кругами. Он глубоко вздыхает и расслабляется. — Так вот, — осторожно начинаешь ты, прижимая другую ладонь к его позвоночнику. — Почему ты против обезболивающих? Они бы помогли. — Они ломают мне голову, — бормочет он. — Не могу- не могу нормально соображать. — А в том состоянии, в котором ты сейчас, можешь? Он неловко пожимает плечами. Ты обнимаешь его за талию и прижимаешь к себе чуть крепче. Кажется, с каждым движением твоих пальцев он становится немного более расслабленным. И что он вот-вот заснёт. Но потом он резко вздрагивает и моргает. — Ты засыпал, — мягко замечаешь ты. Он качает головой. — Не хочу. — Тебе нужен сон, Джим, сейчас больше, чем когда-либо. Ты наклоняешься немного в сторону, пытаешься рассмотреть его. Он молчалив, выражение лица похоже на то, когда разговор зашёл об обезболивающих — ах, вот оно что. — Кошмары? — спрашиваешь ты. Джим кивает. — Горячечные галлюцинации. Они не- не из приятных. — Я буду рядом, — ты проводишь рукой по его талии, к бедру, снова обратно. Он берёт тебя за запястье. — Разбужу, если тебя начнёт трясти. Он снова кивает, глаза уже почти закрыты. Дыхание замедляется, захват твоего запястья ослабевает. Ты отодвигаешь его потные волосы с глаз и смотришь, пока он, пребывая в безопасности твоих объятий, не засыпает окончательно.