Давай определимся сами, что между нами

Казалось бы, при чем тут белая спина? Куваджима Джигоро был уважаемым человеком! Кто посмеет шутить с ним про такие глупости? Да и знал он про такие молодежные шалости; в самом деле, не первый десяток лет эти ноги ходили по земле тихой Хинамори. Хинамори — деревня, что лежала у подножия невысоких лесистых холмов, там, где утренний свет первым касался верхушек криптомерий и медленно стекал вниз, к крышам, потемневшим от дождей и времени. Дома в деревне стояли тесно, но не скученно, будто каждый знал своё место с давних пор и не смел нарушить чужую тишину. Узкие тропы, утоптанные деревянными гэта и босыми детскими пятками, вились между изгородями, огородами и низкими каменными стенками, за которыми шумела вода в оросительных каналах. По весне Хинамори казалась сотканной из света и влаги. Над рисовыми полями поднимался лёгкий пар, и в этом дрожащем мареве отражалось небо — бледное, как выцветшая ткань. Женщины в простых передниках полоскали овощи у колодца, старики сидели на веранде, щурясь на солнце, а где-то вдалеке, из-за бамбуковой рощи, доносился сухой перестук деревянной мельницы. Жизнь здесь текла не спеша, по сезону, по дождю, по сбору урожая, по звону храмового колокола, который в ясные дни был слышен даже у дальних полей. О Хинамори редко говорили в больших городах, да и на станционных картах её название было написано мелко, почти неразборчиво. Но тем, кто однажды видел, как утреннее солнце проходит сквозь туман над её полями, как вечерний ветер приносит из леса запах хвои и сырой земли, как в сумерках один за другим вспыхивают огни в бумажных окнах, уже трудно было представить, что где-то существует другая тишина — более настоящая, чем эта. Куваджима любил эту деревню всем сердцем, и прогулки по знакомым улицам приносили ему удовольствие, сравнимое разве что со свежими гёдза или тренировками лелеянных им учеников. Его старческий ум думал об этом, и глаза довольно прикрывались, легкий румянец проступал на растянутой, дряблой старческой коже, а довольное хмыканье медленно превращалось в ритмичное, но совершенно бессвязное, импровизированное пение, гулом вибрирующее в груди. Селяне любили этого старого мастера в ответ, их глаза — от юных детей с измазанными лицами до усталых матерей и преданных работников в летах — наблюдали за его спиной, где бы он ни шел. «Уважают», — думал Куваджима. «Любят», — думал Куваджима. «Видят мощь бывшего Столпа», — улыбался он шире. Шаг его был широким, под стать закаленной годами уверенности, самодовольство на лице сияло почти по-детски — таким уж был бывший Столп в моменты искренних и неподдельных эмоций, а деревянная трость постукивала по земле нота в ноту с глухим гортанным мычанием. Солнце было ярким, глаза на солнце щурились, но день все равно был прохладный, а в воздухе витали серые дымные затяжки от утренних печей. Вся Хинамори казалась особенно оживленной сегодня, детский смех делал взгляд мастера мягче, сдержанные и смущенные девичьи улыбки даже подкрепляли мужскую гордость, уверенность и достоинство. Селяне постарше качали головой с выражением снисходительным, но все же беззлобным, словно утро было слишком хорошим, чтобы портить его чем-либо. По-разному смотрели люди, но Куваджима видел лишь одно: внимание. Ох, как любил Джигоро внимание! — Хм, — довольно произнёс он себе под нос, меж шершавых пальцев скручивая усы. — Всё-таки уважают. Как ни крути, а настоящую самурайскую осанку и выправку за версту видно, — говорил негромко, но и не тихо. А потом подсевший с возрастом, но все еще острый, как для мастера меча и воина, слух уловил по-родному знакомое скрежетание по дереву. — Шираки! — крикнул Джигоро, подняв свободную от трости руку и завернув за угол, навстречу к крепкой открытой мастерской, за столами которой он ни один вечер пил чай со старыми друзьями. Упомянутый Шираки, по имени Такума, сидел на корточках у верстака и обтёсывал ножку для табурета. Мужчина он был ещё не старый, но уже с натруженными руками, широкими плечами и осторожной привычкой сперва подумать, а потом говорить. Услышав шаги, он поднял голову — лицо его стало почти ласковым, так непривычно для образа сурового столяра и плотника. Нежный он был, правда, и к Джигоро относился с бережливостью большей, чем к собственным рукам, которые его кормили. — Не забыл Куваджима-сан дружбу старую, вспомнил про товарища давнего? — сказал Такума, с хрустом выпрямив спину. Седой и на вид трухлявый мастер однажды ему жизнь спас, но это, в общем-то, история совершенно другая. — А то! Подумал, скучаешь ты без меня, совсем уже от деревяшек своих не отлипаешь. Нужно держать тебя в узде, чтобы не забыл, как язык в косу не плести да не мямлить в разговоре! — бывший Столп полуобернулся, снова взмахнул рукой, широким жестом обводя яркое солнце и голубое небо. — А погода какая! Видел? Вот и я говорю, не видел. Посмотри! Шираки уж было кивнул, а потом застыл с выражением комичным, рот его открылся в обещании неловких слов. — Вижу, — все же сказал он, отложив инструмент в сторону. — А Вы сегодня в особенно хорошем настроении, — начал он сторожко. — Ну дак. Погода какая, видишь! И детишки улыбаются, девчонки смеются, как не быть в хорошем настроении? — старый мастер качнул головой, заведя руку за спину в привычном жесте. Казалось, даже шрам на его щеке сегодня был не таким бледным, как обычно. — А ты все трудишься и трудишься. Но я одобряю, этакому рукодельнику трудиться — благо. — Стараюсь, — ответил Шираки с легким кивком. — Но, пожалуй, настроение веселое сегодня не только у вас. — А как же! — энергично воскликнул Куваджима практически в ту же секунду, как ремесленник сомкнул губы. — Идёшь по деревне — все на тебя смотрят. Приятно это, приятно, не забыло старого мастера поколение. Шираки выдохнул с легким кашлем, прикрыв рот рукой, и отвел взгляд своих внимательных темных глаз. — Да… смотрят. — Вот именно! — с воодушевлением подхватил Куваджима. — А некоторые, небось, уже подумывают подшутить. Праздник весельчаков сегодня, говорят. Но не на того напали. — Простите? — Такума медленно поднял глаза, густые брови поднялись выше, а на лбу проступили морщины. — Думаешь, я не знаю этих ваших глупостей? — Куваджима фыркнул. — «Ой, у вас спина белая», «ой, у вас там что-то прилипло», «ой, вас жена за пояс дёргает». Ха! Всё это я ещё тридцать лет назад слышал. Сегодня утром трижды проверил одежду. Трижды, Шираки! Так что меня не проведёшь. Шираки снова замер, переводя взгляд с самодовольного старческого лица на плечо его «чистого» хаори и обратно. Говорить он начал осторожнее, тише: — Куваджима-сан… у вас и правда спина белая. Куваджима победоносно усмехнулся и погрозил ему тростью, ловко проведя изношенным наконечником перед острым носом товарища. — Вот! И ты туда же. Ай-ай-ай, Шираки. Не ожидал от тебя. Ты человек серьёзный, мастеровой, а шуточки детские шутишь. — Я не шучу, — сказал Шираки уже твёрже. — У вас на спине белое пятно. Большое. — Конечно, конечно. — Куваджима закивал так, будто терпеливо выслушивал очередные жалобы Зеницу, которые имели в себе одну только цель — отвлечь внимание от неизбежного. — А потом ты скажешь, что у меня на плече птичка присела и подарок оставила? Мол, к удаче? — Нет, только пятно. — И на этом, значит, строится вся шутка? Слабо. Очень слабо. Раньше выдумка у людей была лучше. — Позвольте посмотреть поближе, — Шираки же поднялся, вытер руки о полотенце и обошёл верстак. — Смотри, сколько хочешь, — великодушно разрешил Куваджима. — Только не надейся, что я стану вертеться, как дурак, и хлопать себя по спине. Я уже понял ваш коллективный заговор. — Это не просто пыль, — пробормотал Такума, подойтя сзади и нахмурившись. Его грубые пальцы еле коснулись дружеской спины. — Похоже на известь. Или муку, если комками. — Ага, ещё скажи, что на меня мешок с рисом опрокинулся, — отрезал Куваджима. — Нет уж. Я с утра был умытый, одетый, опрятный. И спину свою тоже проверил. — Каким образом? — не удержался Шираки от вопроса, подняв брови. — Через зеркало. — Через маленькое зеркало в вашей комнате? — Через какое было! — рявкнул старый мастер. — Я, между прочим, человек внимательный. — В таком случае, пятно… Кхм, — Шираки прикусил губу и закашлялся, чтобы так уж открыто не улыбнуться, — наверное, появилось позже. — Не появилось, — уверенно сказал Куваджима. — Но оно есть. — Нет его. — Я его вижу. — А я вижу, что ты решил разыграть старика. Шираки вздохнул и оглянулся. У ворот уже притормозили двое мальчишек, делая вид, будто просто проходили мимо. Одна соседка, неся корзину с зеленью, замедлила шаг до неприличия. Всем было любопытно, чем кончится дело. Шираки понизил голос. — Куваджима-сан, послушайте. Я не хочу вас задеть. Но если вы так пойдёте дальше, над вами будут смеяться. — Пусть смеются, — важно ответил Куваджима. — Смех жизнь продлевает. А если люди веселы при виде меня, значит, я приношу им радость. Хорошее качество для такого старика на закате лет, как я. У ворот мальчишки согнулись пополам, беззвучно трясясь от смеха. Тонкие ручки хватались за забор, словно прячась от скорого подзатыльника. — Вы сегодня где были с утра? — Шираки потер лоб, смотря безнадежно. — У святилища заходил. Потом по тропе мимо склада. Потом остановился у Имаи, посмотрел, как он чинит ограду. А что? Шираки помедлил, замялся, перешагнул с ноги на ногу, но продолжил: — Возле склада недавно белили стену. — Ну и? — моргнул Куваджима. — Может быть, вы… прислонились. — Я? — старый мастер хмыкнул, содрогнувшись всем телом. — Прислонился? К сырой побелке? За кого ты меня принимаешь? Я в своём уме. — Тогда, может, кто-то задел вас мешком. — И этого я бы не заметил? Такума хотел было ответить, но встретился с выражением лица Куваджимы и понял: спорить бесполезно. Тот уже не просто сомневался — он защищал свою честь, свою внимательность, своё право быть стариком, охотником и воином, которого не проведёшь. — Хорошо, — примирился он. — Допустим, это шутка. — Вот именно, — удовлетворённо кивнул Куваджима. — Но если это шутка, — плотник осторожно развёл руками, — то разве не лучше показать всем, что вас не обманули? Возьмите да стряхните спину. Тогда никому и смеяться будет не над чем. — Хм, — Куваджима прищурился, коснувшись подбородка костяшкой пальца. — Это не значит, что вы поверили. Просто… лишите глупцов удовольствия. Старый мастер задумался. Мысль была разумная, а разумные мысли он уважал. Он оглядел улицу, заметил слишком уж напряжённые плечи соседки с корзиной и уши мальчишек у ворот, торчащие как у зайцев. — Лишить удовольствия, говоришь? — Именно так. — Мудро, — признал Куваджима. — Очень мудро. Вот за это я всегда и ценил ремесленников: голова у вас работает не хуже рук. Он передал Такуме трость и с видом полководца, отдающего распоряжение перед решающей битвой, сказал: — Ну, давай. Только быстро. И без глупостей, — руки бывшего Столпа были совершенно ненужно разведены в стороны с излишней уж торжественностью и полной убежденностью в своей правоте. Шираки же осторожно поднял руку и несколько раз стряхнул белый налёт с его спины. Известь посыпалась на землю лёгким облачком, пускай белесые остатки так и остались на темной ткани. Куваджима застыл. Такума тоже. У ворот мальчишки пискнули. Соседка резко развернулась и пошла дальше так быстро, будто вспомнила о неотложных делах. Медленно, очень медленно Куваджима повернул голову через плечо. — Что это было? — Похоже… всё-таки не шутка, — закашлялся Шираки, сделав шаг назад. Старый мастер долго смотрел на белые следы у своих ног. Потом выпрямился, забрал трость и с достоинством поправил хаори. — Разумеется, не шутка, — сказал он наконец. — Я с самого начала это понял. — Но вы же… — Такума моргнул, а потом недоверчиво прищурился. — Я просто проверял тебя, — перебил Куваджима. — Смотришь ли ты правде в глаза или идёшь на поводу у деревенских дураков. Что ж, ты испытание прошёл. — Для меня честь, Куваджима-сан, — сказал на выдохе Шираки, и его лицо вновь озарила та мягкая улыбка, но ныне украшенная призраком веселья. — Хм. Еще бы, — Куваджима сделал два шага к выходу, потом остановился. — Возле склада, говоришь, белили стену? — Да. — Плохо работают, — строго сказал он, качнув головой. — Если человек может испачкаться, не заметив, значит, белили без ума. — Именно так, — серьёзно согласился Шираки. — Надо будет сказать им пару слов. — Непременно. Куваджима двинулся дальше по улице, снова выпятив грудь, будто ничего не произошло. Но теперь шаг его стал чуть быстрее обычного. Когда он отошёл на несколько домов, послышалось тихое ворчание: — Белая спина… тоже мне. Детские глупости. Хотя побелку у склада и правда нужно переделать. Шираки Такума, старый друг некогда Столпа и охотника на демонов, тихо рассмеялся и вернулся к верстаку. На улице вновь застучала трость Куваджимы — громко, уверенно и с тем особенным упрямством, которое бывает только у стариков, решивших сохранить достоинство любой ценой. Хотя стариковское бурчание под нос слышал не только ремесленник. Кайгаку сидел на корточках на крыше неподалёку, молчаливо наблюдая за развернувшейся сценой. Выглядел он практически как обычно: твёрдый взгляд, утигатана в ножнах, полураспахнутое кимоно. А рядом сидел Зеницу. Да, на той же крыше. Да, рядом с Кайгаку. А вот уже этот мальчишка на вид был мало того что изможденным, так еще и в грязи измазанный, на эту крышу силой притащенный. — …А потом Куваджима-сан сказал, что люди плохо работают, раз стену так плохо белили, — пробормотал Зеницу голосом обреченным и совершенно невпечатленным всей этой ситуацией. — Хм, — уголок губ Кайгаку дернулся выше. Но лишь на мгновение. — Разве не забавно? — Э… — Забавно. Очень. Агацума не посмел и слова сказать. Лицо старшего ученика выражало ту смесь злорадства, удовольствия и угрозы, которую сам Зеницу обычно видел перед своим непосредственным избиением, кое мечник любезно называл «тренировкой» перед их общим старым мастером. — Почему мы вообще следим за Шиханом?.. — все же раздалось тихое бормотание, а колени избитого младшего ученика подтянулись к его груди. — Надо, — четко и непреклонно ответил Кайгаку. — Надо, — глухо повторил Зеницу. Его взгляд снова опустился на старого мастера, и он вздохнул с таким глубоким и отчаянным пониманием, с каким может вздохнуть только человек, сидящий на крыше с такой же белой, испачканной в муке спиной. — Не вздыхай. — Прости, — слишком уставшим был Зеницу, чтобы спорить, но все же продолжил тише и осторожнее: — …Он правда просто неудачно прислонился к стене?.. — в юношеском голосе читалось неверие. — М. Нет. Зеницу поморщился и поднял глаза на Кайгаку, хотя до этого избегал любых пересечений взглядов. — Нет? Молчание. — Что тогда? Он же бывший Столп и все утро говорит о том, что его никто не одурачит, — Зеницу вскинул руки, эмоции на основе искреннего непонимания и чистой логической несостыковки нарастали внутри него, несмотря на физическое истощение. Кайгаку посмотрел на него ровно одну секунду, достаточную для того, чтобы младший ученик вздрогнул. — Кайгаку… — Это я сделал, — мечник резко встал с корточек и отряхнулся, будто не признавался только что в смертельном преступлении, по мнению Зеницу. — Ты?.. Чего?! Ты?! — его трясущийся палец вмиг взметнулся вверх, а рот неприлично открылся. — Ну я. Ты слишком остро реагируешь, — Кайгаку поморщился и быстро, исключая любую нежность, схватил Зеницу за ворот грязного хаори. — Эй! Придурок! Как ты это сделал?! Ну скажи, раз уж ты все равно притащил меня на эту крышу и заставил подслушивать! — до этого безвольные руки вцепились в одно единственное запястье Кайгаку так, как Лохматик во время игр не позволял коснуться своей холки. Хотя, стоило этому случиться, любое сопротивление сразу же сходило на нет. Так же случилось и с Зеницу, которого Кайгаку буквально тащил за ворот к спуску с крыши. — За придурка сейчас отхватишь, — он дёрнул рукой сильнее, и копчик Агацумы болезненно ударился о выступ на крыше. — Нгх… Ну Кайгаку! Пожалуйста! — он уже молил ради мольбы, эмоционально и совершенно без инстинкта самосохранения перед своим главным мучителем. Взгляд же мечника на секунду дрогнул, губы поджались, а из груди вырвался глубокий, раздражённый вздох. Его тошнило от того, как воспаленный мозг находил причины притащить полумертвого после тренировки Зеницу на крышу ради подслушивания. Ну и что, что у него слух нечеловеческий? Будто Кайгаку без него позабавиться не мог… — Просто обнял его, — он еще раз вздохнул, поправил хватку на чужом вороте и пошел дальше. — Просто обнял?.. Нет, стоп, я вообще не думал, что ты способен на такие шутки! — Зеницу активно жестикулировал, уже откровенно игнорируя грубое отношение в свою сторону и саднящий зад. — Да ты замолчишь, нет?! — Кайгаку тряхнул сильнее и бросил один до жути многозначительный взгляд, в котором между собой комбинировалось обещание насилия с обещанием насилия с обещанием насилия. Эти слова вызывали дрожь по юношеской спине, как у птицы, пойманной в клетку, чье трепыхание остановилось от страха и бессилия. Зеницу закрыл рот почти обиженно, опасливо. Осознание своих слишком уж дерзких в сторону Кайгаку действий обрушилось на взбудораженный разум четко и… ненадолго. Желтые глаза вновь расширились, вновь быстро переключились с мха на крыше на чужое, на первый взгляд беспристрастное, но раздраженное лицо. — А моя спина? Тоже ты?! — на лице читался совсем уж неприкрытый шок и возмущение. В ответ Кайгаку закатил глаза и мрачно усмехнулся. Усмехнулся он! — Заткнись, — приказал он с присущим ему высокомерием и грубостью, таким же точным и жестоким взмахом кинув Зеницу спиной на кучу промокшего после ночного дождя сена. — Умойся, Зеницу, — он остался сидеть на корточках на краю крыши, сложив руки на коленях, пока солнышко грело его нераскаявшуюся спину. Он улыбался. И эта улыбка была резкой, несправедливой и довольной, как у кота, укравшего сливки. — Не видишь, что ли, у тебя спина белая. А Зеницу мог только с глазами-блюдцами смотреть вверх, пока прохлада пробирала все его тело вместе с пропитавшей одежду водой. И с этим человеком ему предстояло заниматься ещё два года… И с этим человеком он так уверенно спорил одной злосчастной лунной ночью. Ад на земле существует, и Зеницу видел его в лице сурового мечника, который стал его названным старшим братом.