о небе, сшитом мохнатыми нитками

«жил да был маленький принц.

он жил на планете, которая была чуть побольше его самого,

и ему очень не хватало друга...»

вредные привычки

прошло пять дней. феликс исчез на утро, снова не оставив после себя ни одного единственного знака. не попрощавшись, даже не зазвенев перед тем, как дверь подъезда поглотила хёнджина в последний раз. пять дней он спускался в свой двор и ждал, не с надеждой и трепетом, скорее с любопытством и неуверенностью. после шёл в школу, даже в выходные дни, с одной только целью — снова услышать удивлённое побрякивание поясных колокольчиков на обратном пути. но ничего подобного не было с тех пор, как целую ночь до самого рассвета они провели за воображаемыми беседами. хёнджин точно знал, он был уверен, что феликс, как и он, в ту ночь никуда не уходил. он точно знал, что они оба не спали. феликс наверняка просто замёрз на ночной детской площадке. поэтому ушёл домой. и теперь хёнджин думал только о том, как бы случайно феликс не заболел. тонкий и хрупкий, как слабо натянутая, протянутая между веток влажная паутинка. таким он был, полупрозрачным. наверняка легко простужается. на пятый день хёнджин не пошел в школу. он не стал выглядывать в окно во двор через прутья жалюзи, не стал спускаться и ждать. завтракать тоже не стал, хотя матери не было дома. сегодня в его планах было занятие, которое заменяло ему воздух вот уже несколько лет. оно было другом, умиротворением, ритуалом, его собственным приговором самому себе и самым большим страхом. он вышел из ванной, машинальными движениями вытирая липкие пальцы о мокрую тряпку, что спрятана глубоко в ящик под раковиной. чистая толстовка впитала свежую кровь серыми рукавами. ключи упали на дно карманов. он поднялся на крышу. пустой и почти полностью чистый, как лист бумаги. в такие моменты он сам себе казался невесомым — улетел бы, не тяни к земле резина подошвы. будто он — не он вовсе. не что-то, что дышит этой сыростью, не то, что сжимает в ноющих руках ледяные прутья, не то, что ненавистно своему отражению. лишь чья-то брезгливая выбеленная до одурения выдумка со слипшимися рукавами и уголками глаз. ветер поднимет и унесёт. как бы ему этого хотелось...

***

петарды и извилистые дорожки

он протянул ей свои пятнистые ручки, крохотные и слабые. с секунду наблюдал, как на весу сами собой двигаются кончики его пальцев, протянутые ей навстречу. слепило солнце из-за гардины. тёплые, старые руки успели коснуться его лица лишь слегка. она отдалялась, лишь глубже заводя его в дебри воспоминаний. он знал наизусть, что не сможет вспомнить её лица — оно слишком далеко. туда ни за что нк дотянуться его крохотным пальчикам. бабушкины смутно знакомые черты, едва видные из-за солнечного света, растворились, проводимые волнами его собственного детского плача. ресницы тут же обожглись холодом. он проснулся. на щеках остывали мокрые дорожки. он снова уснул не дома. на улице заметно потеплело, а значит теперь отслеживать место внезапного ночлега стало в разы труднее. погода под крышей совсем не отличается от погоды под открытым небом в это время года. поэтому заночевать на горке, лавке автобусной остановки или под чьим-то балконом уже не вызывало неудобств. заброшенный гараж в его дворе обрастал листвой сирени и мелкими бутонами. они служили славной опорой для скатерти и занавесок, которые так удачно создавали из себя самое настоящее жилище. он таскал туда еду, подушки и одеяла, набивал наволочки травой и листьями, стелил на пол и иногда запускал "погреться" уличных котов и беспризорных щенков, оставлял им подкормку. где бы он ни был, он ждал наступления тепла именно для того, чтобы снова иметь возможность оставаться на улице и днём, и ночью, ловить стрекоз, провожать ночь, обнимать рассвет при встрече и строить себе "дом" — не больше, чем ночное убежище. иногда местные дети занимали его обиталище своими играми, иногда оставляли его в разрухе. но для феликса это не было таким уж большим горем. он отстраивал свой крошечный домик заново, а если не успевал до темноты, ложился спать в другом, немного менее комфортном месте, или не ложился совсем. больше предпочитал последнее. он всё-таки очень любил смотреть на звёзды. на этот раз он уснул на пластиковой горке ближе к рассвету, совсем далеко от своего дома. пока он спал удивительные образы сплетались из вязальной пряжи прямо перед его глазами и даже щекотали кончик носа своими ворсинками. в неглубоком и совсем коротком сне он так ярко видел картины, что по утру не всегда мог отличить их от яви. так что порой думал, что и вовсе не спал. такие живые сны всегда казались ему даром. а под открытым небом они всегда ярче и теплее, чем сны на подстилке под плесневым потолком маминой жуткой квартиры. он так мечтал показать ей свои сны. чуть свет спелого солнца протиснулся сквозь листья деревьев двора, феликс вскочил на ноги. бросил взгляд на пятый этаж "одноглаза". свет желтой лампочки продолжал тлеть между полосками жалюзи. значит хёнджин ещё не вставал. в желудке жалобно завыли киты. он бережно прикоснулся к ним, как бы успокаивая в себе волны нарастающего голода. он зарылся головой в свой рюкзак. черствое печенье осыпало дно крошками, но для завтрака всё ещё годилось. утро выходного дня вывело на детскую площадку несколько группок детей. кто-то с родителями, кто-то с друзьями, кто-то один. феликс грыз дубовое печенье под раскаты оглушительного хруста в своей голове и наблюдал за чужими салками и прятками. милые, резвые дети самых разных возрастов. мальчишки, девчонки, рогатки, самодельные водяные пистолеты и крики. всё это кружилось вокруг него в бешеном ритме, пока он сидел на горке и изо вех сил преодолевал желание рассказать во́де, где прячутся его друзья. он иногда поглядывал на узкое окошко на пятом этаже. и в очередной раз убедившись, что оно всё ещё горит, продолжал наблюдать за игрой. он и не заметил, как постепенно число ребят уменьшалось, крики умолкли и двор опустел. стало тихо. какое-то время он так и сидел на нагретой пластмассе, безмятежно уткнувшись глазами в пустоту. как вдруг у самого уха чиркнула спичка. двор поглотил оглушительный хлопок. а за ним ещё один. и ещё. кажется, даже деревья затряслись. зажмурившись до зелёных мошек, феликс лежал в пыли под горкой, укрытый с головой своим рюкзаком и крошками печенья — не было смелости подумать, как он смог так быстро там оказаться. выбивая землю из под ног, по ушам била целая очередь взрывов. так близко, что страшно было вздохнуть. “кто-то одну за одной беспощадно взрывает петарды," — догадался феликс, через силу остужая рассудок. для него прошла целая вечность, пока прекратились залпы. умопомрачительный испуг бился в висках пульсом. пальцы побелели и стали ощутимо болеть — он слишком крепко вцепился в рюкзак. когда разжались веки, перед ним стояла стена песка и пыли. и кто-то ещё. — эй, мелкий. чего разлёгся? над феликсом навис парень с коробкой петард в руках и угольком от сожжённой спички во рту. от него пахло гарью и горечью. голос грубый, грубый и вид. разодранные локти. вся его одежда чудом оказалась чистой, хотя он по-прежнему был окружен столбом пыли. от него яростно несло порохом и жжённой серой. кажется, он был чем-то раздражён. незнакомец с петардами так яростно гонял деревце спички во рту, что феликсу вдруг почудилось, что своим присутствием он непременно помешал какому-то очень важному событию. – я испугался, – невозмутимо честно признался феликс и принялся отряхивать пыль с рюкзака, — почему ты тут один? все ребята уже разбрелись кто куда. — так чего ты с ними не разбрёлся куда подальше? — феликс услышал язвительную нотку в шершавом голосе. ему это почему-то очень понравилось. — и вообще не твоё это собачье дело. ещё я перед бездомными не оправдывался. феликс резко перевёл взгляд с многострадального рюкзака на лицо злобного мальчишки. к своей великой радости он прочитал в его чернющих глазах испуг, зачем-то прикрытый злостью. ему подумалось, что, наверное, его только что попытались обидеть или спугнуть. но зрачки на грозном лице напротив вдруг подёрнулись нерешительностью. рассеченные брови мальчугана метались то вверх, то вниз так, будто их владелец никак не мог определиться с эмоцией, которую хотел выразить. феликса эта мимикрия ужасно радовала. "и вовсе ты не грозный. но почему же ты такой?" — подумал про себя феликс и довольно улыбнулся ему прямо в глаза. напыщенно грубые. — чего лыбу давишь? по морде давно не получал? — брови наконец-то определились и выбрали быть хмурыми. — здесь живёт мой друг. я всего лишь жду, когда он проснётся. — медленно протянул феликс, всё ещё улыбаясь. мальчишка нахмурил брови ещё сильнее, — хочешь печенье? у меня осталось ещё одно, — и он протянул ему последнее печенье из пачки. мальчик с петардами нервно покусывал древко спички и с каждой секундой терял свою уверенность. она постепенно сползала с него, как подтаявшее эскимо с палочки. брови снова непроизвольно поползли вверх. он, кажется, совсем растерялся. — это же твоё последнее печенье, — в голосе недоумение и ни капли гнева. — последнее! — уверенно кивнул в ответ феликс. — и у тебя больше нет никакой еды? — больше нет никакой! — подтвердил феликс. — оставь себе. нашел дурака. ещё я у бездомных еду не отбирал. — почему ты решил, что я бездомный? — с интересом спросил феликс, хотя прекрасно понимал, почему он в действительности так посчитал. он ведь и правда живёт как самый настоящий бездомный. — а разве это не так? — почти именно так. но дом у меня всё-таки есть. но если у тебя есть дом, вовсе не обязательно в нём по-настоящему жить, как считаешь? под крышей ведь совсем не снятся хорошие сны. и из окна звёзды видно хуже. а звёзды я люблю. понимаешь, о чём я, да? — нет. странный ты тип, не нравишься мне, — мальчишка нервно почесал затылок. он снова начал заметно раздражаться, — ты мне вообще-то мешаешь. не видишь, я петарды пробую? феликса вдруг осенило. до самых костей пробрал живой интерес. он встал на цыпочки и заглянул за спину ворчуну, где уже полностью осели клубы песка и пыли. — неужели ты их сам смастерил?! терпение мальчишки окончательно лопнуло. черты лица испытывали настолько сильное смятение, что уже отчаялись искать подходящие формы — лицо выражало полное замешательство. — мне тебя в шею погнать? не твоего ума дело, сам или не сам. заняться больше нечем? я тебе найду занятие получше. ждать своего друга будешь там, куда я тебя отпинаю. феликс выпустил смешок и тут же прикрыл ладонями улыбку. играть плохого парня у добряка действительно выходило очень комично. а ведь такие актёры понятия не имеют, что их натуру с головой выдают глаза. — и вовсе ты не грозный. но об этом тебе ещё скажет кто-то другой. иначе не поверишь. ну будь здоров! феликс протянул руку к его плечу и по-дружески потрепал, оставив пыльное пятно в форме ладошки на коричневом ситце. закинул на плечо открытый рюкзак, глянул на узкое окошко. в нём прямо на глазах погас свет. феликс обернулся на парня с петардами и на прощание помахал ему пакетом с последним печеньем. парень выплюнул спичку в песок и будто бы обиженно развернулся к нему затылком. стараясь, как можно тише шелестеть и звенеть, феликс покинул чуж ой двор. он точно вернётся, он сам себе пообещал. "прости, джинни. но сейчас мне нужно уйти." самый большой в городе рынок пестрел красками и манил ценами в любое время года, но в особенности сильно приманивал покупателей с наступлением тепла. крики зазывал, ярмарка, голоса детей, запахи пряностей и трав — всё это до духоты и тесноты заполняло узкие дорожки между торговыми рядами и кричащими палатками. любой рынок, сколько феликс себя только помнил, всегда был источником полезной и бесполезной утвари, которую он таскал на себе или волок в мамину квартиру, там складировал, а по весне раздаривал или нёс в свой почти настоящий уличный дом. за копейки ему продавали всё то, что больше никому не пришло бы в голову купить: крошечные колокольчики, огромные рулоны полиэтилена, стекляшки от люстры, ремешок от фотоаппарата и детали от приборов, которых у него никогда не было целиком. здесь люди любили его и не были скупы на подарки — он помогал чем мог и делал это больше, чем сносно. это было одним из его любимых занятий. в тяжелые времена он работал за еду или деньги, и хотя часто ему предлагали ночлег, он резво отказывался. но самым большим и дорогим подарком, который он получил, работая на рынке, были самые настоящие роликовые коньки — кожаные ботинки на шнуровке с четырьмя колёсами. такой щедрости он обязан пожилой женщине из палатки с детскими безделушками и её прелестной внучке — они безумно его любили и под их брезентом всегда для него находилась лишняя кружка свежего домашнего компота. в день, когда они подарили ему эти чудесные ролики, он взлетел до небес от счастья и долго-долго смотрел на небо, чтобы при них не дать волю слезам — они ведь могут расстроиться. но сегодня он пришёл к воротам закрытого рынка — по воскресеньям они никогда не работали. он обогнул здание крытых павильонов и оказался перед крошечным вагончиком на деревяном помостке. жестяные стены небольшого магазинчика были лишь единажды выкрашены белой краской и больше ничья рука косметически к нему не притрагивалась: ржавчина где-то проела жесть насквозь, где-то лишь въелась в краску. помосток из поддонов стал мягким из-за прошедших в апреле дождей и под тяжестью вагончика и чужих ног слабо поскрипывал. вывеска гласила с блеклого брезента едва видными буквами: "текстиль". по выходным он навещал маму на работе и помогал чем мог. он оставался с ней до самого закрытия и они вместе шли в их квартиру. ночь воскресенья — единственная ночь под настоящей крышей. а с понедельника, когда открывается рынок, он заглядывал к матери в текстильный лишь ненадолго — приносил ей обед — и снова возвращался к шумным прилавкам, вечером отдавал ей деньги, целовал в лоб и прощался с ней до утра. и хотя она просила его отдыхать хотя бы в жару, он несмотря на погоду посвящал хотя бы одну или две недели в месяц таким занятиям. ведь она без него не справится. никогда не справлялась. с тех пор он не видел хёнджина целых пять дней. но что-то внутри давало ему подсказки — они точно вот-вот снова встретятся.

***

алые ладони

встречный ветер завывал в ушных раковинах, и серая толстовка как парус развивалась на тощем теле хёнджина, ворот душил. но решетчатая коробка на пятом этаже душила куда сильнее. мерзость, отвращение, тошнота — целый клубок липких и терпких сравнений вертелись в голове беспокойной юлой при одной мысли об этом месте. холодные волны пробивали до самых внутренностей, возвращали на землю, остужали мысли. постепенно небо-потолок отодвигалось всё дальше и дальше, уже не давило серой стеной на самый затылок, не осыпалось сырой штукатуркой на макушку. дышать было легче. каждый раз это место — простая крыша многоэтажки — безотказно работало для него как катализатор. он бежал по бетонной лестнице на самый верхний этаж к дверце из погнутой стали почти каждый день. от духоты и кислой вони турки, от окурков и штукатурки, от пыльной коробки и жалюзи-решетки, от скрипа дверных петель и половиц, от зеркала с мертвенно серым лицом, от бордовой тряпки в дальнем углу ящика. больше этого места, больше него самого его не пугало ничего на свете. то, как... нет. то, кем он себя ощущал там в четырех жутких стенах, не давало ему покоя. забирало воздух, сжимало горло и делало больно. давило на свежие раны до тех пор, пока не оставалась пустота, пока ветер не уносил его боль с собой. пока воздух не наполнял лёгкие снова. пока он не забывал о своём обещании самому себе. пока не забывал, что оставаться — неправильно. сегодня ему снова почудился белый загривок феликса. без причины, просто почудился среди машин и деревьев где-то там, внизу. он часто смотрел вниз, перегибаясь через ржавую оградку, разглядывал людей. но сегодня впервые ему довелось кого-то узнать. его собственных двор перебегала вприпрыжку белая точка взъерошенных волос. и не было никаких сомнений, что это был он. он, чьё имя вертелось на языке; чьи слова оставались царапинами на школьной парте; он, кого, казалось, не существует; кого наверняка нельзя увидеть, всего лишь захотев. он, кто пообещал вернуться. не словами, но своим тихим присутствием. он должен его увидеть прямо сейчас. догнать и спросить. скрипнула погнутая сталь и кеды в бешеном ритме зашаркали по ступеням. "скорее, пока он не ушел." кровь снова прилила к голове, запульсировали щёки. он вырвался из подъезда прямо на пустую детскую площадку. на облупившемся бордюре с пятки на носок перекатывался феликс. руки в карманах, в волосах голая веточка и за спиной набитый рюкзак. они стояли лицом к лицу так, будто впервые встретились. хёнджин взъерошенный и замерзший, феликс — звенящий и будто блестящий. он не был выпачкан в пыли на этот раз, наоборот — на нём были чистые вещи и даже самые свежие ссадины на коленях зажили почти начисто. он ожидающе смотрел на хёнджина, не решаясь заговорить первым. но по глазам было видно — он рад, что хёнджин его нашел. — куда ты исчез? сперва ответом послужило молчание. короткое и неохотное. но феликс ждал этого вопроса, поэтому ответ был готов и уже вертелся на языке. — я должен уходить иногда, так нужно, это для мамы, — ответил феликс всё ещё уверенно, не опуская взгляд. хёнджин свёл брови к переносице и задумался. ответ не показался ему исчерпывающим, хотя он бы не стал расспрашивать дальше. но феликс, будто бы прочитав его мысли, добавил: — знаешь, она тяжело работает на рынке. и это хорошо на самом деле. хорошо, конечно, не то, что она тяжело работает. а то, что у неё вообще есть работа. потому что она не везде её находила, и нам приходилось... не в этом дело. ей трудно, и я помогаю ей. в общем, чтобы ей было легче, я помогаю ей. пытаюсь помочь. она не любит этого, я это знаю. но ей так проще. поэтому мне нужно было уйти. феликс тараторил без умолку о матери и её работе, потупив взгляд. он явно глубоко задумался и, возможно, совсем забыл, что говорил с хёнджином. с каждым новым словом лицо феликса опускалось всё ниже, пальцы крепче цеплялись за лямки рюкзака. хёнджину стало стыдно. за то, что не останавливал его, за то, что все эти пять дней ждал его у подъезда и в особенности за то, что этот ужасно глупый вопрос самым первым пришёл ему в голову. прошла ещё пара мучительных секунд, но он больше не мог это слышать. хёнджин поднял руку, перебивая речь феликса, и тот благодарно ему улыбнулся. — прости, — сказал хёнджин тихо, — я начал неправильно. давай заново, ладно? феликс кивнул и на груди затряслась бисерная цепочка. — как твои дела, феликс? — я рад тебя видеть, джинни. — улыбнулся он и спрыгнул с бордюра ему навстречу. — и я рад. не представляешь как. веснушчатые щёки расплылись в широкой улыбке. утро. не такое ранее, чтобы утонуть в толпах похожих, не такое позднее, чтобы проголодаться. хёнджин и феликс сидели во дворе, который первым им приглянулся. ничем не примечательный, просто старая детская площадка с палками-турниками, торчащими из земли — на них феликс показывал хёнджину, как висеть вверх ногами, не держась при этом руками. но хёнджин боялся попробовать — руки саднили. было тихо. сюда почти не долетали звуки бесконечной стройки, только шум большой дороги иногда давал о себе знать. они купили дешёвый лимонад с трубочкой на двоих и сидели на скамейке. феликс говорил, хёнджин впитывал. — и тогда она забралась на самую верхушку! и, конечно же, растерялась. я бы тоже не знал, как слезть с такой верхотуры. и знаешь, что я придумал? я приволок под дерево свой матрас из дома, прямо с кровати. глупо, наверное, но я думал, что она спрыгнет на него сама... — а она что? — заговорил хёнджин впервые за долгое время молчания. он не хотел перебивать поток мысли феликса. ему нравилось наблюдать за тем, как стремительно меняется его лицо в потоке рассказа, как он яростно машет руками, когда взволнован, даже как перекатываются бисерены на браслетах, то взад, то вперёд. когда он вдруг заговорил, феликс повернулся к нему лицом и просиял. заговорил чуть тише: — а она, представляешь, просидела на этом несчастном дереве до ночи, и я вместе с ней. только вот она заснула и сама свалилась. — на матрас? — прямо на матрас, джинни! солнце начало заходить за крыши серых близнецов. хёнджин потерял счёт времени. за эти короткие часы с ним случилось множество странных вещей, объяснение которым он даже не силился придумать. он научился делать бумажные самолётики и рисовать на них ящериц, ловить виноградины ртом, вязать морской узел, говорить с сомкнутыми губами, свистеть через травинки и фантики и спустя сотню убитых одуванчиков наконец-то сплёл венок. феликс учил его всему на свете, что только умел. на каждое новое его достижение он хлопал в ладоши и радостно звенел поясными колокольчиками. они бегали в продуктовые ларьки за углом несколько раз подряд только ради самой дешёвой жвачки со вкусом клубники, которая почти мгновенно теряла вкус. и целый вечер был посвящён соревнованиям по надуванию резиновых пузырей — щёки краснели и уже трескались ближе к закату, но это было здорово. они молча смотрели наверх, туда, где черные антенны прорезали насквозь заходящее солнце. феликс вдруг спросил: — чего ты сказал? — я молчал, — ответил хёнджин, не отрываясь от неба. — да нет же. я слышу, как ты думаешь. только не вслух, я это ещё утром заметил, а вовнутрь. а мы ведь так с тобой весь день проболтали. повтори, пожалуйста, что ты сейчас подумал. — закат розовый, значит завтра будет прохладно, — вслух повторил хёнджин свою мысль и сам себе удивился. — точно. это ты верно подметил. хёнджин посмотрел на крыши неизвестных домов, красных от солнца. и снова подумал. но решил сделать это вслух, чтобы феликс точто услышал. — послушай. я знаю одно место. там солнце, наверное, ещё не село. хочешь, я тебя отведу? феликс вскочил со скамейки и его кеды мелко-мелко застучали по асфальту на месте. он точно был готов сорваться и полететь. — быстрее побежали, пока солнце не зашло совсем! — заволновался феликс. и они побежали что есть мочи. хёнджин вёл их к "одноглазу". он отпер дверь своего подъезда, и они понеслись по бетонным лестничным площадкам через объявления и надписи на стенах на самый верх. легко отодвинулась деревянная заслонка, и хёнджин осторожно открыл стальную дверь крыши, чтобы та не сильно скрипела. огромная бетонная площадка мгновенно пропитала их вечерней свежестью, надула капюшоны и рукава. как ни странно, солнце и правда ждало их совсем близко и вовсе не спешило заходить. розовое, почти алое. хёнджин обычно поднял бы к нему руки, но на этот раз побоялся обжечься. феликс не побоялся. он трепал солнце за его лучи, перебирая их пальцами. крохотные руки отбрасывали полосатые тени на его алое, в солнце, лицо. пятнышки-веснушки то загорались в розовых отбликах, то потухали, как крошечные угольки. хёнджин любовался закатом. феликс любовался хёнджином. украдкой, из-под алых ладоней. он разглядывал его незаметно и тихо, не проронив ни слова. он видел его лицо, уставшее и белое, а на нём тёмные глаза, в глазах смирение и затухающий вечер. он видел его волосы, длинные белые пряди поверх отросших черных. он видел его толстовку, серую с бордовым на рукавах. он молчал и видел. молчал, потому что слушал. хёнджин думал так громко, как только позволял его внуренний голос. чтобы феликс точно разобрал слова — ветер наверху был сильнее и громче, он мог не расслышать. — я прихожу сюда каждый день. не потому что тут красиво, просто здесь дышать легче. внизу душно. я не люблю это место, оно просто само меня нашло однажды. и я теперь не могу без него. оно прячет меня от всех. я не должен, но я и от себя здесь иногда прячусь. это место всё же лучше, чем дом. феликс не стал спрашивать о "доме". наверняка он тоже не считал квартиру, в которой живёт, тем самым местом, про которое в книжках пишут "он вернулся домой". он ведь и сам так жил. — ты знаешь, у меня появилась замечательная мысль, — сказал феликс, потихоньку оборачиваясь вокруг себя, оглядывая просторы крыши. хёнджин оторвался от своих мыслей и вопросительно кивнул головой. — нет, я тебе пока не скажу. иначе не сбудется,— хихикнул феликс и до кончиков пальцев натянул рукава свитера, — ты пойдешь завтра в школу? — пойду, — ответил хёнджин, даже не задумываясь, — хотел не идти, но ты напомнил, и теперь мне придётся. феликс облокотился локтями о холодную оградку, и ржавчина оставила пятна на его свитере. он глубоко вдохнул весенний свежий воздух и проводил взглядом последнюю полоску заката. крыша погрузилась в ночь.