Не хочется думать об осени

      Себастьян пробурчал что-то нечленораздельное, когда Джозеф поставил на его стол картонный стаканчик с кофе из кофейни, куда заскочил по дороге. Он даже не поднял от бумаг головы и раздражённо дёрнул плечом, сбрасывая руку напарника.       — С добрым утром. — Джозеф мягко улыбнулся своей обычной сдержанной спокойной улыбкой.       По утрам детектива Кастелланоса обычно мучало похмелье, и он был даже более невыносим, чем обычно. Да и попытки Оды заботиться о нём, похоже, давно уже воспринимал как должное.       — Где? — Внезапно подал голос Себастьян, его глаза всё ещё упирались в документы на столе, но рука вопрошающе застыла в воздухе.       — Да, держи, я думал, ты займёшься ими после обеда. — Джозеф торопливо достал из папки бумаги по делу о страховке и вложил их в ладонь напарника.       — Какого чёрта, Джозеф? Я спрашиваю, где пончики! — Бумаги, которыми Ода занимался последние несколько дней, полетели на край стола, на котором, конечно, не удержались и спикировали прямо в мусорную корзину. — Пончики, бутерброды, любая херня, которую ты приносишь утром. Я готов сожрать собственную руку. Не говори, что ты купил только кофе.       — Я… — Джозеф поднёс руку ко лбу и выдохнул; Себастьян наконец поднял на него лицо, глаза цвета тёмного мёда смотрели осуждающе. — Себ, ты только что выкинул мои документы в мусорку.       — Да там чисто, так, пара окурков. — Отмахнулся Кастелланос.       Джозеф присел на корточки у стола и со вздохом начал выуживать из проволочной корзины свои бумаги. Там в самом деле было практически чисто — видимо, клининговая служба только что ушла.       — Я бы попросил тебя больше так не делать, Себ. Пожалуйста, относись к работе серьёзно. Я устал придумывать для тебя оправдания перед шефом.       — Да-да, как скажешь, Ода. Так я могу получить свой завтрак? — Старший детектив откинулся на стуле, поставив тот на две ножки как коня на дыбы. — Глюкоза, ты же знаешь, она нужна для мозга.       — Разумеется. Поэтому сходи и потрать восемь долларов в автомате. — Джозеф поднялся, бережно прижимая к груди стопку документов.       Раздражение всегда просыпалось в нём, когда напарник начинал вести себя словно бунтующая десятилетка, а с тех пор, как он начал пить, это случалось всё чаще.       — Бутерброды из автомата на вкус как подошва. За что ты так сильно меня ненавидишь? Ты же всё равно заходил в то французское кафе, я узнаю их стаканчик.       — Да откуда я мог знать, что сегодня ты захочешь позавтракать! — Джозеф всплеснул руками и чуть не заставил документы снова разлететься по полу. — Обычно после своих запоев ты сидишь тут, весь такой угрюмый, и только отхлёбываешь из фляжки до обеда! И выкидываешь то, что я тебе приношу, в мусорное ведро!       На пару секунд в кабинете повисло напряжённое молчание.       — Чего это ты разошёлся, Джозеф? — Себастьян изогнул бровь, что придало его лицу вид задумчивого недоумения, он бросил взгляд на дверь и встал из-за стола.       — Да ничего, — Джозеф нахмурился и сделал шаг назад, но было поздно: пальцы, пропахшие крепким табаком, сжали его подбородок. — Хватит, Себ, вот-вот Коннели позовёт на планёрку.       — Мне кажется, или ты решил, что можешь меня отчитывать, Джозеф? Наш маленький детектив подрос, а я даже не заметил?       Губы напарника прижались к шее, царапая чувствительную кожу над воротником трёхдневной щетиной. Несмотря на царапины, прикосновение было таким необычно нежным, что сознание Оды на мгновение поплыло, его изящная бледная ладонь сжалась вокруг загорелого крепкого запястья Кастелланоса, а дыхание сбилось.       — Себ, — прошептал он, — Не здесь, пожалуйста.       Себастьян редко был даже аккуратным, а моменты его нежности и вовсе можно было пересчитать по пальцам, поэтому каждый раз Ода совершенно терялся, если это случалось. Если бы тот продолжил, кажется, Джозеф отдался бы ему на рабочем столе под взглядами всего отдела, но иллюзия близости продлилась недолго — оттянув воротник чужой рубашки вниз, Себастьян впился зубами в молочно-белую кожу, впился крепко, до бисеринок крови, и долго не отпускал сдавленно стонущего напарника.       — Вот так, — удовлетворённо сказал он наконец, отстраняясь на расстояние вытянутой руки и разглядывая свою работу. — Сходить будет неделю. За это время ты, надеюсь, усвоишь правило о том, кто и кого может отчитывать в этом кабинете.       — Я понял, Себ.       — Точно понял? — Сильные руки хорошенько встряхнули Джозефа, так что тот почувствовал себя тряпичной куклой.       — Абсолютно.       — Хороший мальчик. А теперь сбегай и принеси мне что-нибудь к кофе, пока он не остыл. — Себастьян потрепал Джозефа по волосам, притянул к себе и поцеловал в лоб.       В носу у Оды защипало, и ему пришлось закусить щёку изнутри, чтобы не расплакаться. Ничего из ряда вон не произошло, это общение давно уже стало их обычной рутиной, но Джозеф отчаянно ненавидел себя за то, что одно ласковое движение или слово от Себастьяна затмевало собой всё то дерьмо, что он творил изо дня в день. Это было жалко. Ода чувствовал себя жалким. Он постарался повыше натянуть воротник рубашки, пригладил волосы и, стараясь не смотреть на Кастелланоса, быстро вышел из кабинета.