Не хочется думать об осени

      Метка от зубов Себастьяна жутко чесалась, и Джозеф то и дело теребил воротник справа, просто сгорая внутри от невозможности её почесать. Он находился в людном месте, представлял полицейский департамент и должен был держать лицо, а во внутреннем дворе городского госпиталя все взоры, казалось, были обращены на него. Правильно, что же ещё делать скучающим пациентам, если не глазеть на парня в строгом костюме с папкой под мышкой, чей вид так сильно контрастировал с их собственным видом. Это было наверняка интереснее настольного тенниса или наблюдения за купальней для птиц.       Пара старушек в светло-синих больничных робах, с накинутыми на плечи махровыми халатиками, прошли мимо, улыбаясь Джозефу как любимому внуку. «Смотри, Эмма, какой хорошенький», — их тихий шёпот и искренний тёплый смех заставили Оду слегка покраснеть и втянуть голову пониже в плечи.       Чёртов Дик Чейни как будто нарочно прятался от него в этом бесконечном дворе, наполненном улыбающимися стариками и старушками. А, может, он и правда старался избегать Джозефа. Дело о страховке понемногу превращалось в дело о страховом мошенничестве, и, хотя детектив пока не говорил прямо, Чейни, похоже, уже и сам понял, куда дует ветер. Конечно, эта игра в прятки ему не поможет, но сделать жизнь Джозефа немного сложнее этот тип мог легко. Он уже делал её сложнее — Ода приезжал сюда вчера, и только зря потратил время.       Джозеф в изнеможении присел на скамейку. Он запрокинул голову — весеннее небо казалось до головокружения бездонным и пронзительно голубым. Как и всякий японец, в душе Ода чувствовал глубокую связь с природой и был склонен к созерцательности. Красота завораживала его, заставляла застыть. Так однажды было и с Кастелланосом.       Этот человек поразил Джозефа с первого взгляда. Даже не так — с первых звуков голоса. Кастелланос в тот день распекал какого-то стажёра за неаккуратную работу с документами, его уверенный, чуть хриплый голос, звонко отражался от стен длинного коридора, и Джозефу казалось, что он обступает его со всех сторон. Такой великолепный голос должен был принадлежать особенному человеку. И такой человек ждал его за дверью кабинета. Джозеф открыл эту дверь однажды, ещё не подозревая, что открывает дверь не только в новый кабинет, но и в новый период своей жизни. Когда глаза цвета тёмного летнего мёда посмотрели ему прямо в душу, Джозеф понял, что пропал. Ещё не понял, почему пропал, но что пропал — это точно.       — Эй, вы спите?       Ода очнулся от воспоминаний, вздрогнул, сел прямо, рука машинально пошарила рядом — папки не было, и в груди похолодело: он же присел всего на минуту.       — Вы здесь уже минут десять сидите, смотрите в одну точку, а ваши документы разлетаются по ветру. — Молодой мужчина с повязкой, закрывающей правую сторону лица, протягивал ему его же собственную папку. — Держите. С вас кофе — было непросто поймать их одной рукой.       — Тогда почему вы не использовали обе? — Джозеф снял очки и потёр глаза, чтобы прийти в себя: он уже не первый раз так отключается, но первый раз в людном месте; хороший повод всё-таки подобрать себе психотерапевта.       — Люблю трудности.       Джозеф снова надел очки. Он хотел улыбнуться чужой шутке, но взгляд остановился на пустом рукаве военной куртки, который был аккуратно сложен и подколот булавкой там, где раньше начиналось плечо.       — Простите, — детектив откашлялся. — За то, что доставил вам беспокойство.       — Я принимаю ваши извинения, но они звучали бы более весомо, если бы в моей руке сейчас была чашка хорошего кофе. — Незнакомец широко улыбнулся, а затем наклонился ниже и сказал в полголоса: — Тот кофе, что здесь подают, настоящее дерьмо.       — В полицейском департаменте такая же проблема, — ответил Джозеф, также понизив голос.       — Но вы хотя бы можете выйти.       — А вы?       Незнакомец сделал жест, который раньше назывался бы «развёл руками», и улыбнулся, на этот раз немного смущённо и грустно.       — Ждите здесь, мне потребуется четверть часа.