Не хочется думать об осени

      Машина на перекрёстке истерично засигналила Джозефу — тот так сильно погрузился в свои мысли, что не заметил, как сменился сигнал светофора.       — Простите, — пробормотал Ода, хотя водитель наверняка не мог его слышать.       Ему очень хотелось домой, набрать ванну, выключить свет и засунуть ноющую руку в чашку с колотым льдом. Лежать там и слушать, как где-то живут люди, хлопают двери, как слышатся отдалённые голоса. В его квартире была отличная звукоизоляция, но именно в ванной комнате звуки внешнего мира всё ещё проникали в его жилище. И ему это нравилось. Когда было совсем больно, эта тайная сопричастность чужой жизни помогала отогнать одиночество и мысли о смерти.       Впрочем, сегодня у него был гость. Джозеф едва не схватился за голову. Хотелось орать и бегать кругами, как опоссум, которого хозяин застал в своей мусорке на заднем дворе. Кого он притащил к себе домой? Кто этот человек на самом деле? Что будет, если Себастьян узнает?       Поднимаясь по лестнице, чтобы растянуть время, Джозеф мучительно перебирал варианты: полная амнезия, частичная потеря памяти или он просто псих. Не каждый псих опасен, верно? Но почти каждый опасный псих по первому знакомству выглядит добропорядочным гражданином. В этом фишка психов, он проходил это в академии.       Правой рукой он с трудом извлек ключ из внутреннего кармана (что ж, прощай дрочка), и с ещё большим трудом отпер дверь. Вывихнутая кисть распухла и горела, пальцы двигались едва-едва, их постоянно простреливало болью. Помедлив, Джозеф вздохнул и шагнул через порог.       — Добро пожаловать домой, — услышал он бодрый голос из соседней комнаты.       Лейтенант появился перед ним, уже в своей чистой, хоть и отчаянно мятой, форме. В руке он держал большую чашку, из которой шёл пар.       — Простите, я не знал, можно ли мне пользоваться кухней, но то лекарство, что вы сделали утром, уже закончилось. Я заварил новый пакет. — Он приподнял чашку повыше и улыбнулся.       — Я вижу, вам лучше. — Джозеф сбросил ботинки у порога, повесил плащ в стенной шкаф и прошёл на кухню, стараясь не встречаться взглядом с мужчиной. — Вы, должно быть, не помните, из-за жара, но я сказал вам, что вы не только можете, но и должны воспользоваться кухней. В холодильнике есть еда.       — Правда? — Лейтенант прошёл на кухню следом и сел за стол, грея руки о дымящуюся чашку. — Я в самом деле этого не помню. Я проснулся только пару часов назад. А что там было?       — Соба и овощной салат.       — Я всё ещё могу съесть это?       — Кто бы вам запретил? — Джозеф взялся за ручку холодильника правой рукой, скривился и поменял руку, он достал и поставил на стол два пластиковых контейнера. — Сможете разогреть сами? Вот там микроволновка. Только приоткройте крышку. Я про собу, салат не нужно разогревать.       Лейтенант кивнул.       — Ваша рука?..       — Не ваше дело. — Сказал Джозеф несколько резче, чем планировал, и тут же почувствовал себя козлом, когда заметил, как с лица мужчины пропала улыбка. — Травма на работе. Ничего серьёзного.       «Ничего серьёзного. Мне хотя бы ничего не сломали, не порезали, не прижгли сигаретой. Я в полном порядке.» Хотелось кричать, но вместо этого Джозеф заварил себе чашку зелёного чая с имбирём, немного неловко манипулируя только левой. Он положил в нежно-зеленоватый напиток ложку тёмного мёда и стоял рядом, тяжело опираясь на столешницу одной рукой, смотрел как поднимается пар от воды.       — Вы плачете?       — Что?       Джозеф с недоумением выпрямился, он поднял руку, провёл по щеке и понял, что лейтенант прав. Он быстро утёр слёзы рукавом, но почему-то из глаз появились новые. Как будто он это не контролировал.       — Всё хорошо, — выдавил детектив сквозь зубы, балансируя на грани истерики и стараясь дышать глубоко. — Займитесь ужином, Пирс.       Лейтенант встал из-за стола. Он молча приблизился к Джозефу, взял за плечо и развернул к себе, позволяя уткнуться лицом в свою грудь. Его рука легла на вздрагивающие плечи детектива и крепко прижала. Джозеф упёрся ладонями, у него ослабели ноги, когда он представил, что Себастьян каким-то образом узнает об этом.       — Не трогайте, — он отчаянно дёрнулся из объятий, — Вы не понимаете, Пирс.       — Конечно, не понимаю, вы ведь ничего не объясняете, только плачете. — Он прижался губами к макушке детектива, не позволяя тому отстраниться. — Я отпущу вас, когда вы успокоитесь.       Запах свежевыстиранной одежды смешивался с тёплым запахом тела, Джозеф глубоко вдохнул и обнял лейтенанта обеими руками, вцепился в его куртку, прижался, как будто хотел слиться и разделить пополам боль, которой он был наполнен сейчас доверху. Он приготовился к тому, что ладонь лейтенанта переместится на его задницу или проскользнёт в штаны, что его потащат на диван или попытаются пригнуть его голову к чужому паху. Это была привычная плата, никто не обязан терпеть чужие истерики просто так. Но лейтенант продолжал просто стоять рядом, поглаживая его спину и зарывшись носом в его волосы на макушке. И от этого хотелось рыдать даже больше.