Не хочется думать об осени

      Джозеф забывался сном, как проваливался под воду, а потом также быстро и тревожно приходил в себя. Он видел тяжёлые сны, которые забывал, как только открывал глаза. Оставалось лишь странное гнетущее чувство, и сколько бы Джозеф ни лежал, уставившись в потолок и твердя себе, что всё хорошо, оно не проходило.       Пирс спокойно и размеренно дышал рядом, его сон казался глубоким и безмятежным. Хотелось подвинуться ближе и прижаться к боку, положить голову на плечо. Джозеф мог поспорить, что если бы он сделал так, Пирс, не просыпаясь, обвил бы его рукой и прижал к себе, его пальцы поглаживали бы детектива, пока сон лейтенанта снова не стал глубоким. Может быть, он даже повернул бы к нему горячее ото сна лицо и наощупь поцеловал, куда придётся — в нос или в скулу.       От лейтенанта исходило ощущение надёжности, как от хорошего оружия или от проверенной боевой техники. Чувствовал ли Джозеф что-то подобное рядом с Себастьяном? Нет. Себ был надёжен, как скала, которая нависает над тобой, защищая от бурь, но с которой в любой момент могут начать падать камни уже на твою собственную голову. Ода был уверен, что напарник встанет несокрушимой стеной между ним и любой опасностью этого мира, но только потому, что ему нужно эксклюзивное право на то, чтобы причинять Джозефу боль.       Это было хорошо, плохо? Мужчина уже и сам запутался. Всё, что он мог сказать наверняка, — это было мучительно.       Он повернулся на бок и подложил руку под голову, рассматривая лейтенанта. Это безумие. Всё, что происходит, просто безумие. Давно пора поговорить с ним начистоту: кто он, как попал в Кримсом и почему сбежал из больницы. Нельзя просто поселить его здесь как домашнее животное и забыть обо всём, хоть этого — Джозеф сжал руку в кулак, впиваясь ногтями в кожу до боли — и страшно хотелось. Дом мог наконец-то стать домом, возвращения домой — наполниться смыслом, а ночи — сексом, после которого не нужно ехать на такси. Ночи, и, может быть, ещё утра, и все выходные дни... Но, боже, нет, включи наконец голову.       Детектив отвернулся к стене, потом повернулся обратно, потом уткнулся лицом в подушку. Он метался по постели как в горячке. Включи голову, это не бездомное животное, а взрослый человек. Его пребывание здесь — акт его доброй воли, и если он желает оставаться — на то должны быть причины. Может, в какой-то мере — это ты. Может, ему нравятся азиаты. Может, он тоже запал на тебя ещё тогда, в больнице. Но это только часть правды. Ты не можешь не чувствовать, ты же детектив, мать твою. Здесь есть что-то ещё, и тебе повезёт, если это невинная потеря памяти или банальная шизофрения. А если однажды Себастьян узнает…       У Джозефа перехватило дыханье, как будто ладони напарника уже сомкнулись на его горле. Вот об этом лучше совсем не думать. Кастелланос никогда не должен узнать, Ода за целую вечность не сможет найти слов, чтобы объяснить ему. Даже если они ни разу не переспят.       — Вы не спите, — пальцы лейтенанта коснулись щеки Джозефа, и снова этот тон, как будто не знающий вопросительных интонаций.       — Ничего, зато вы спите за нас обоих.       — Если это из-за меня, я могу пойти на диван. Правда, мне и там будет вполне удобно, — Пирс зевнул и потёр глаза.       — Это из-за меня. А от себя я всё равно никуда не денусь, так что оставайтесь. Я скоро снова засну.       — Вам тревожно из-за чего-то, ложитесь рядом. Я не психолог, но могу вас обнять.       — Это будет чертовски странно, — Джозеф закусил губу, хотя сердце наполнилось радостью.       — Насколько странно? — голос Пирса был немного хриплым ото сна. — Так же странно, как привести домой незнакомца и позволить ему спать в своей постели?       Щёки детектива вспыхнули.       — Это стечение обстоятельств, — пробормотал он, злясь на то, как лейтенант в своей обычной манере ткнул пальцем в небо и попал. — У меня не было выбора, и вы не совсем незнакомец.       — По-моему, выбор есть всегда.       — О да, расскажите мне… — Джозеф сел на постели, раздражённо откидывая в сторону одеяло.       — Вы могли не приходить тогда к больнице. Разве у вас были там какие-то дела? — Пирс смотрел в потолок, его голос звучал негромко и ровно.       — Я просто шёл мимо.       — И остановились, чтобы полюбоваться зданием?       — Захотелось пройтись после работы. Я не искал вас, если вы об этом.       — А я об этом?       — Я понятия не имею, о чём вы. — Джозеф опустил ноги на пол и решительно поднялся с кровати, внутри росло раздражение.       — Куда вы? — лейтенант приподнял голову удивлённо.       — Выпью молока. Спите.       Джозеф аккуратно прикрыл за собой дверь в спальню. Он согрел немного молока в высоком бокале и расположился за столом. Кондиционер не работал, и детектив мёрз, но двигаться лишний раз было лень, как будто к каждой руке и ноге кто-то привязал по невидимой гире. Хотелось сидеть, чувствовать в ладони тепло согретого в микроволновке стекла, смотреть как блики от качающегося плафона медленно и вязко перетекают по стене. Уйти поглубже в себя.       Один билет до прошлого, где всё хорошо или кажется таким. Куда-нибудь в солнечный день, лет восемь назад. Где ветер качает кроны пирамидальных тополей перед участком, и яркие зайчики отражаются от начищенных стёкол патрульной машины. И небо такое высокое и пронзительно-голубое, что кажется нарисованным. И рубашка приятно нагревается на плечах, хлопок льнёт к коже, как ладони Себастьяна полчаса назад в туалетной кабинке льнули к его плечам, и шее, и подрагивающему от волнения животу. Только танец чужих губ и ладоней на его теле, сладкий трепет сердца под горлом. Никакой боли, никаких шрамов. Только горячий щекочущий шёпот прямо в ухо: «Джозеф, Джозеф, Джозеф…»       — Джозеф!       Детектив вздрогнул всем телом, возвращаясь в реальность, ладонь неловко толкнула бокал с нетронутым молоком. Ещё мгновение — и белые ручейки заструились бы по столу, но чужая рука подхватила стакан и поставила на место.       — Джозеф, идёмте спать. — Пирс выглядел потерянным и несчастным в свой помятой ото сна домашней одежде, растрёпанный, с розовым пятном от подушки на левой щеке.       Он не подколол правый рукав толстовки, должно быть, просто не нашёл булавок в ванной, и тот сейчас висел пустым, придавая образу лейтенанта изящную диспропорцию, что-то трогательное.       — Вы сидите и смотрите в стену. Вы сказали, что пойдёте выпить молока, и ничего не выпили. — Пирс нахмурился и поджал губы как ребёнок, которого обманули. — Если хотели оказаться подальше от меня, могли бы просто сказать.       Детектив молча смотрел на него. Тишина затягивалась.       — Возвращайтесь в постель, вам завтра на работу. Пожалуйста, прямо сейчас. Я только доведу вас до спальни и пойду на диван, честное слово. Ну же. — Лейтенант протянул руку, раскрытой ладонью вверх, и ладонь Джозефа как-то сама собой легла сверху.       Его пальцы сжали, побуждая подняться из-за стола, и потянули за собой, в теплую полутьму комнаты, где разворошённая постель ещё дышала ленью, спокойствием и сном.       — Ложитесь. — Пирс мягко, но настойчиво, подтолкнул Джозефа к кровати.       — На диване вам будет холодно, я не включал кондиционер на ночь. — Тот опустился на край и откинул одеяло.       — Я ночевал в палатке при минус пятнадцати. Я не хочу, чтобы вы опять метались всю ночь. Вам неуютно со мной, я вижу. Всё нормально. — Детектив заметил, как ладонь лейтенанта сжалась, так крепко, что ногти наверняка впились в кожу.       — Пирс…       — Я не буду вам мешать, обещаю. Просто дайте мне прийти в себя, и я перестану злоупотреблять вашим гостеприимством. Может, два-три дня. Неделю, если вы сможете вытерпеть меня так долго. Неделя спокойной жизни. Ваш кофе, ваша одежда, десерт… Вы обещали мне десерт на выходных. А потом забудем друг о друге, как будто мы никогда не встречались там, в больнице. И вы никогда не держали для меня стакан воды.       — Так вы помните? — Джозеф смотрел куда-то в сторону, на свою рабочую одежду на стуле в белом лунном свете, где бордовый галстук поверх сложенного жилета и брюк казался открытой раной.       — Меня учили запоминать детали. На войне это может спасти вам жизнь.       «Если про войну — это его психотический бред, то этот бред структурирован и подчиняется строгой логике, он никогда не путается, ему веришь», — детектив вздохнул. — «Или я верю ему, потому что я хочу ему верить».       — Ложитесь в постель, забудьте про диван. — Он подвинулся, освобождая место.       — Нет, Джозеф, всё хорошо, спите.       — Пирс.       — Хороших снов, — лейтенант двинулся к двери.       — Я выгоню вас утром к чёртовой матери, если вы сейчас же не ляжете в постель. — Джозеф сам не понял, откуда в его голосе взялись настолько стальные нотки.       Совершенно молча Пирс развернулся, сбросил домашнюю обувь и забрался под одеяло.       — Будут ещё приказы? — в голосе были и облегчение, и тревога, прятавшаяся за насмешкой.       — Да, один. Обнимите.       Джозеф повернулся на бок и положил руку поперёк груди лейтенанта, а тот обхватил его плечи, прижимая, может, даже немного сильнее, чем это было нужно.       «Что я делаю», — подумал детектив, утыкаясь носом в голубой флис толстовки где-то на плече мужчины. — «Впрочем, это же просто объятия, это ничего».       Тело лейтенанта было таким крепким, горячим, надёжным. Было странно лежать вот так, будто они знакомы сто лет. Перед тем, как провалиться в спокойный глубокий сон, Джозеф почувствовал, как его снова поцеловали, в щёку, едва касаясь губами, но, может, ему и показалось.