The Lost Ones

Когда я родился, ни фея-крестная, ни ангел-хранитель не озаботились меня навестить. Вместо них, словно порождение чьих-то глюков, ко мне явился розовый слон в балетной пачке и сразу же начал портить мне жизнь. Никакого другого логичного объяснения своему невезению я не нахожу. Этот розовый засранец что-то затаил против меня, потому что уникальная способность притягивать беды, которой он одарил меня при рождении, определила всю мою дальнейшую жизнь, словно приговор о пожизненном заключении без права досрочного освобождения. Всякий раз, когда мне казалось, что жизнь налаживается, скоро, очень скоро всё становилось еще хуже, чем прежде, и я в очередной раз вляпывался в грандиозное дерьмо. Единственное, что меня утешает, это надежда на то, что однажды моя несчастливая способность перекинется на того ублюдка и разрушит его жизнь, как он разрушил мою. Даже если меня не будет при этом, я собираюсь сполна насладиться его падением с вершины. Непременно. Но вернемся к моему злому гению с розовым хоботом. Он начал свою работу буквально с первых дней моей жизни, точнее, когда мне было два дня от роду — если верить врачам и медсестрам в больнице, куда меня принесли. Меня нашли в куче тряпья на баке с компостом в небольшом пригороде Мадрида. Мусорщик, который подобрал меня, решил, что кто-то опять поленился дойти до контейнера с ненужной одеждой, и у него случился сердечный приступ, когда кучка тряпья у него в руках вдруг зашевелилась и внутри оказалась вовсе не крыса. Мужик выронил меня, и я рассек себе голову — так писали в газетах. Пока его напарник пытался сделать бедолаге искусственное дыхание, меня поднял водитель мусоровоза и позвонил в 112. Я оказался в больнице с переохлаждением и шишкой на голове, а бедняга — в морге, так как курс подготовки местных мусорщиков до того дня не включал инструкций о том, как делать искусственное дыхание. Новость о моем «чудесном» спасении прозвучала в вечерних новостях, и обо мне какое-то время говорили (два дня? Может быть, три?). В прессе опубликовали мои фотографии (конечно, с размытым лицом). Если бы фото были хорошими, то, возможно, мной бы кто-то заинтересовался или объявилась бы моя настоящая мать, но рассказ о погибшем герое до усрачки напугал добрых самаритян и никто не выразил желания меня усыновить. Так что я и мой злой гений должны были отправиться в детприемник и ждать, пока информация обо мне не исчезнет с газетных страниц, а работники социальных служб не найдут каких-нибудь придурков, чтобы вручить меня им. Резонанс в таблоидах, видимо, напугал мою мать, а отца, думаю, у меня не было, потому что ни одна женщина не выбросила бы своего двухдневного ребенка в мусорный бак, если бы у нее была семья. Этому олуху Оливеру Твисту больше повезло, чем мне. У него по крайней мере имелся отец, который знал о нем, и старший брат, который украл его наследство. Хоть что-то. Три недели спустя больничному персоналу надоело возиться со мной (приемных родителей на горизонте не было видно, помните?), администрации захотелось так или иначе отделаться от меня. Предполагаю, что дети, отданные на усыновление, не приносят столько денег, сколько младенцы из «неблагополучной среды», или, может быть, детприемники были переполнены. Тем не менее, сестра двоюродного брата одной из нянечек работала у маркизов Пеньясека; она рассказала обо мне маркизе и предложила позаботиться о малыше, к большому неудовольствию ее мужа. Социальные работники, ювенальный судья и больничный персонал были счастливы избавиться от меня, поэтому меня без лишних разговоров отправили в Саламанку. Я совсем не помню маркизу, потому что уже через пять недель после моего приезда она упала с лестницы, сломала бедро, фиксирующие штифты занесли в организм инфекцию, и она умерла в возрасте сорока с небольшим, не пробыв моей матерью и двух месяцев. Вся ее семья считала меня причиной этого несчастья, хотя она сама оступилась на лестнице, а я тоже упал и сломал себе руку. Ее сестры, мои тети, с тех пор невзлюбили меня, и у них с моим приемным отцом были определенные проблемы из-за моего нежелательного присутствия и образа жизни, выбранного его старшим сыном. Надо ли говорить, что муж моей приемной матери, дон Родриго Альваро Нуньес Сернада-и-Эстрада, маркиз де Пеньясека, не смог вернуть меня под крыло государства, поскольку социальные службы Мадрида проводят довольно жесткую политику и не принимают детей назад. К счастью, у маркиза было пятеро детей, чтобы возиться со мной, и несколько запасных слуг, чтобы менять мне подгузники. Мои сестры не винили меня в своих несчастьях, и, должен признать, они были ко мне довольно добры. Для Марии Хесус (12 лет), Марии дель Пилар (10 лет) и Марии де Лойолы (9 лет) я стал чем-то вроде куклы в натуральную величину, и они обрадовались, что у них теперь есть малыш, с которым можно играть (и командовать им). Мария-Тереза (14 лет) была не в таком восторге от меня, как ее сестры, и держалась от меня на вежливом расстоянии, пока в двадцать не вышла замуж и не забыла обо мне. Проблемы возникли с наследником престола Альварито (7 лет) [1], потому что, если честно, я украл у него всеобщее внимание. Круглолицый малыш с сине-фиолетовыми глазами и светлыми, с рыжинкой, волосами всегда затмевает других. У вас нет шансов против него, пока он не превратится в подростка, но когда это произошло, Альварито уже учился в университете, и все ожидали, что он станет юристом, возьмет бразды правления королевством и найдет трех подходящих (богатых) мужей для своих старших сестер, в глазах дона Родриго уже превращающихся в старых дев, и богатую жену для себя (да, фамильный герб срочно нуждался в новой позолоте). Альварито никогда не любил меня, и это чувство было взаимным, потому что он всегда был до отвращения примерным. На его безупречной одежде никогда не появлялось ни пятнышка грязи, и он до последней запятой выучивал свои уроки. Впрочем, возможно, грязнулей я был по милости розового слона, потому что стоило мне залезть на дерево, как ветка каждый раз волшебным образом ломалась в самый неподходящий момент, а когда я надевал лучшее, меня обязательно сбивали с ног наши собаки. Я не искал грязь — она сама находила меня. Вы скажете, что я преувеличиваю — не бывает розовых слонов, приносящих несчастье. Судьба дается свыше, кармы не существует, и всё, что ты тут напридумывал, чушь. Но я точно знаю, что эта мистическая тварь реальна, реальнее некуда. Давайте лучше я расскажу вам о своем первом дне в четвертом классе. Меня отправили в ту же школу, где учились мои сестры и брат, но поскольку они были намного старше меня, никто из них не ходил в школу со мной. Я имею в виду, что они были недосягаемыми старшеклассниками, когда я только перешел в среднюю школу. Все знали, что меня усыновили, и поэтому окружающие не вполне представляли, какое место я должен занимать в социальной иерархии. Конечно, я был из хорошей семьи – да, носить такую фамилию все еще престижно, – но с другой стороны, я не был им родным по крови, и мне не светило получить много денег. Кроме того, я не мог похвастаться «настоящим испанским» именем: по словам моего приемного отца, со своими светлыми волосами и странными глазами я выглядел подозрительно «каталонистым» и поэтому мне дали имя Эрик. Думаю, отец подозревал, что я был даром любви бедного мигранта из Восточной Европы, но ему об этом даже думать не хотелось, поэтому он называл мою внешность «каталонской», а имя Эрик было «наиболее каталонским» из тех, что он смог придумать. В любом случае, сирота, усыновленный семьей, живущей за счет былой славы и без реальных средств, как магнит, притягивает богатеньких задир. Итак, первый день в четвертом классе: моя сестра, Мария Лойола, к тому времени закончила школу и больше не могла защищать меня от пинков и ударов, поэтому официальный буллер шестиклассник решил, что прикопаться ко мне — отличная идея. Собрав вокруг себя свои войска, он крикнул: «Эй ты, вали на помойку, откуда пришел!» — или что-то в этом духе, но слово «помойка» точно прозвучало, я в этом уверен. Потом он двинулся на меня так удачно (или то было божественное вмешательство благословенного розового слона), что наступил на шнурки собственных ботинок и рухнул лицом на бетонный пол. Он выбил себе передние зубы и сломал челюсть, поэтому в течение полугода был вынужден носить что-то вроде резиновых лент поверх оставшихся зубов, чтобы фиксировать челюсть, пока он восстанавливался после челюстно-лицевой операции. Это происшествие и неприятные инциденты во время стрельбы, которые случались всякий раз, когда я помогал в охоте на куропаток, которую у нас организовывают для туристов, создали мне прочную репутацию человека, приносящего несчастье. К примеру, кто захочет иметь со мной дело, если в моей компании их гарантированно ждет «дождь на равнинах Испании»[2]? Даже учителя держались от меня на расстоянии после того, как сеньора Альварес сломала лодыжку, когда снимала для меня книгу с полки, а сеньор Пенья получил сотрясение мозга из-за случайно прилетевшего мяча, когда записывал меня в футбольную команду. Уроки гольфа пришлось отменить, потому что никто не стал на них записываться, когда в списке кандидатов появилось мое имя. Я никогда ничего не выигрывал в школьной лотерее, а в настоящей и подавно. Никогда не получал отметок выше четверки или ниже тройки. Никаких призов (даже утешительных для проигравших, а этого трудно добиться в наше время, когда считается, что «каждый достоин приза») и никаких грамот. Мне не досталась даже роль дерева в школьном спектакле. Мне удалось миновать детство и сохранить любовь сестер, которые по какой-то странной причине не замечали клубящийся вокруг меня рой мелких несчастий и предпочитали объяснять все это случайным стечением обстоятельств. Лойола всегда защищала меня, даже когда один очень богатый представитель индустрии моды прострелил себе ногу из дробовика (а я стоял рядом с ним). Разумеется, после этого он и его семья перестали арендовать земли моего отца, чтобы устраивать избиение куропаток, хотя, надо сказать, они были настолько паршивыми стрелками, что нам приходилось выпускать для них многие сотни птиц, чтобы они пристрелили хотя бы по одной и не выглядели так жалко. Я сбился со счета, сколько раз с моими сестрами случались мелкие неприятности, когда они играли со мной (подвернутые ноги, вывихнутые запястья, испорченные платья, испачканные туфли, ожоги первой степени), но, несмотря ни на что, они смеялись над этим и продолжали меня любить. Наш отец не был в таком восторге от меня, как девочки, и, возможно, осознавал, что если его дочери сделаются из-за меня «порченым товаром», он никогда не сможет выдать их замуж. Или, что еще хуже, моя «особенность» может стать причиной смерти какого-нибудь туриста и окончательно уничтожить наш последний надежный источник дохода, потому что, давайте будем честными, сельское хозяйство в Саламанке это… Ну вы понимаете. Он весьма находчиво убедил меня присмотреться к семейной библиотеке (предварительно обезопасив камин) и сказал, что я могу делать там домашние задания и читать всё, что захочу. Об игровых приставках в нашем католическом семействе и речи не могло быть. Дело в том, что предыдущий маркиз де Пеньясека за всю жизнь собрал огромное количество книг, но наш отец так и не удосужился их прочесть, и ему не было совершенно никакого дела до «Метаморфоз» Овидия и злоключений Жюстины[3]. Полагаю, что дед никогда не был слишком религиозен. Отец же был скорее человеком действия, чем мысли, и я совершенно не виню его в том, что он заботился, как бы свести концы с концами, не слишком задумываясь, чем там занимается этот странный ребенок. Когда я почти уже оканчивал среднюю школу, случилось чудо и Лойола получила предложение руки и сердца от сына самого крупного производителя готовых бутербродов (и не только бутербродов). Парень был примерно ее возраста, вполне приличный, хотя его внешность слегка подкачала. Но пусть победа в конкурсе красоты ему и не грозила, но у него были деньги и он ей очень нравился. К тому времени отец уже выдал замуж Марию дель Пилар и Марию Хесус и был очень счастлив, что через год сможет выдать замуж свою младшую дочь. Но самый большой сюрприз преподнес нам двадцатипятилетний Альварито. Хотя отношения с представительницами прекрасного пола у него катастрофически не складывались, но он всё же как-то сумел уболтать дочь владельца строительной компании и, несмотря на то, что нашего отца ужасала мысль о том, что следующим маркизом де Пеньясека, возможно, станет внук горняка (ныне успешного предпринимателя), он сумел обуздать свои страхи и объявил о помолвке. Девушка оказалась вполне милой, хотя, на мой взгляд, слишком юной для замужества. Я имею в виду, что нам обоим было по семнадцать, и черта с два я бы стал вступать в брак в таком возрасте. Но она была беременна, а я нет, и это в корне меняло дело. Моим сестрам пришлось приложить немало усилий, чтобы уговорить отца смириться с желанием невесты увидеть «репортаж» со своей свадьбы в журнале Hello. Ее отец был довольно богат, а наш отец был одним из друзей короля в изгнании (да, незадолго до 1972 года [4]), так что журнал был только рад заполучить ее; из-за спешки нам пришлось довольствоваться осенней свадьбой, и низкий сезон увеличил ее шансы урвать одну-две страницы глянца. Мы предоставили место проведения и атмосферу избранности. Меня на всякий случай отстранили от подготовки: мы не хотели, чтобы бывший горняк попал в аварию до того, как отдаст свою дочь за Альварито, или чтобы репортер сломал ногу, или с карты камеры случайно бы стерлись все фотографии с торжества, или на лице невесты вскочил бы гигантский прыщ, или случилось бы что-нибудь из множества других вещей, способных испортить свадьбу. Но, должен сказать, пока все шло по плану и невеста не выглядела слишком беременной. Знатные приятели отца достаточно представительны, чтобы ослепить команду репортеров и удерживать их внимание на себе. Мои сестры мудро решили задвинуть новую «ветвь семейного древа» в тень, и тех это вполне устраивало — похоже, что несмотря на свое богатство, они не привыкли быть на виду. Мать невесты, весьма внушительная дама, показалась мне вполне приятной. Проблема заключалась в троюродных братьях, которые выглядели как… ладно, как типичные богатые детки из Instagram с их загаром посреди осени, сумками Louis Vuitton, нелепыми ботинками Hunter, кепками Burberry за ужином (да, хотя мы и живем в сельской местности, но не охотимся каждый вечер, чтобы добыть себе еду на стол) и солнцезащитными очками в девять часов вечера. При виде них моя семья содрогнулась, и нас ужаснула мысль, что им предстоит общаться с нашими родственниками. Моя тетя Клара, известная тем, что писала социальную колонку для старейшей газеты Испании, сделала бы из них отбивную. Никто не был защищен от ее змеиного языка, и пленных она не брала. Поэтому отец был счастлив, когда разразилась гроза и наша родня не смогла вовремя прибыть на репетицию праздничного ужина. Были только мы, жених Лойолы, родители невесты, ее бабушка и дедушка, две грудастые кузины и двоюродный брат-бодибилдер, который вызывал у меня неприятные ощущения. Я имею в виду, что парень пялился на меня с тех пор, как приехал, и к ужину мне уже страшно хотелось ему врезать (крайне маловероятно, что я выжил бы после этого). Ужин прошел благополучно, и к полуночи все были в своих постелях. Но все ли? Увы. Я же первый и покинул свою комнату, потому что за ужином мне кусок в горло не лез, и сейчас я был голоден и нервничал из-за свадьбы, мысленно прокручивая множество возможных катастроф, которые могли случиться на свадьбе Альварито. Такое яркое событие было слишком дерзким вызовом моему розовому слону. Не может быть, чтобы мне повезло два раза кряду и дело опять обошлось без катастроф. Дело в том, что шел мой последний год в школе, я сказал отцу, что хочу стать писателем, и он воспринял это довольно спокойно. — Ну, странно было бы ожидать, что ты будешь таким же успешным, как Альваро, — сказал он, когда я, воспользовавшись всеобщим счастливым ожиданием семейного торжества, сообщил ему о своих намерениях. Итак, я встал с постели и пошел на кухню, чтобы сделать себе бутерброд, и то, что я там увидел, в сто раз лучше отбивало аппетит, чем любая мотивирующая программа для похудания. Меня чуть не вырвало. Это же наш кухонный стол! Я же тут завтракаю! Кузен, фанат загара, и наш Альварито занимались этим самым. Абсолютно голые и полностью погруженные в свое занятие. Ну, если говорить точно, это кузен погружал кое-что в Альварито, а не наоборот, но, судя по всему, мой брат прекрасно знал, что делает. Просто порнофильм какой-то! — Бля! — вырвалось у меня, но эти животные не остановились, словно им было все равно. — Какая гадость! — крикнул я громче, и мой брат оттолкнул от себя своего дружка. — Затихни, понял! — злобно прошептал мне Альварито, а его приятель посмотрел на меня так, словно трахать жениха на кухонном столе — моем кухонном столе — самое обычное дело. — Как ты вообще можешь?! — вопросил я его; не знаю, почему, но мне было противно на них смотреть — Папа знает об этом? Альварито снова шикнул на меня и, утянув в другой конец кухни, оставил там приходить в себя, а сам пошел подбирать свою одежду. — Если ты хочешь знать как, могу показать, — сказал мне парень, и я повернулся, чтобы убить его, но обнаружил, что он до сих пор голый, и отвел глаза. Если человека поймали на месте преступления, разве не должен он быстро одеться и свалить? Эта сцена, безусловно, нанесла мне психологическую травму, и Альварито как юрист должен был что-то с этим сделать. — Заткнись, Рикардо, — небрежно сказал Альварито, застегивая рубашку, и спросил, что мне нужно. — Бутерброд, — пробормотал я, все еще не отойдя от шока. Кузен так и не начал одеваться. Альваро сделал бутерброд и сунул тарелку мне в руки. Но я не стал есть и поставил ее у раковины. — А она знает? Он же ее чертов двоюродный брат! — Успокойся и не устраивай шум! — яростно проговорил Альваро и встряхнул меня. — Ты что, гей? — спросил я и сразу почувствовал себя болваном. Конечно, он гей! Ему пихали это прямо в задницу! Амбал захихикал, и меня затошнило. — Твой брат даун что ли? — спросил он, и я сердито уставился на него, до сих пор неодетого. — Его уронили вниз головой, когда он был младенцем, и, скорее всего, его мать была пьяницей или наркоманкой. Алкогольный синдром плода, — сказал Альваро тем самодовольным тоном, который я просто ненавижу. — С такими-то глазами и его никто до сих пор не чпокнул? — спросил бог солнца, и на этот раз я не выдержал. Я ударил Альваро по лицу, а загорелый идиот заржал, то ли над этим, то ли из-за моей запоздалой реакции. Значит, я даун. В тот момент, когда я собирался убить этого качка, на лестнице послышались шаги отца, и мы все замерли. — Она знает, — сказал мне Альваро. — Молчи, если не хочешь всё испортить, в том числе и для своей сестры. — Что? — пробормотал я, в недоумении глядя на него. — Нам нужна эта свадьба, — шепнул он и рывком расстегнул пуговицы на моей пижаме. — Ты, грязное животное! — крикнул он и отскочил от меня. Не надо быть гением, чтобы сообразить, на какие мысли наводит вид полураздетого парня на семейной кухне в час ночи. А если добавить, что бог солнца резво прыгнул ко мне и обнял за талию, то вы поймете, кто стал козлом отпущения. Я. — Эрик! — мой отец не кричал. Он оцепенел, увидев меня в пижаме, босиком, в обнимку с голым амбалом. Я попытался оттолкнуть кузена, но он не сдвинулся ни на дюйм и поцеловал меня в шею, а мой брат-гей в ярости завопил, как заправская шлюха. Теперь понятно, почему у него не было постоянных подруг. Явно не из-за обета целомудрия. — Сеньор, немедленно покиньте мой дом, — холодно сказал отец богу солнца, схватил меня за руку и потащил из кухни в направлении моей любимой библиотеки. Он втолкнул меня внутрь и закрыл за нами дверь. — Когда моя покойная жена подобрала тебя, я должен был догадаться, что нечто подобное рано или поздно произойдет. Нам так и не удалось выяснить, кто твои родители. Вдобавок ты захотел стать писателем, как тот коммуняка… Впрочем неважно... — Это не то, что ты думаешь, — слабо возразил я. Несмотря на то, что я был совершенно невиновен в произошедшем, меня одолело смущение — до сих пор не знаю, почему. — Избавь меня от речей о терпимости и принятии. Я и так достаточно терпел твое оскорбительное присутствие в моем доме, так хотя бы не оскорбляй мой интеллект. Я хочу, чтобы завтра вечером ты покинул этот дом. Меньше всего нам нужен скандал, который лишит твою сестру надежды на респектабельную свадьбу. — Я ничего не сделал! — стал оправдываться я. — Не желаю тебя больше видеть. — Ты не можешь выгнать меня из дома! Я еще несовершеннолетний. — Предпочитаешь отправиться в специнтернат? Самое место для таких, как ты. Для меня ты умер. В понедельник первым делом я исключу тебя из завещания. Возвращайся в свою комнату и избавь нас всех от своего присутствия. Любой другой человек, окажись он на моем месте, стал бы доказывать свою невиновность, но Альварито был любимым сыночком у отца, и тот никогда бы не поверил мне. Ведь это меня поймали с поличным. Засранец будет всё отрицать, и поскольку он всегда был пай-мальчиком, поверят ему, а не мне. — Если у тебя осталась хотя бы капля самоуважения, вернись к себе, не устраивая сцен! — бросил отец, и я кивнул, понадеявшись, что, возможно, смогу поговорить с ним после свадьбы (или это сделает Лойола). Насколько же я был глуп… Мне так и не удалось заснуть, и утром я был похож на енота. Хотя все поднялись очень рано, поставщики еды, слуги и часть жителей деревни, которые обычно помогали нам во время охотничьего сезона, уже были в доме. Свадьба следующего маркиза де Пеньясека — событие, которое нельзя пропустить. Как обычно, все шарахались от меня, как чумы. Ну и пожалуйста, им же хуже. Несколько девушек примерно моего возраста хихикали и бегали вверх-вниз по лестницам; должно быть, подружки невесты. Мне было ужасно жаль ее, потому что ей грозит брак на троих, а то и больше. Я ни на секунду не поверил, что она знает о том, что ее будущий муж путается с кем-то из ее собственной семьи. Я был в полном раздрае: должен ли я ей всё рассказать? Я понимал, что должен. Но даже если бы она мне поверила, скандал мог расстроить свадьбу моей сестры, намеченную на весну. Ее будущий свекор, король бутербродов, ненавидел все, что шло вразрез с так называемыми «семейными ценностями». У его компании были проблемы, потому что они прекратили сотрудничать с El Corte Inglés из-за этой дурацкой рождественской рекламы с двумя отцами-геями. Честно говоря, я и не догадывался, что они геи, пока Лойола не просветила меня. Но как можно было сделать такой вывод, если мужчины в ролике всего лишь вместе читали каталог игрушек для детей? Я подумал, что они братья или кузены. Какое у людей грязное воображение... С другой стороны, получается, что я беру на себя вину за то, чего не делал. Большинство домашних катастроф можно было бы приписать мне, но только не эту. Но кто мне поверит после того, что видел мой отец или что сказал Альварито; потому что этот придурок уже проболтался сестрам, и они очень холодно держались со мной этим утром. Я феерически облажался и не знал, что делать. Я сидел в своей комнате до часу дня — начала церемонии. Когда я, наконец, спустился вниз, в доме царило столпотворение. Приехали какие-то шишки со стороны невесты и привезли с собой собственную службу безопасности, по сравнению с которой наша местная полиция выглядела уныло и непрофессионально. Найдя укромный уголок, я встал там, слишком нервничая, чтобы на что-нибудь решиться. Отец бросил взгляд в мою сторону, и, думаю, что даже его предки выглядели счастливее, когда в XIX веке потеряли свои земли в Перу, чем он сейчас. Нужно было поздороваться, но я просто не мог заставить себя сделать это. Альварито и моего отца окружали университетские друзья, коллеги и старые родственники; лживый ублюдок был свеж, как майская роза. Репортеры фотографировали гостей, их лучшим трофеем стала та зрелая дама, которая сначала вышла замуж за поп-певца, затем за министра, потом за графа и, наконец, нашла себе бойфренда с Нобелевской премией. На фоне такой биографии кого может заинтересовать будущий маркиз и его пацанистая невеста? Пробравшись внутрь часовни до того, как туда ввалилась основная масса народу, я сел с краю последней скамьи, в то время как мои сестры безуспешно пытались заставить воды расступиться и поддерживали порядок во Вселенной, которую даровал нам Бог. Пятая графиня Риера, похоже, была не в восторге от того, что застряла рядом с каким-то сальным мужиком, который, не извинившись, прижался к ней своим задом. Втайне я наслаждался тем, как все эти нувориши действуют на нервы старым воронам. Заметно было, что сейчас они больше, чем когда-либо, скучают по временам генерала Франко и в этот момент охотно бы купили спиритическую доску, украшенную двуглавым орлом. Элегантная Лойола выглядела слегка подавленной. Видимо, ей хотелось сбежать, но какая-то старая тетка преградила ей путь. Я сочувствовал сестре. Со мной родственники не проводят так много времени, и это счастье. Церемония началась, и я должен признать, что это было мило, хотя и очень долго. Мать невесты традиционно обронила слезу, а Альварито не забыл посмотреть на отца, чтобы спросить его разрешения на брак (он думает, что он принц Астурийский?[5]) Женские шляпы размера XXL закрывали мне обзор, и только поэтому меня не стошнило в тот момент. Фуршет и банкет прошли без особых осложнений; всё внимание было приковано к счастливой паре. Я был рад этому, потому что ко мне никто не придирался. В шесть официальная часть закончилась и начался «вечер» для «молодых» (до пятидесяти) с диско и алкоголем. Подружки невесты были просто счастливы и, конечно, визжали так, что у меня разболелась голова. Излишне говорить, что из-за нервов я ничего не ел на банкете. Большинство старых приятелей отца ушли после свадебного торта, и вечеринка действительно началась. Молодожены начинали танцы с традиционного вальса «Голубой Дунай» (по-моему, это такой устаревший обычай!) в большом салоне. Помню, Лойола спросила, почему папа так рассердился на меня (должно быть быть, она искала подтверждения тому, что уже слышала), но я не стал с ней говорить — не желал впутывать ее в наши с Альварито дела. Танцевать мне не хотелось, да и девушки не проявляли ко мне интереса, поэтому я решил удостоить своим вниманием бар, несмотря на то, что мне было семнадцать. Бармен понимал, когда кому-то действительно позарез требуется выпить, и был добрым человеком. «Отвертка» это настоящий бальзам для израненной души. В этот момент рядом со мной появился бог в солнцезащитных очках. — Извини, что так вышло. Но ты помиришься со своим стариком, — сказал он мне. Я сильно в этом сомневался. С отцом? С человеком, который охотно выкопал бы Лорку из могилы (если б знал, где она находится), чтобы снова застрелить его за то, что тот крутил шашни с каким-то графом, с которым связана наша семья? Шансы нулевые. Я ничего не ответил загорелому придурку. — Послушай, мне очень жаль. Я не знал, что он такой козел. Кто именно? Мой отец или мой брат? Поконкретнее, пожалуйста. Я уставился на идиота, и мне захотелось разбить стакан о его загорелое лицо. Каким-то чудом эволюции его мозги натужно заскрипели, и он наконец догадался, что я молчу, потому что злюсь на него. Он отвел глаза. Смущенно. — Твой отец отойдет, вот увидишь, — пробормотал придурок. — Нет! Он не отойдет! — сказал я немного громче, чем требовалось. Это была вина ди-джея, что я плохо слышал. Отец увидел нас вместе и сделался похож на комодского варана с несварением желудка. Нет, он явно не собирается прощать меня в ближайшее время. — Слушай, я хотел попросить тебя об одолжении, — сказал он, и я ахнул от его наглости. — Я ничего не скажу, — пробормотал я. — Нет, я не об этом. Я знаю, что ты не скажешь. Это кое-что другое. Я посмотрел на него взглядом Медузы Горгоны, и на секунду мне показалось, что этот самоуверенный ублюдок испытывает неловкость. — Видишь вон того мужика? — спросил он меня и показал пальцем, чтобы все могли его видеть и помочь ему нарисовать карту на случай, если до меня так и не дойдет, кого он имеет в виду. Я увидел только темную, гигантских размеров спину и светловолосую голову. Великан был окружен дамами, ловившими каждое его слово. — Это Ларс Берггрен. Очень богатый человек, — сказал кузен. — У него хорошие связи на Ближнем Востоке, и мы хотим… ну понимаешь, тоже поучаствовать там в чем-нибудь. — Он прочистил горло. — Этот чувак стоит миллиарды, и мой отец пригласил его сюда. Он охотится где-то поблизости, в отпуске. Я сидел с ним за одним столом. Он любит подержанные книги. Твой брат сказал, что ты тоже. Я подумал, что великану нравятся редкие и старинные книги, а не подержанные бестселлеры стоимостью один евро. Эта деревенщина наверняка не читает ничего, кроме своего WhatsApp. — Мы должны ему угодить, — продолжал он. — Это огромные деньги. — Он хочет экскурсию по библиотеке? — наверное, такое случится впервые за… сорок лет. — У нас есть несколько очень хороших ранних экземпляров. Поговори с моим отцом — он наверняка захочет оказать услугу своим новым родственникам. — Он хочет, чтобы это был ты. И тебе польза — ты уже облажался, а если осчастливишь такого чувака, как он, мой дядя и мой отец будут очень тобой довольны. Прямо и честно, без обиняков. Молодец какой! — Прошу прощения? — сказал я, потому что хотел удостоверится, прежде чем мои водка и апельсиновый сок окажутся у него на лице. — Он несколько раз спрашивал меня во время фуршета о «мальчике с необычным цветом глаз». Я заметил, что он постоянно пялился на тебя за обедом. Если бы я не был с Альваро, я бы тоже подкатил к тебе. О, какая честь, что ты меня заметил и считаешь достойным внимания! Я несказанно польщен, мой принц! Просто жду не дождусь, когда ты подкатишь ко мне! — Черта с два я стану это делать! — крикнул я, и несколько человек посмотрели на меня. Даже диджей. Парень, оказывается, не настолько глух, как я думал. — Если хочешь заработать, заплати своим шлюхам! Или лучше попроси моего брата трахнуть этого твоего богатого мудака! Вышеупомянутый богатый мудак тоже обернулся, чтобы посмотреть на меня, но, думаю, он вряд ли понимал испанский. А может быть, и понимал, потому что в то время, как все смотрели на меня в ужасе, шоке, крайнем удивлении и с ненавистью (последнее исходило от Альварито и моего отца), он ухмылялся, словно увиденное и услышанное его крайне забавляло. У меня внутри закипело бешенство: мудак великолепно выглядел, был богат, окружен красивыми женщинами и даже имел прихвостней, которые готовы были по первому требованию обеспечить ему кого-нибудь на ночь, и он еще и ухмылялся, пока я стремительно шел ко дну?! Этот мужик был полным ублюдком; его ублюдочность выходила даже за рамки социально приемлемой для миллионера нормы сволочизма! — Трахайся с ним сам, если он тебе так нужен! — заорал я на идиота в солнцезащитных очках. — Вы с моим братом вчера вечером устроили настоящее шоу! Похоже, Альварито был на грани обморока — то ли потому, что я намекнул (ну, не намекнул), что он гей, или потому, что я назвал его братом. Отец, не тратя время на слова, взял меня за руку и вытащил из комнаты, сказав что-то насчет того, что я пьян. Нет, я не был пьян. Я был в ярости, и меня трясло от возмущения. — Убирайся из моего дома! — крикнул мне отец, когда мы оказались на кухне. — Ты не можешь меня выгнать! Я еще несовершеннолетний. — Я могу отправить тебя под опеку государства! — Не можешь! Они не примут меня обратно. Ты застрял со мной точно так же, как я застрял с тобой! — У тебя есть час, чтобы покинуть мой дом, или я вызову полицию и скажу, что ты украл у нас деньги, — стал он мне угрожать. — Чтобы я мог их украсть, для начала они должны у тебя быть! Он размахнулся и влепил мне пощечину. Я дернулся и ударился головой о стену, которая вынырнула откуда-то в самый неподходящий момент словно для того, чтобы окончательно испортить мне день. Из-за крови, текущей из ранки над бровью, для меня теперь все выглядело красным. Я толкнул его, он пошатнулся, но устоял на ногах. — Я ничего не делал, и ты это знаешь, — я говорил спокойно, но всё громче и громче. — Не жалуйся, когда твой наследник появится на гей-параде! А знаешь что? Вы все меня достали! Отъебитесь от меня! Согласен, это была не самая искусная речь, но она достигла своей цели. Не всем дано быть Уинстонами Черчиллями. — Возвращайся в сточную канаву, где тебе самое место, — сказал отец, и я, толкнув его, бросился прочь, к черному выходу. Хотелось как можно скорее убраться из этого дома, а говорить ему я больше ничего не стал — слишком больно. Лойола нагнала меня на машине примерно в миле от дома. Она чуть не плакала и хотела знать, что, черт возьми, произошло. Если я извинюсь перед папой, он все забудет, сказала она. Я должен сесть в машину и вернуться домой. — Папа? Я даже не знаю, кто он такой, — холодно сказал я ей. — Как и мать, вот в чем проблема. — Эрик, не поступай так с собой. Скажи, что ты был пьян, — умоляла Лойола, и я ей сочувствовал, но моя ярость была слишком велика, чтобы исчезнуть после одного покаянного разговора с отцом. — Я никогда в жизни не был так трезв, как сейчас. Должно быть, раньше я был не в себе, раз терпел все это семейное дерьмо. — Не валяй дурака, возвращайся домой. Он не это имел в виду. — Можешь отвезти меня на железнодорожный вокзал? — спросил я. — Ты что, ненормальный? — закричала она. — Не упрямься! — Это не упрямство. Просто я сыт по горло всем этим дерьмом. Или ты отвезешь меня, или я пойду пешком. — У тебя же с собой нет ни денег, ни вещей! — Мне от него ничего не нужно. — Ты ведешь себя как осёл. Поехали домой. Я пошел прочь от машины; Лойола поехала за мной. Мне было жаль ее и не хотелось причинять ей боль, но я не собирался возвращаться. Куда? К моему брату-шлюхе, женившемуся на девушке, которую он ни во что не ставит? К отцу, которого интересует лишь добывание денег где только можно, только бы сохранить рассыпающийся на части замок? К моим новым родственникам, с их планами на то, как можно использовать мою задницу? — Ладно! — крикнула она. — Я отвезу тебя к какому-нибудь твоему другу. Переночуй сегодня у него, а завтра поговорим. Я согласился и попросил ее подбросить меня к Тобиасу. Он был нормальным парнем, и его мать никогда особо не интересовалась, чем мы с ним занимаемся. Лойола высадила меня у его дома; она выглядела очень обеспокоенной, но ей надо было вернуться на вечеринку и спасти всё, что еще можно спасти. Поскольку я сбежал из дома в костюме, Тобиас отдал мне кое-что из своей старой одежды (он крупнее меня) и деньги, которые накопил. Он был твердо убежден, что мой отец — сволочь. Тобиас записал мне адрес своих мадридских друзей и сказал, что я могу остановиться у них на неделю-другую и что их не особо волнует, кто у них живет. — Им все равно, гей ты или нет. — Отлично, мой друг тоже верит в это дерьмо! — Они самовольно заняли квартиру, конфискованную банком, но это ерунда. Я как-то раз заходил туда. Главное, чтобы тебе там хватило места. *** Беда в том, что поздно вечером в субботу автобусы не ходят. Да и зачем? Если кто-то хочет уехать в Мадрид[6], он сядет на более ранний автобус. Простой здравый смысл. Так что я сидел на пустынной автобусной станции в ожидании следующего автобуса, который должен был отходить в восемь часов утра. К Тобиасу я возвращаться не хотел, а тем более домой. Сестры отругали бы меня, спрятали бы на ночь, а утром с несчастным видом стали бы уговаривать отца, чтобы он великодушно простил (помиловал) меня. Я все еще не мог понять, что на меня нашло, почему я так сорвался. Они все, конечно, это заслужили, но в обычных обстоятельствах я бы сказал: «Прости, отец, я не хотел», он бы фыркнул и вернулся к более насущным заботам, чем сирота, которого он вынужден терпеть из-за сердоболия своей покойной жены. На автобусной остановке было пусто и холодно; идея ночевать на улице меня совсем не привлекала, но другого выхода я не видел. В общем, полная жопа. Напротив меня остановилась видавшая виды машина; за рулем сидел старик. Похоже, что время и машины, и ее хозяина подходило к концу. — Эрик! Это ты? — спросил старик через открытое окно, и я буркнул: «Да». — Я Эусебио де ла Серна-и-Сантамария. Троюродный брат твоего отца… или что-то в этом роде — точно не помню. Твои сестры очень беспокоятся о тебе. — Я знаю кто вы. — Просто отлично: мои многомудрые сестры призвали на помощь прадеда. Который был геем и после моего «каминаута», видимо, воспылал ко мне. — Не заинтересован, — пробормотал я, потому что в такой час дедуля уже должен быть в постели. Ему же за восемьдесят, а может быть, и за девяносто! К этому времени мои сестры, должно быть, были убеждены, что я самый геистый гей и буду гореть в аду, но христианская мораль не позволила им бросить меня на произвол судьбы. Поэтому они сделали все, что могли — позвонили в ближайшую известную им ЛГТБ-группу! Старик заглушил двигатель и сел рядом со мной. — Мне шестнадцать, — предупредил я его. — Нет, не шестнадцать, — сказал он спокойно. — Тебе семнадцать, а мне семьдесят два. Меня это рассмешило, и он продолжил: — Я знаю, что ты, в отличие от твоего брата, не гей, — сказал он, и я уставился на него, как идиот. — Или, по крайней мере, у тебя еще нет парня. Что у вас там стряслось? — Альваро и его бойфренд — настоящие сволочи, — искренне ответил я, потому что, кажется, этот Эусебио был не таким уж плохим человеком. Предав его остракизму, родственники вспоминали о нем только по серьезным поводам. Те фотографии на страницах “Cambio 16”[7]с ним и министром, с которым он трахался во время Перехода[8]были делом далекого прошлого. Его прозвали Красным герцогом, потому что он соблазнил того придурка из правой партии и слил инфу в прессу только для того, чтобы скомпрометировать одного из самых многообещающих прихвостней Франко. Никто во всей Испании не совершал столь феерического каминаута. Он едва не стал причиной падения правительства, и, думаю, у будущего президента Суареса[9] чуть не случился инсульт после эскапады Эусебио. Но красный или нет, герцог за вашим столом повышает уровень любого светского мероприятия. — Отцу известно, что мои сестры просили вас сюда приехать? — О Боже, конечно, нет! Ты хочешь убить его? — усмехнулся Эусебио. — Девочки сами были в шоке от того, что позвонили мне, — признался он, и мы погрузились в дружелюбное молчание. — То, что ты сделал, очень смело и очень глупо, — наконец сказал он. — Для полного блеска тебе не помешало бы быть чуточку деликатнее. — Это не вашу задницу предложили какому-то шведу, не спрося у вас, — буркнул я. — А, да, этому, как ты его назвал, «богатому мудаку»... Хороший выбор, если он швед. Большинство из них неплохо выглядят. Он снова заставил меня улыбнуться. — Что ты собираешься делать? — спросил Эусебио. — Здесь остаться ты не можешь, потому что сегодня ночью будет ниже нуля. — Собираюсь ждать автобус на Мадрид, — вариантов у меня было немного. — Почему бы тебе не поехать со мной в Саламанку и не переночевать у меня? Это меньшее, что я могу сделать как твой троюродный дядя. — На самом-то деле я вам не родственник, — заметил я. — Вот почему у тебя, в отличие от остальной семьи, есть мозги и смелость. Каким занимательным типом будет будущий маркиз! — Он просто идет по стопам отца, — усмехнулся я и собрал свои вещи под его доброжелательным взглядом. — Не забудь завтра позвонить своим сестрам. Примечания переводчика [1] Альварито — уменьшительно-ласкательная форма от “Альваро», вроде “Сереженька” или “Андрюшенька». [2] В оригинале искаженная скороговорка из мюзикла “Моя прекрасная леди»: The rain in Spain stays mainly in the plain. [3] Маркиз де Сад, «Жюстина, или несчастья добродетели». [4] 22 июля 1969 года диктатор Франко назначил наследником испанского престола 31-летнего Хуана Карлоса (отца нынешнего короля Испании), который должен был занять престол не сразу, а лишь после кончины Франко, что и случилось 22 ноября 1975 года. В 1972 году Хуан Карлос участвовал в Олимпийских Играх в Мюнхене в качестве спортсмена (парусный спорт). [5] Принц Астурийский — официальный титул наследника испанского престола. [6] От Саламанки до Мадрида на автобусе ехать два с половиной часа. [7] “Cambio 16“ — испанский еженедельник, пионер журналистских расследований, издается с 1971 г по настоящее время. “Cambio» = “перемена”, “изменение”, 16 — число основателей. https://www.cambio16.com/ [8] Переход Испании к демократии (исп. Transición Española) — период в истории Испании(1975-1978 гг), когда страна переходила от диктатуры Франсиско Франко к парламентской демократии в форме конституционной монархии (Вики). [9] Адо́льфо Суа́рес Гонса́лес (1932-2014)— испанский государственный деятель. Первый председатель правительства Испании с 3 июля 1976 года по 29 января 1981 года. В 2007 году телеканал Antena 3 в рамках проекта «Самый знаменитый испанец» провёл опрос, по итогам которого Суарес занял пятое место среди выдающихся персон за всю историю страны, а среди избираемых правителей Испании — первое место (Вики).