The Lost Ones

Я так и не позвонил своим сестрам. Всё собирался, но просто не смог себя заставить. Прошла неделя, вторая. Месяц, сезон, а я так и не решился. Ближе к Рождеству я записался в старший класс школы рядом с книжным магазином Эусебио, но он на это ничего не сказал. Он вообще ни разу меня не попрекнул, хотя его финансовое положение было куда хуже нашего, я бы сказал, почти катастрофическим. Может быть, именно поэтому я и остался у него. Он был славным, уживчивым стариком, хотя в юности бунтовал и тусовался с Альмодоваром, Макнамарой и Аляской[1]; он никогда меня ни о чем не спрашивал и не осуждал, как другие. Мне было его жалко. Годы не пощадили Эусебио. Бо́льшая часть его денег исчезла в результате «череды неудачных решений»; ушли друзья. Нелегко стариться в таком окружении, где возраст — твой злейший враг. Семья ненавидела его и поджидала, когда он умрет и оставит им последнее имевшееся у него здание, которое располагалось прямо за Каса-де-лас-Кончас[2]. Чтобы содержать дворец, в его распоряжении была лишь мизерная государственная пенсия и книжный магазин. Он мог бы превратить его в отель или хостел, но эта идея внушала ему отвращение. Поскольку продажа антикварных книг не такое уж прибыльное дело, как принято думать, я устроился на неполный рабочий день в сеть пиццерий (немного приврав насчет своего возраста, но им было все равно) и каждый вечер доставлял пиццу студентам университета. В «Эразмусе»[3] их так загружают учебой, что они даже не удосуживаются готовить себе еду, и благослови их бог за то, что они ленятся оторвать свою задницу от стула и дойти до пиццерии. Я зарабатывал немного, но вместе с моими чаевыми у нас выходило достаточно, чтобы платить за еду и лекарства Эусебио. Все, что зарабатывал он, шло на уплату налогов на недвижимость и ее содержание. От былой пышности дворца мало что осталось — картины, скульптуры и мебель были давно уже проданы. Мы использовали только подвал и первый этаж. Второй и третий этажи представляли собой ряд полупустых комнат, неотапливаемых зимой и раскаленных летом. Я подметал там каждые две недели, и нам ничего другого не оставалось, как держать их закрытыми. Он скоро ввел меня в курс всех дел в магазине и был рад, что «из всех тупиц с факультета испанской филологии ты единственный, кто действительно что-то смыслит в литературе». Книжный магазин Эусебио располагался в подвальном этаже, и входом в него служила бывшая дверь для прислуги. Подозреваю, что большинство книг, которые мы продавали, были из его собственной коллекции. Несмотря на то, что неподалеку от магазина находились факультеты психологии, литературы, перевода и международных отношений, интереса к старинным книгам никто не проявлял. Симпатичные студентки предпочитали фотокопии, PDF-файлы и справочники, и, честно говоря, что бы они стали делать с первым изданием «Старик и море»? Туристы спрашивали футболки с эмблемой Саламанского университета, а не прижизненные издания Унамуно[4]. Я уговорил Эусебио открыть виртуальный магазин на eBay и Amazon, и продажи немного увеличились. Пришло первое лето, и я окончил школу. Я успешно сдал вступительные экзамены в университет, но плата в 4000 евро в год была непосильной для моих финансов, поэтому я забил на него. В конце концов, писатели учатся, читая и сочиняя, кроме того, всегда можно проскользнуть на лекции — никто ведь не пересчитывает студентов, верно? Эусебио расстроился из-за этого и пытался уговорить меня продать что-нибудь из его имущества и заплатить за обучение, но я не хотел так делать. Кроме того, мне физически не хватало бы времени ходить на лекции. У меня была пицца, которую требовалось доставлять, и магазин, о котором я должен был заботиться по утрам, хотя бы вытирать там пыль, потому что никто не станет спускаться по лестнице просто чтобы проверить, что там внизу. Я сказал Эусебио, что не уверен, что именно хочу изучать, и мне нужно время, чтобы «найти себя». Наступила зима, и его здоровье стало стремительно ухудшаться. В семьдесят три он выглядел на восемьдесят. Подагра убивала его, и мне становилось страшно, когда приходилось оставлять его одного по вечерам, чтобы разносить пиццу или подрабатывать официантом на свадебных банкетах в отеле напротив монастыря. Даже сейчас я думаю, что время, прожитое с Эусебио, было самым счастливым периодом моей жизни. Я мог делать всё, что хотел; ученики в школе были обычными людьми, никто не презирал меня за то, что я одевался не по последнему писку моды, никого не интересовало, как меня зовут и откуда я родом. Я для них был племянником хозяина книжного магазина. На работе ребята занимались своими делами, и никого не волновало, кто я такой, покуда пицца прибывала к клиенту теплой. Книги были в полном моем распоряжении, я читал всё, что хотел, и как здорово было упаковывать их, чтобы отправить какому-нибудь далекому читателю… От своей семьи я не получал никаких известий, и это было даже хорошо, потому что они наверняка считали, что раз я живу со «старым извращенцем», то я и сам такой же; кто знает, вдруг я планирую изнасиловать своих племянников, когда они появятся на свет. Никто не заставлял меня субботним утром садиться на автобус, чтобы посетить митинг против абортов, или каждое воскресенье ходить в церковь. Честно говоря, мне порядком надоели мои родственнички-ханжи. «Секс это плохо, но у меня семеро детей». Так откуда они у вас взялись? Вы их заказали с доставкой из Парижа? У меня появились друзья, и благодаря им я легче пережил то, что Лойола не пригласила меня на свою свадьбу. С другой стороны, разве могла она меня пригласить? Ведь теперь я «официально» считался извращенцем. Можно подумать, я как минимум участвовал в оргиях! Ну и ладно. Работал со мной один парень немного старше меня, Абдулла. Он пересек Пролив (Гибралтарский. — Прим. пер.) из Марокко и поселился у тети в Саламанке. Отличный парень, никогда не унывал и умел находить преимущества в любой ситуации. Он отбыл срок в нескольких центрах заключения несовершеннолетних за незаконный оборот небольшой партии гашиша и теперь изо всех сил старался стать образцовым гражданином, чтобы больше не злить испанские власти, которые могли депортировать его обратно в Марокко. Он работал в пиццерии и, как и я, был вынужден терпеть националистические закидоны нашего придурка-босса. В отличие от меня, Абдулла был опытен и хитер. Я не мог понять, что он делает в нашей пиццерии — работая в супермаркете или на стройке, он получал бы больше, чем у нас. Он твердо знал, что не хочет возвращаться в тюрьму, а значит, должен быть чист. Ему в спину дышал инспектор по УДО, поэтому вместо того, чтобы пойти на черный рынок труда, где он мог бы заработать гораздо больше, он устроился на работу официально, чтобы платить налоги. Легальная работа для бывших зэков (даже осужденных за незначительные дела, вроде марихуаны или гашиша) крайне низко оплачивается, но Абдулла никогда не жаловался. Мы подружились; он любил отпускать шутки о книжном магазине. Подозреваю, что он втайне от меня поделился с Эусебио парой косяков, просто чтобы заглушить боль, причиняемую подагрой. Я не собирался об этом спрашивать. Он постоянно встречался с девушками, и мне было любопытно, как это он ухитряется. Мне-то по этой части не везло, думаю, что по вине розового слона. Или, может быть, дело было в том, что я не мог позволить себе заплатить за кока-колу или сводить девушку в кино. С деньгами у меня всегда было туго. Кто сказал, что любовь бесплатна? А мне бы хотелось, чтобы у меня кто-нибудь был — наверное, приятно, когда тебя любит девушка. Но со всеми своими заботами я не мог позволить себе влюбиться. Каждый вечер я едва добредал до постели и падал замертво. В январе ударили морозы, и Эусебио стало хуже. Ужасный холодный ветер, проносящийся по улицам и просачивающийся в каждую щель, сделал его последние дни невыносимыми. Я старался ухаживать за ним, но когда к его болезням прибавилась еще и пневмония, ему стало так плохо, что мне пришлось отвезти его в больницу. Никто, кроме меня, не навещал его там. Две недели спустя он скончался, и тут же объявилась его родная сестра. Когда она начала оскорблять меня во время поминальной службы, я был более чем готов уйти жить к Абдулле (он предложил мне диван, на котором я мог спать так долго, как мне потребуется). Честно говоря, я не ожидал, что она станет ругаться со мной прямо над гробом своего брата. Могла бы подождать недельку… В тот момент, когда я уже выходил с кладбища, какой-то пожилой человек поймал меня за руку и заявил, что ему нужно срочно со мной поговорить. Он сунул мне свою визитку и сказал, что хотел бы увидеться завтра и как можно раньше. Эусебио оставил мне всё, что имел, но это стало лишь началом моих проблем. Примечания переводчика [1] Альмодовар, Макнамара, Аляска были яркими представителями La Movida Madrileña («Мадридская сцена») — контркультурного движения времен перехода Испании к демократии после смерти диктатора Франсиско Франко в 1975 году (Вики). Фабио де Мигель (также известный как Фанни Макнамара и Фабио Макнамара; родился в 1957 г.) — испанский художник, певец, актер, композитор, сотрудничал с Педро Альмодоваром. Мария Ольвидо Гара Хова (родилась в 1963 г.), более известная как Аляска, — испано-мексиканская певица, ди-джей и телеведущая, известная в Испании и латиноамериканской Америке. Сыграла в первом полнометражном фильме Педро Альмодовара «Пепи, Люси, Бом и другие девушки». [2] Каса-де-лас-Кончас = «дом с ракушками». Одна из достопримечательностей Саламанки, средневековое здание с известняковыми ракушками на фасаде в исторической части города. Ракушка — эмблема Ордена Сантьяго, религиозного и военного ордена, основанного в XII веке в Испании (Вики). [3] «Эразмус» — некоммерческая программа Европейского союза по обмену студентами и преподавателями между университетами стран членов Евросоюза и других европейских стран. Названа в честь голландского философа Эразма Роттердамского. [4] Мигель де Унамуно-и-Хуго (1864—1936) — испанский философ, писатель, общественный деятель, преподавал в университете Саламанки (основан в XIII веке).