The Lost Ones

Спорить с Ларсом бесполезно. Он просто не замечает тебя и продолжает заниматься тем, что считает важным, например, бизнесом. Утром я сказал ему, что не имею намерения ехать в Мадрид, что я возвращаюсь в Саламанку, что у меня несколько (ладно, два) просроченных заказов и что он мог бы… — Замолкни. Да, дамы и господа, это был его вклад в искусство полемики, и он внес его прямо на глазах у своих людей. Те побледнели, но у них хватило такта промолчать и не проявлять интереса к нашей «беседе». «Замолкни»? Это уже перебор. Я стоял и молча ждал, пока ребята уйдут, что они и сделали. Ларс продолжал что-то читать, на столе перед ним стояли остатки завтрака. — У меня дома есть дела, и наше соглашение касалось Касереса. Я хочу его отменить. — Наше соглашение действует до воскресенья. — Что, подашь на меня в суд? Мы же с тобой вообще не ладим. Что касается меня — я видеть тебя не могу! И ты хочешь, чтобы я ехал с тобой в Мадрид? Я лучше всю оставшуюся жизнь буду продавать с Абдуллой план, чем стану твоей сучкой. Когда Ларс ударил кулаком по столу, до меня дошло, как сильно я облажался. Не знаю, что именно его взбесило, но я сразу понял, что упоминать Абдуллу в его присутствии было не очень умно. Он схватил меня за левое запястье и вывернул его так грубо, что я взвыл. Думаете, он на этом остановился? Нет, он наотмашь ударил меня по лицу левой рукой, и это оказалось так же больно, как последовавший за этим удар правой. Я рухнул на пол, стукнувшись головой о ножку буфета. У меня искры из глаз посыпались, но, к счастью, крови не было. Когда я попытался сесть, опершись на руку, то почувствовал резкую боль в запястье. Голова так кружилась, что пришлось сдаться после первой попытки. — Уезжаем через десять минут, — бросил он мне и вышел из комнаты. Кажется, Нильс помог мне встать на ноги и рванул за своим боссом, а Свен приложил к голове пакет со льдом. Полутаща, он вывел меня на улицу к машине и бесцеремонно свалил на заднее сиденье. Когда мы выехали из города, я закрыл глаза, поэтому почти ничего не помню об остальной части поездки. Я очнулся от шума лопастей пропеллера: машина остановилась на маленьком аэродроме в какой-то глуши. Свен помог мне забраться внутрь этой ужасной штуки и спросил, боюсь ли я высоты, но я не успел ответить, потому что рядом сел Ларс и Свена как ветром сдуло. Вертолет поднялся в воздух, и на меня накатила такая тошнота, что я чуть не вырубился. Я закрыл глаза, опустил голову, и в моем поле зрения оказались ботинки Ларса. Было бы неплохо, если бы меня вырвало прямо на его дорогие кожаные туфли ручной работы, но такую роскошь я не мог себе позволить. Голова адски болела — хуже, чем после двух «Ред Буллов» и трех-четырех стопариков водки, которые я как-то раз выпил практически один за другим. Ларс снял с моей головы пакет со льдом, и я снова взвыл. — Там он тебе не нужен, — сказал он и обмотал пакетом мое запястье. Он посветил мне в глаза, и я зажмурился, потому что свет был слишком ярким. — У тебя шок, — небрежно заметил он. — Врач посмотрит. Не вовремя он решил продемонстрировать знаменитое шведское самообладание. Если бы мое проклятое запястье не так болело, я бы высказал ему все, что думаю, прямо там, в присутствии пилота и Нильса Хольгерссона, и к черту последствия. Я не знаю, как долго мы летели, но думаю, около часа. Я впервые оказался в вертолете, и мне совершенно не понравилось. Люди говорят, что смотреть вниз с высоты птичьего полета — это чудесно, но я не согласен. От двух или трех взглядов на пейзаж, которые я бросил поверх плеча Ларса, меня еще больше затошнило. Так что я закрыл глаза и погрузился в полусонное состояние. Мы приземлились перед ангаром, и я растерялся. Это Мадрид? — «Cuatro Vientos», — лаконично пояснил Ларс. — Поторопись, нам нужно пересесть в машину. Пришлось идти, потому что он потащил меня за руку (у него хватило совести взять меня за здоровую руку). На этот чудовищный черный гроб с колесами стоило посмотреть. Ладно, мы провинциалы, но даже сейчас каждый раз, когда вижу одну из его машин, я испытываю желание опрокинуть большой стакан фраппучино на кремовые кожаные сиденья. — Это не Мадрид, — запротестовал я, как только мы вылезли из машины. Пусть у меня кружится голова и болит рука, но я не идиот. Ну, во всяком случае, не полный идиот. — Частные самолеты взлетают отсюда, а не из Барахаса. — Чтобы добраться до Мадрида, самолет не нужен. — Ладно, можешь преодолеть Ла-Манш вплавь. Он затолкал меня в машину, и мне пришлось быстро отодвинуться, иначе он сел бы прямо на меня (не то чтобы он был против). Я скривился от боли, воспользовавшись левой рукой как рычагом, и с ужасом обнаружил, что запястье распухло, став чуть ли не втрое больше. — Не пользуйся левой рукой, пока ее не осмотрит врач. Хан ждет нас в самолете. Он решит проблему. — Решит проблему? — переспросил я, когда машина отъехала. — Это растяжение. Его легко исправить. — Как насчет извинений? — поинтересовался я, когда он открыл свой iPad. — Я готов их выслушать, когда тебе станет лучше, — заявил он, просматривая электронную почту. В папке «Входящие» было 276 непрочитанных писем. — Ты сломал мне запястье. Это ты должен извиняться. — Это ты спровоцировал ссору. Повзрослей и научись понимать, когда надо держать рот на замке. Сегодня ты получил свой самый ценный урок. Он отмороженный айсберг. Нет, хуже. Скорее уж тот айсберг, который расколол «Титаник» надвое, чувствовал угрызения совести, чем Ларс Берггрен. Я собирался наорать на него, но мы остановились, и он быстро выскочил из машины. Если бы не бедолага, придержавший для меня дверь, я бы взбунтовался прямо там. Пришлось тащиться за ублюдком к трапу его элегантного самолета. Именно в этот момент я понял, сколько у него на самом деле денег. Вот оно, зримое подтверждение, что деньги, на которые все пускают слюни, существуют на самом деле. Запаниковав, я неподвижно застыл, словно крестьянин посреди Версаля. Он взял меня за руку и повел вверх по лестнице. Я впал в тяжелое оцепенение, туманившее мозги. — Я не хочу лететь в Лондон. — Глупости. У меня слишком много незавершенных дел, а ты не можешь оставаться дома один, если ты плохо себя чувствуешь, — сказал он, вталкивая меня в салон самолета. Симпатичная блондинка-стюардесса вежливо улыбнулась мне, пока брала пальто у Ларса. Я обнаружил, что ублюдок довольно неплохо выглядит в костюме; утром за завтраком на нем были только рубашка и галстук. Я услышал, как он сказал: — А, доктор Хан, вы здесь, — и пошел за ним, потому что у меня за спиной Нильс прочистил горло, не очень тонко намекая, что надо бы освободить проход. Я двинулся вперед по салону. До этого я летал только рейсами Ryanair — никакого сравнения! Хотя кое-кто беспокойный буквально дышал мне в спину, лишь бы побыстрее занять свое место, — совсем как в Ryanair. — Садись сюда, — шепнул мне Нильс, и я неловко опустился в просторное кресло с черно-белой подушкой. Ларс уже сидел за большим деревянным столом в конце салона, и, похоже, он не хотел, чтобы его беспокоили, поскольку два человека отошли от него, и один из них сел напротив меня. — Здравствуй, я доктор Азиз Хан, — сказал второй. — Позволь посмотреть твою руку. Он совершенно не был похож на врача, скорее, на какого-нибудь саудовского принца, завсегдатая скачек в Аскоте. Высокий, элегантный и с аурой превосходства над окружающим миром. — Прошло много времени с тех пор, как я видел такое, — прокомментировал он и осторожно дотронулся до моего запястья. Я зашипел от боли. — Не расстраивайся. Оно не сломано. Ты подставил руку, когда падал? — Я не помню, — смущенно пробормотал я. «Это ваш работодатель мне его сломал», — не самое лучшее, что можно сказать его подчиненному, которому случилось оказаться вашим врачом. — Сначала я дам тебе обезболивающее. Хан отошел, а Нильс присел на корточки рядом со мной. — Молодец, — «похвалил» он меня и потрогал лоб. — Ты очень бледный. — Мне больно. — Это ерунда. Будь мужиком, — он пожал плечами и, уступив место доктору, отошел. Я вздрогнул, когда Хан ввел мне что-то и сказал расслабиться; он забинтует запястье, когда мы будем на крейсерской высоте и анестетики сделают свое дело. Он велел стюардессе убрать апельсиновый сок, который она только что мне подала, и принести одеяло. Я задремал и пропустил взлет, потому что следующее, что я помню, это острая боль, от которой у меня перехватило дыхание и я вскрикнул. — Это было необходимо. Извини, если я причинил тебе неудобство, — сказал этот доктор Франкенштейн с тем фальшивым сожалением, которое врачи демонстрируют вам каждый раз, когда делают какую-нибудь жестокость, например, без предупреждения вправляют вам запястье. Вашу руку варварски дергают, а потом делают толчок внутрь, чтобы поставить «запястье на место». Зачем люди платят тысячи фунтов, долларов или евро, чтобы поступить в медицинский вуз, если всё равно собираются стать средневековыми коновалами? Это выше моего понимания. — Хочешь пить? — спросил меня Нильс, но я только уставился на него, баюкая на груди пострадавшую руку и стараясь не расплакаться, словно маленькая девочка, на глазах у Викинга. Хан начал туго бинтовать запястье, попутно объясняя, что я не должен подвергать его нагрузке в течение примерно пятнадцати дней (хотелось бы знать, как — вы ведь только что снова сломали его). Вывихнутое запястье это не страшно, если о нем должным образом заботиться и делать физиотерапию, на которую он меня записал. Ларс работал и не обращал внимания ни на меня, ни на доктора, когда тот подошел к нему что-то сказать. Я закрыл глаза и открыл их, когда почувствовал, как холодная рука касается моего лба. — Тебе ничего не нужно? Да, это был Ларс. Он оторвал свою задницу от кресла и бросил свою драгоценную работу, чтобы проверить, как я там. Невероятно, да? — Как насчет извинений? — прошипел я; хотя боль спа́ла и рука начала неметь от кисти к плечу, я все еще жаждал его крови. — Я выслушаю их, как только тебе станет лучше. Нет, это был не эффект обезболивающего. Я ясно его слышал. — Думаешь, ты заслуживаешь извинений? — я не мог поверить своим ушам. — Ты должен научиться сдерживать раздражение и держать язык за зубами. Чего ты хотел добиться, дерзя мне? — Не знаю, — вырвалось у меня, и это правда. От него невозможно отделаться. До него просто не доходит. — Должно быть, это затянувшийся подростковый кризис. Все-таки тебе всего двадцать. Сделай так, чтобы он побыстрее закончился. Он укрыл меня пледом и вернулся к столу. Я смутно припоминал, что вроде бы у меня уже состоялся такой разговор с ним, но не был уверен. Лекарства мешали сосредоточиться, и лучшее, что я мог сделать, это заснуть. Меня разбудил Свен, и я обнаружил, что мы приземлились. — А где…? — клянусь, я не мог вспомнить фамилию Ларса. — Мистер Берггрен уехал в офис. Ты поедешь домой со мной. Можешь встать? Я так и сделал. Всё вокруг закрутилось, и я рухнул бы, если бы он меня не удержал. — Больно? — спросил он. — Пофиг. Только чудом мы смогли спуститься по трапу, не сломав при этом шеи. На Свена была возложена обязанность отвезти меня домой на ожидавшем нас лендровере. Я задремал, как только сел в машину. Он разбудил меня, когда мы припарковались в подземном гараже. — Вот ты и дома, — объявил Свен, как будто я по меньшей мере выиграл в лотерею. Я огляделся по сторонам. В хорошо освещенном гараже стояло несколько дорогих машин. — Где мы? — Кадоган Плейс, если тебе это о чем-нибудь говорит. Я покачал головой и несколько раз моргнул. — На каком этаже? Свен удивленно уставился на меня. — Это подземный уровень. Гараж. Тут есть верхний и нижний подвальный этаж (под нами), а также три наземных этажа. Странный вопрос. — На каком этаже он живет? — На всех, — пожал плечами Свен и вышел из машины, а я из последних сил поплелся за ним. — В подвале рыбы. Ты обязательно должен потом на них посмотреть. Это что-то. — Рыбы? — пробормотал я. — Не рабы? Я думал, у него в подвале темница для невольников. Свен нажал кнопку рядом с дверью, и это оказался лифт. Я заметил, что он с трудом сдерживает смех. — Мистер Берггрен любит аквариумы. Там есть осьминожка София, очень умная. Ну правильно — зачем заводить собаку, с которой надо общаться, если можно купить осьминога, который, возможно, даже не заметит вашего присутствия? Типично для Ларса. Странно, что он не держит здесь своих любимых лабораторных крыс. Должно быть, какое-нибудь правило из области психологии: «не приносите работу домой» или что-то в этом духе. — Это третий этаж. Личные комнаты. Есть еще два этажа, но они отведены под библиотеку, комнаты для гостей и жилье для персонала. Твоя спальня рядом со спальней мистера Берггрена. Вот радость-то… Ему что, необходимо каждую минуту проверять, чем я занимаюсь? Нужно слышать, как я спускаю воду в унитазе посреди ночи, просто чтобы убедиться, что я не трахаюсь с горничной или дворецким? Постойте-ка, это хорошая идея — пытать его по ночам хаотическими смывами. — Могу принести тебе что-нибудь с кухни, а ты, если хочешь, переоденься перед сном. — Во что? Ваш босс только сегодня утром решил, что я должен лететь в Лондон. Свен озадаченно посмотрел на меня, прошел в обшитую деревянными панелями зону напротив большой современной кровати и нажал на панель, за которой скрывался шкаф с аккуратно разложенной и идеально рассортированной по цвету одеждой. Так-так, к списку достоинств Ларса можно добавить обсессивно-компульсивное расстройство. Свен вернулся с пижамной парой, свисающей с его локтя, и смущенно предложил ее мне. — Кажется, ваш босс любит всё планировать заранее, — ухмыльнулся я. — Когда ты только приходишь к какому-нибудь выводу, он уже думает, как всё вывернуть, чтобы тебя деморализовать. Свен никогда до и после этого не говорил со мной так открыто, полагаю, потому что в тот момент преувеличивал количество принятых мной лекарств, затуманивающих мозги. У меня кружилась голова, поэтому я не стал спорить, просто взял пижаму и пошел в ванную комнату, чтобы переодеться, и это оказалось не так просто, потому что я чувствовал себя пассажиром третьего класса на Титанике. — Почему так долго? Ты упал? — спросил Свен, как только я вышел. — Ничего, кровь хорошо оттирается с мрамора, — сказал я, и он, кажется, обиделся. Да, все же и у телохранителей есть сердечко. — Я в порядке, — простонал я, и мне пришлось сесть на кровать. Он снова спросил меня, хочу ли я есть, но я хотел только спать. Так что я заснул и проспал дольше, чем ожидал, потому что, когда я снова открыл глаза, было темно. На улице стемнело, но в комнате было чересчур светло — от верхнего освещения и от ноутбука Ларса, который сидел на соседнем диване и что-то читал. Я зажмурился. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он и закрыл ноутбук. «Дерьмово», — хотел сказать я, но обнаружил, что напряжение ушло и никакой боли в спине или где-нибудь еще я не ощущаю. Запястье почти не беспокоило и, если честно, я чувствовал себя прекрасно. — Не болит, — признался я. — Это ибупрофен или что-то вроде. Я нахмурился, глядя на свою кисть, теперь заключенную в пластиковую шину. — Один из помощников Хана ввел тебе вторую дозу, но с этого момента ты будешь принимать обычные обезболивающие, если они тебе вообще понадобятся. Физиотерапия необходима, чтобы предотвратить чрезмерное расширение полимеров, но, за исключением этого небольшого минуса препарата, ты исцелен. Я нахмурился, не поверив собственным ушам. — Ты использовал меня как морскую свинку, чтобы испытать одно из своих лекарств?! — Этот препарат прошел все необходимые тесты и давно уже миновал этап тестирования на животных. Седация субъекта улучшает и ускоряет процесс заживления. — Я тебе не подопытный кролик! — Кролики чаще используются в тестировании косметики. Моя фирма ее не производит. Ну, не в основном. То, что применил Хан, это что-то вроде полимера, который помогает восстановить поврежденную мышечную ткань. Он многократно протестирован. Я сам им пользуюсь. — Мы уже знаем, что ты ненормальный. У тебя вообще есть лицензия на эту штуку? — В ближайшие десять-пятнадцать лет ты не прочтешь о нем в журналах типа «Наука» или «Природа» [1] (если бы, конечно, ты был бы способен их читать). Эта разработка для военных. И, конечно, его пока нет в аптеках. Что за черт? Я искренне считал, что он занимается производством аспирина и антибиотиков. Что, черт возьми, такое полимер и как он может восстанавливать ткани человека? — Мы лидируем в этой области и гордимся этим. — А что насчет побочных эффектов? Не вырастет ли у меня опухоль через десять лет? Что у тебя за компания? — Вряд ли. Область деятельности — фармацевтическая и генная инженерия, которая является моей специализацией. Как ты понимаешь, я бы не хотел, чтобы ты распространялся об этом соединении. Патенты принадлежат нам, но конкуренция жесткая. Нужно ли мне просить тебя подписать соглашение о неразглашении? — Я даже не знаю, что это такое. Если я буду говорить о таких вещах, то превращусь в одного из этих чокнутых, которых полно в интернете, а я этого не хочу. — Разумный подход к вопросу, — Ларс, казалось, успокоился. — Это революционная формула, но, к сожалению, она использует гены, присущие только определенной популяции. — Как ты узнал, что они у меня есть?! — Они в основном у европеоидов. Это белок, кодируемый геном OCA2. Рецессивный носитель тоже приемлем, но его будет трудно различить на поле боя. — Я уставился на него. — Примерно восемь процентов, — пробормотал он. — От всего мирового населения? Кто они такие? Пришельцы? Люди с отрицательным резус-фактором? — Голубоглазые люди. EYCL 1 и EYCL 3. [2] Может быть, с учетом рецессивных особей, двадцать процентов. — Тогда это средство бесполезно, — сказал я. Он явно очень расстроился. — Как видишь, работает оно хорошо. Это не моя вина, что природа не сделала всё правильно с самого начала и создала несовершенные экземпляры. — Ты все равно не смог бы его продать. Людей с карими глазами нельзя им вылечить, потому что они… недостаточно белые? Знаешь, как это называется?! — Они все равно не смогли бы заплатить за него, — холодно ответил Ларс. — Мы преодолеем это ограничение. Это только вопрос времени и дополнительных исследований. Мы даже не уверены, что неудачи связаны с тем, что я для лучшего понимания приблизительно описал как цвет глаз. Ты голоден? Странный вопрос. Конечно, я должен был проголодаться, потому что сегодня только завтракал, но я был вроде как сыт. — Немного, — сказал я. — Правда? — спросил он заинтересованно. — Нет. — Это обычный побочный эффект. Потеря аппетита на короткое время. Ты проголодаешься завтра или послезавтра. Давай посмотрим, не найдется ли для тебя чего-нибудь легкое на кухне. Он встал с дивана и подошел к кровати, чтобы помочь мне встать, не опираясь на пострадавшую руку. Хорошо, давай посмотрим, не завалялось ли где-нибудь собачьего печенья… — Зачем я здесь? — спросил я. — Ты же знаешь, что не нравишься мне, а после утреннего происшествия я думаю о том, чтобы вернуться домой. Твои вспышки агрессии выходят за грань допустимого. — Прошу прощения за мой просчет. Так вот что это было. Просчет. Он не рассчитал, забыв, что он чертов амбал, а я меньше ростом и не такой психопат. Я работаю в книжном магазине! Я не поднимаю тяжести, как Абдулла! Самое тяжелое, что я ношу, — это ящики из-под кока-колы в подвал пиццерии. Он выжидающе смотрел на меня. Думаю, он тоже ждал извинений. За то, что довел его и заставил «просчитаться». Он стоял совсем рядом и ждал. — Извини за то глупое замечание, — неохотно сказал я. — Оно задело мои чувства. Мне хочется доверять тебе, но ты продолжаешь делать то, что, как ты знаешь, причиняет мне боль. Я говорю в последний раз: перестань думать об этом человеке. Перестань с ним разговаривать и прекрати любые контакты с ним. Ради вас обоих. Очаровательно, не правда ли? — Я уже говорил — он не более чем друг. У человека должны быть друзья, чтобы тусоваться, разве нет? Это то же самое. — Нет, не то же самое. — Я лег с тобой в постель, и это было ошибкой. С ним? Никогда! Он не мой парень. То, что ты видел, было его глупой идей, как сохранить работу, — прежние владельцы хотели с ним распрощаться. Но теперь ты собираешься его уволить, верно? Это не спортивно. Побольше уверенности в себе — если ты боишься разносчика пиццы, это твоя проблема, а не моя. Кажется, я здорово его разозлил. Он одарил меня сердитым взглядом, но я не дрогнул, потому что он мне порядком надоел, и держу пари, что эта пластиковая шина, если врезать ею кому-нибудь по голове, может причинить некоторый вред. — Никто из нас никогда больше не упомянет об этом. Но не думай, что я буду и дальше терпеть твои игры, — заявил он. — Какие еще игры? Кто дал тебе право решать, что я могу делать, а что нет? Я не твоя игрушка. — Ты мой, — его руки обвились вокруг моей талии, и он рывком прижал меня к груди. Я поднял голову, чтобы отдышаться, и он горячо поцеловал меня в губы. Если бы он не целовался так классно, то был бы уже мертв. Но у гормонов собственный разум, автономный от мозга, и они вынуждают вас отвечать на поцелуи альфа-самцов. Глупо? Да, но это что-то первобытное, заложенное в наших генах. Поцелуи с ним имеют такой эффект. Вы чувствуете себя в согласии со своим внутренним шимпанзе. Еще один поцелуй, и я снова оказался бы с ним в постели. Увы, он остановился и самодовольно улыбнулся. — Мне нравится, как ты меня целуешь, — сказал он мне. — Это так мило. Я покраснел и отвел глаза. Это не то, что обычно один парень говорит другому. Скажи что-нибудь вроде «эй, чувак, ты крут», и я буду чувствовать себя более комфортно рядом с тобой. Он держал мою голову в своих ладонях и смотрел на меня со странным светом в глазах. Свет, которого я раньше не видел. Это, по меньшей мере, настораживало. — Мужчины это не делают, — пробормотал я. — Я правда не по этой части. — Ты имеешь в виду секс? Ты его боишься? — спросил он, и я молча кивнул. Да, идиот, я не хочу, чтобы сам-знаешь-что побывало у меня внутри сам-знаешь-чего. Это больно и нездорово. — Того, что мы делали в Касересе, для сексуального удовлетворения мне достаточно. Позже мы можем попробовать что-нибудь другое, но мне тоже не нравится анальный секс. Это грязно. — Так ты не хочешь…? — я не смог закончить фразу. Было, мягко говоря, неловко. — Нет, не хочу. Я несколько раз пробовал с разными партнерами, но мне не понравилось. Я не мог перестать думать о количестве патогенов в этой области тела. Но проблема в том, что многие в гей-сообществе считают такие упражнения обязательными. — Я тебе не верю. Когда мы встретились, ты намекнул на обратное. Я глуп, но не забывчив, а «только шишечку» — величайшая ложь в истории человечества. Спроси мою старшую сестру. Нет, я не расскажу тебе эту историю. Мне еще дорога моя шея. Да, я шпионил в тот день, но это не твое дело, и девчонки устроили мне феерический разнос. — Я просто сказал то, что все геи мечтают услышать от своих сексуальных партнеров. Такой подход чаще приводил меня к сексу, чем превознесение их достоинств. — У тебя действительно проблемы с общением, — заметил я, впечатленный сказанным (не в хорошем смысле). — Почему ты решил, что я заинтересуюсь тобой? В сексуальном плане? — После нашего первого взаимодействия я пришел к выводу, что тебя это более чем интересует. — Я похож на гея? Ты не мог ничего знать в первый раз. — Нет, не похож. Это-то мне в тебе и нравится. Я говорил, что не хочу делить свою жизнь с геем — я не вытерпел бы дольше одного-двух трахов. — Значит, приставать к парню, который не гей, это твой… подход? — Похоже, он работает. — На самом деле нет, — искренне сказал я, но он только приподнял бровь. — Я не говорю, что с тобой не было приятно. Я попробовал, но на этом всё. До свидания. Никаких обид с моей стороны. — Почему ты так упираешься, ведь тебе понравилось то, что мы делали? Социальное давление? Все знают, что ты гей. — Все предполагают, что я гей. В этом разница. Секс с тобой убьет все мои надежды на нормальную жизнь. Я же не граф… — я кашлянул, потому что посторонним не раскрывают такие секреты. С двадцати и до сорока лет у этого человека было множество бойфрендов, но потом он женился на украинской топ-модели, завел двух красивых белокурых детишек, а если у него параллельно имеются любовники, то всем на это наплевать, потому что у него миллионы, безупречный вкус и он руководитель одного из наших самых любимых люксовых брендов. С ним лучше не связываться. Мне говорили, что он настоящая змея. — А, ты его все равно не знаешь, — быстро сказал я. — Если я буду держать тебя за руку, пока ты читаешь книгу, то ни одна девушка в здравом уме никогда не будет встречаться со мной, не выйдет за меня замуж и даже не обвинит меня в сексуальных домогательствах. Меня лишь будут мучить вопросами, как на них смотрятся какие-то нелепые тряпки. Я ясно изложил? Или тебе нужна диаграмма, чтобы понять мою мысль? — Твое описание ситуации довольно четкое, но… ошибочное. Я поднял брови. Проведи со мной две недели в Саламанке, пытаясь найти девушку «из хорошей семьи», и ты увидишь, как я «ошибаюсь». — Тебя действительно интересуют женщины? — спросил он, и я отпихнул его. Не слишком сильно, потому что мы уже знаем, что будет, если применить больше силы, чем принято в обществе для «дружеского тычка». — Конечно! — Тогда почему у тебя нет девушки и опыта в этом деле? Возраст начала половой жизни в Испании примерно четырнадцать-пятнадцать лет, не так ли? — Почему ты всегда задаешь такие возмутительные вопросы? Разве мама не учила тебя держать язык за зубами? — разозлился я. — Она учила, но это был закономерный вопрос, на который ты, как обычно, уклончиво ответил другим вопросом. Так что я могу справедливо заключить, что ты никогда не интересовался девушками, но боялся сказать об этом отцу. Не беспокойся: если я попрошу у него твоей руки, это не станет для него потрясением. У него было достаточно времени, чтобы привыкнуть к этой мысли. — Не твое дело! — крикнул я ему. — Знаешь, в чем твоя проблема? Ты самый настоящий придурок! Никто тебя не выдержит, даже за миллион долларов! — Я ошибаюсь? — у него хватило наглости спросить, как будто он уже не знал ответа! — Даже не рассчитывай, что я стану отвечать на этот вопрос. — Ладно. Хочешь сандвич с курицей? — он развернулся и пошел к двери, оставив меня в пижаме, без тапочек и как всегда в бешенстве. Как будет превосходная степень для слова «придурок»? Нет, тут нужно что-то посильнее. Если подумать, сандвич с курицей звучит великолепно, и на кухне я мог бы пырнуть его ножом. Естественно, я споткнулся о чертовы тапочки в ту же секунду, как обошел кровать, а он сидел поверх синего халата. Хитрый парень? Что ж, можешь подождать принцессу, потому что мне нужно в ванную. Ублюдок ждал меня в конце коридора. По крайней мере, он знает одно правило гостеприимства: не позволяй своему ошеломленному гостю бродить по квартире. Я фыркнул, и он ухмыльнулся мне в ответ. Он знал, что я пойду за ним, раньше, чем я переступил порог своей спальни. Расслабься и смирись. В этом секрет неувядающих отношений. — Я думал, пары делают так после тридцати лет брака, — сказал я ему. — В наше время — через неделю. Мы спустились на лифте; кухня была очень современной, как и весь дом. Я остановился у гостиной, мимо которой мы проходили, и удивился, заглянув туда, потому что такая модерновая, пустоватая обстановка совсем не в его вкусе. Моя спальня была оформлена в том же стиле: коричнево-бежевые тона, удобно и по-спартански. Как в элитном журнале по интерьерам. Любой гость будет чувствовать себя комфортно в такой нейтральной, лишенной индивидуальности обстановке. Совсем не так, как в Касересе. Я сидел там, где он мне сказал, и, к сожалению, нож все время находился у него, пока он готовил сандвич, а потом последовал в раковину — вне пределов моей досягаемости. Сандвич был невероятно вкусный, и я получил к нему горячий чай, а Ларс только выпил немного воды. — Почему ты иногда ничего, а в остальное время мудак? — спросил я. — Это сводит с ума. — Разве ты не так же себя ведешь? Я удивился. Не в его стиле отвечать вопросом на вопрос. Обычно он говорит что-то ужасное, а ты переваривай. — Да, — ответил я. — Как все. — Первый прямой ответ, который я от тебя получил. — Снова вернулся в режим мудака, да? — ухмыльнулся я. — Нет, я добр с тобой, Эрик: ты все еще цел, несмотря на то, что оскорбляешь меня с тех пор, как мы встретились. — Благодаря тебе у меня появилось несколько новых синяков и сломано запястье. Я бы не назвал это добротой, — отпарировал я, сбитый с толку. Вроде бы пять минут назад мы извинялись друг перед другом? — Потрясающе — твой мозг смог вывести такое простое правило после каких-то… двадцати попыток! Не оскорбляй людей, если не хочешь пострадать сам. — Обычно люди не избивают других людей, если только они не бандиты. — Синяк можно легко вылечить. Это мелочь по сравнению с тем, что я мог бы сделать с тобой и твоей семьей, если бы я действительно рассердился на тебя. Считай это моим последним предупреждением. Мое терпение на исходе, коротышка. — Ты угрожаешь всем своим любовникам? — мы снова вернулись к угрозам и обвинениям. — Нет, у меня нет любовников. Только ты. — Странный ответ. Ты действительно уверен, что у тебя не Аспергер или что-то в этом роде? Почему ты всё понимаешь буквально? И вообще, кто станет угрожать и бить человека, с которым хочет дружить? В задней части моего черепа начала зарождаться головная боль. Угадайте, из-за кого. Он встал с табурета и двинулся ко мне, огибая кухонный остров. Я напрягся. Но прежде чем я успел сбежать, он прижался грудью к моей спине, обнял, обвив талию руками, а потом развернул меня к себе. Его ладонь обхватила мой подбородок, заставив меня посмотреть ему в глаза. Он мягко улыбнулся и поцеловал меня в щеку. — Не надо меня бояться. Я не причиню тебе вреда, — сказал он и надолго прижал меня к себе. Я не стал сопротивляться, потому что это оказалось приятно: его рубашка была мягкой, хорошо выглаженной, от него приятно пахло и… На самом деле не знаю, почему. Я просто не двигался, расслабившись в его объятиях, словно в колыбели, чувствуя, как рассеиваются страхи от едва заметного покачивания. — Твое сердце бьется так часто, что я боюсь, что оно разорвется, — прошептал он, и я уткнулся глубже в его грудь, потому что это было правдой. — Ты никому ничего не должен, — сказал он. Это правда, но нам, людям, нравится думать, что мы кому-то чем-то обязаны, даже самой малостью, просто чтобы заглушить это чувство одиночества, прячущееся по углам, выжидающее, чтобы наброситься на тебя. — Я хочу домой, — пробормотал я. — Через две недели я отвезу тебя обратно в Испанию. Как только твоя рука заживет. Обещаю, — сказал он, и я поверил. Примечания переводчика [1] Nature («Природа» ), издается c 1869 года — британский журнал, в котором публикуются исследования в основном естественно-научной тематики. Один из самых старых и авторитетных общенаучных журналов мира. Science («Наука»), издается с 1880 года — журнал Американской ассоциации содействия развитию науки. Считается (наряду с журналом Nature) одним из самых авторитетных научных журналов. [2] Ген OCA2 (в 15 хромосоме) кодирует белок OCA2, который отвечает за транспорт вещества, влияющего на пигментацию. Его мутации часто вызывают глазной и глазокожный альбинизм. Одна из распространенных мутаций гена OCA2 привела к появлению у человека голубых глаз. Предполагается, что данная мутация возникла лишь однажды 6 000 — 10 000 лет тому назад, и все голубоглазые люди имеют общего предка (Вики). Цвет глаз человека кодируют как минимум 6-8 генов на 2-3 хромосомах. За светлые глаза в основном отвечает мутация гена OCA2. За синий или зелёный цвет отвечает ген EYCL1 хромосомы 19; за коричневый — EYCL2; за коричневый или синий — EYCL3 хромосомы 15. Кроме того, с цветом глаз связаны гены OCA2, SLC24A4, TYR, влияющие на оттенки и переходные цвета. (Вики)