The Lost Ones

Жить с Ларсом оказалось не так ужасно, как я думал. Ну, во всяком случае, не в начале наших — не знаю, как их и назвать — отношений, дружбы или пакта о ненападении. До сих пор не понимаю, зачем я ему нужен и чем нравлюсь. Почему он так одержим мною, одержим до такой степени, что не позволяет мне и вздохнуть без того, чтобы не подсчитать, сколько кислорода поступило в мой организм. Не знаю, с какой стати он ревновал меня, потому что у нормальных людей нет таких проблем со зрением, как у него. Никто, никто вообще не смотрел на меня второй раз после того, как они замечали, что со мной Ларс. Новизна делает впечатления ярче, и у нас так всё и было. Мы ладили во всех аспектах, включая спальню. Мне нравилось делить с ним постель. Мы оба получали удовольствие друг от друга, и этого нам хватало, чтобы оставаться довольными и удовлетворенными. Он не хотел идти «до конца», и меня это более чем устраивало. Что мы еще сделали? Ну, ничего очень гейского. Нельзя сказать, что мы целовались или пускали слюни друг на друга. Мне по-прежнему нравились женщины, хотя Ларс не хотел видеть их рядом (со мной), и я не собирался начинать кокетничать с Нильсом или Свеном. Позже я узнал, что Свен женат, у него двое детей, две собаки, две кошки и одна теща. Нильс Хольгерссон был самодовольным придурком (холостым) и больше всего на свете любил деньги. Думаю, что у него имелись подружки, но я не уверен. Помню, однажды он упомянул сына, но больше никогда об этом не говорил, так что я не знаю, правда ли это. Даже любимчик Ларса, Оскар, рыба аравана, и тот больше общался с противоположным полом, чем я. Оскар время от времени навещал араван-самок, когда другой заводчик хотел от него детей-чемпионов. Взамен Ларс получал какую-нибудь другую рыбу за несколько тысяч долларов. Я никогда не понимал этой рыбной мании у него и у его знакомых заводчиков. Однажды мы даже летали в Осаку, чтобы купить карпов-кои, которые стоили… безумно дорого. У этого золотисто-жемчужного Мэджикарпа в Лондоне был собственный аквариум с двумя девушками, но без декоративных растений, потому что Ларс боялся, что они могут ему поцарапать одну из чешуек. У этого кои медалей было больше, чем у генерала, вернувшегося из Афганистана, а также имелся собственный ветеринар, который приезжал раз в месяц, чтобы осмотреть его. Клянусь, Оскар знал свое имя и подплывал, когда его звали. Ларсу животные явно нравились больше, чем люди. Он обожал своих лондонских рыб. В подвале вместо обычного для таких домов шикарного бассейна было установлено несколько резервуаров для соленых и пресноводных видов. В целом это выглядело как аквариум со встроенными баками, пространством для фильтров, разнообразным грунтом и кучей всяких прибамбасов, но когда у человека столько денег, как у Ларса, можно держать дома хоть собственную панду. Специально обученные люди приходили каждый день, чтобы проверить полсотни крупных видов и покормить их, когда Ларс уезжал. Он был помешан на своих рыбах, и я помню подробные формуляры, в которые нужно было заносить, что, сколько и в какое время съела каждая рыба… вплоть до рыб-клоунов и отоцинклюсов, прятавшихся в мутной воде, которую любили мальки араваны. Не сомневаюсь, что если бы это было возможно, Ларс купил бы целаканта. Во всяком случае, я любил его подвал с рыбами, особенно коралловые рифы и резервуары с морской водой. Хотя освещение было неподходящим, я писал именно там, а не в библиотеке или в своей комнате. Ларс использовал это место, чтобы подумать или, возможно, просмотреть пару отчетов. Он не возражал против моего присутствия, может быть, ему это даже нравилось, но обязательным требованием было молчать. Он говорил что-то вроде: «Иди сюда, Эрик», и я должен был сесть рядом с ним на большой кожаный диван в углу, смотреть на аквариумы и не вставать. Он не возражал, если я что-то печатал, лишь бы я не заговаривал с ним. Он сидел, упорно над чем-то размышляя, но никогда не посвящал меня в предмет своих дум — не то чтобы я был способен его понять — и рассеянно лаская меня, словно кошку, просто чтобы убедиться, что я все еще здесь. Я много раз засыпал у него на коленях, но он ни разу не разбудил меня и не упрекнул. Думаю, он был настолько поглощен своим внутренним миром, что ничего не замечал. У Ларса был необыкновенный интеллект. Большинство людей отвлекаются, когда что-то делают, но Ларс словно суперкомпьютер, нацеленный исключительно на поиск решения проблемы. Я, например, не очень-то люблю перечитывать то, что написал, но для него любая задача — просто предмет, который ждет его анализа. Это может быть нарушение аминокислотной цепочки или какие-то проблемы с транспортом вещества, но и на то, и на другое он набрасывается всё с той же умственной яростью. Мне никогда его не превзойти — мой мозг на две-три ступени ниже по эволюционной лестнице. Но давайте вернемся к нашим с ним первым неделям. Они дали ответ на один из моих жизненных вопросов: могут ли два человека, которые не нравятся друг другу, иметь отношения или что-то в этом роде? Да, могут, и причина — секс. Всё очень просто: может, он сам мне и не нравился, но секс был великолепный. Невероятный. Я жаждал этого секса. В первую неделю в Лондоне мы ни разу не ужинали, выживая за счет поздних сэндвичей, потому что когда Ларс возвращался домой с работы, мы оба были слишком озабочены тем, чтобы поскорее отправиться в постель, и нам было не до еды. То, что началось тем утром в Касересе, набирало обороты, по-другому не скажешь. Ларс желал обниматься со мной с нашей первой ночи в Лондоне, и одно вело к другому. К примеру, один раз он нежно поцеловал меня, я сказал: «Прекрати, это слишком по-гейски», а он заявил, что на губах есть определенное количество чувствительных рецепторов, и только поэтому целовать гораздо приятнее, чем, например, трогать руками. Я поцеловал его в ответ, сказав: «Не волнуйся, ты только что убил всю романтичность, так что насчет гейщины вопрос снят». Это правда: Ларс способен брякнуть что-нибудь ужасное в самый ответственный момент и придушить Купидона в зародыше. В этом смысле мне не нужно беспокоиться о том, что я буду выглядеть рядом с ним геем. Никто никогда не поверит, что он может испытывать чувства к другому человеку. С ним я познал истинное наслаждение, когда мы достигали кульминации. Не принято говорить о звездочках, которые ты видишь, когда почти умираешь от удовольствия, всё становится черным, и в этой темноте танцуют яркие белые пятнышки. — Кислородная депривация. В состоянии клинической смерти наблюдается схожий эффект. Теперь понимаете, что я имею в виду? Как можно верить в любовь, если у всего есть идеально обоснованное научное объяснение? Из-за сексуальной активности ваше давление повышается, мозг пропускает несколько вдохов, и вы галлюцинируете. Вот и все, иных объяснений не ищите. Так или иначе, мы продолжали лишать друг друга кислорода, потому что это, безусловно, было весело. Сначала я настороженно относился к идее заняться оральным сексом — годы выслушивания соответствующих анекдотов все-таки сказываются на психике, — но потом я попробовал, он вознаградил меня, сделав то же самое мне, и пошло-поехало… Клянусь, к концу недели я совсем забыл о дурацких шутках, придуманных людьми, которые никогда не пробовали (или пробовали, но не получилось), и чрезвычайно проникся этой идеей. Дальше мы ничем другим не занимались, так что наше взаимодействие нельзя назвать гей-сексом. Не в библейском смысле. Правильно? К началу второй недели нам пришлось перестать вести себя так глупо, потому что к Ларсу каждый вечер стали приходить гости и выглядело бы странно, если бы хозяин торопливо угощал их закуской и исчезал. Ларс предлагал мне присоединяться к ним за ужином, но у меня с его гостями и их женами-подругами нет ничего общего. Уж лучше проводить время в своей комнате или с рыбками, чем сидеть за столом, есть и молчать, пока Ларс работает. Да, всё верно — работает. Я ни разу не слышал, чтобы он говорил с другим человеком о чем-то помимо бизнеса или не пытался бы выудить из собеседника какую-нибудь полезную информацию. Пару раз я понаблюдал, как он общается с людьми, которые не были его «сотрудниками», и этого хватило, чтобы я твердо решил всеми силами избегать его ужинов. В такие дни Ларс прокрадывался ко мне в постель очень поздно. Однажды я поймал его на том, что он подтыкал одеяло, чтобы мне было не холодно… в середине мая. — Что ты делаешь? — спросил я его. — Строю тебе гнездо. — Я не крыса, — запротестовал я, но он не ухом не повел, а просто забрался под одеяло и прижался ко мне. — Нет, ты маленькая орешниковая соня. Правда в том, что никто раньше не обращал на меня столько внимания и это всё больше мне нравилось. Глупо, я знаю, но эффективно, потому что я начал привязываться к нему. Днем Ларс обычно отсутствовал, поэтому Свен решил каждый день брать меня «прогуляться», чтобы посмотреть город. Центральный офис Ларса располагается в столице, а некоторые исследовательские лаборатории и фабрики — неподалеку от Брайтона и Оксфорда. Я только однажды был в лондонском офисе, рядом с собором Святого Павла, и мне гораздо интереснее было смотреть сверху на реку, чем вникать в то, почему генные банки данных так важны. Мне стоило бы быть повнимательней, но увы. Едва Ларс начинал объяснять что-нибудь сложное, у меня просто отключался слух. У него было больше шансов заставить меня понять сингулярность черных дыр, чем удержать мое внимание, рассказывая о расшифровке генной последовательности вируса. Он любил подобные вещи и мог часами говорить о генетическом картировании человеческой популяции. К сожалению, я терялся после первой или второй последовательности букв, которые он на меня обрушивал. Тиамин, гуанин, аденозин и цитозин — вот все, что я знал о генетике. Во всем этом было нечто сюрреалистическое: я понимал отдельные слова и синтаксис его предложений, но объяснить смысл сказанного не смог бы. Так или иначе, то, что он делал, пользовалось большим спросом, потому что люди, которым посчастливилось к нему прорваться, чуть ли не целовали ему ноги. Высокопоставленные правительственные чиновники, интернет-магнаты, фармацевтические боссы, ученые, военные и огромное количество подхалимов разных мастей, стоящих в очереди, чтобы их пригласили на вечеринку. Однажды я увидел настоящего шейха в их традиционной одежде и не мог не спросить, что ему нужно от Ларса. «Мы разрабатываем бактерию для очистительных процессов», — сказал он мне, и я купился. Он прямо-таки сиял, но почему-то — я так и не понял почему, Ларс не хотел, чтобы я приближался к арабам. Мы несколько раз летали в Дубай, но цвет моих глаз вызывал такой ажиотаж среди местных жителей, что я предпочитал держаться от них подальше и, ссылаясь на конъюнктивит, носить солнечные очки даже в ночное время. Один мужчина даже осмелился схватить меня за подбородок, чтобы проверить, натуральный ли у меня цвет глаз, как это однажды сделал Ларс. Я порадовался, что Ларса не было рядом в тот момент, потому что он пришел бы в ярость, кем бы ни был этот человек. Китайцы тоже глазели на меня, но они никогда не заходили так далеко. В общем, первую неделю мы провели в спальне, а в течение второй он работал и мы обжимались после того, как он закончит свои дела. В свободное время я проверял то, что еще осталось от моего бизнеса, писал, ездил в Лондон со Свеном и внимательно изучал книжное собрание Ларса, за которое готов был умереть: у него там имелись совершенно фантастические экземпляры. Однажды он даже послал меня посмотреть на две книги, которые хотел приобрести. Я сфотографировал их, проверил общее состояние и посоветовал Ларсу брать, но со скидкой 20 % от запрашиваемой цены. Думаю, что он послал кого-то другого, чтобы купить их, потому что позже я обнаружил их в его библиотеке. В конце второй недели мне пришлось пережить один из его приступов ревности, потому что я не хотел пользоваться модным телефоном, который он мне подарил. Боже, кто станет тратить тысячи фунтов на телефон с Android? Мне все равно, сделан ли он вручную и что у него рубины вместо кнопок (самая безвкусная вещь, которую я когда-либо видел). Я ни за что не собирался на глазах у всех отвечать на звонок по телефону из кожи, которая «идет к моим глазам». Этого монстра ни за что не заставишь ловить покемонов. Ларс очень расстроился, когда я сказал ему вернуть телефон и отдать мне обратно мой 5s. Он наорал на меня за то, что я не оценил такую вещь, к тому же там все шифруется и он может свободно со мной разговаривать. — Жди с разговорами до дома, если так беспокоишься о безопасности, — сказал я ему. — Apple или ничего. Верни тот, что забрал, или купи мне такой же на eBay. — Эрик, будь благоразумен. — Я благоразумен. Верни мой телефон. Там у меня много нужного. — Всё было перенесено на новый. — Убери это оттуда, или ты хочешь, чтобы моя сестра Лойола начала допытываться, почему мои электронные письма больше не заканчиваются припиской «sent from my iPhone»? Она знает, что у меня туго с деньгами и я не могу купить новый телефон. Это заставило его заткнуться... или я так только думал. На следующий день я получил новый iPhone, и китчевая вещица исчезла… на три или четыре месяца, пока не вернулась, да еще как, и не осталась навсегда. Но это история на потом. С возвращением телефона на меня сошла лавина электронных писем, сообщений в WhatsApp, SMS и пропущенных звонков от моих сестер. Я лишь сказал им, что уезжаю в Лондон, и они беспокоились обо мне. Я позвонил Лойоле, и она сразу просекла, что у меня рыльце в пушку. Рассказ о том, что я помог шведу со свадьбы Альварито купить несколько книг и что благодаря приобретению им моего «Дон Кихота» я смог заплатить налоги на наследство (часть), ее не успокоил. Тогда я сказал ей, что немного занимаюсь английским, но на это она тоже не купилась. Она за милю чует мое вранье. На самом деле я подцепил несколько слов, но шведских. Вокруг меня всегда были люди Ларса, а с местными я практически не общался. Я не жалуюсь на персонал — они хорошо ко мне относились и помогали. К примеру, Свен искренне считал, что геи жаждут проводить все свое время в Harrods, и много раз предлагал свозить меня туда, но мне было интереснее бродить по городу и глазеть на все подряд. Все-таки, Саламанка — не Лондон, и на этот раз я не бегал от копов. Кстати, я заметил кое-какую странность, связанную с Ларсовым шведско-датско-норвежском персоналом — ну кроме того, что все они были из Скандинавии. Большинство из них одиноки (как натуралы, так и геи) и не строят планов по обзаведению постоянным партнером на обозримое будущее. Это странно. Они только работают, возможно, время от времени находят подружку на выходные и изредка навещают семью. Свен самый семейный из всех и ездит повидаться с женой и дочерьми один-два раза в месяц. Скандинавы сильно отличаются от испанцев. Мои сестры, даже если им по многим причинам и хочется надрать мне задницу, чаще кричат в мою голосовую почту, чем скандинавские родственники. Ларс сказал, что его отец живет в Уппсале и путешествует по миру, когда ему надоедает компания. Ему никогда не приходит в голову позвонить отцу, просто чтобы проверить, жив ли еще старик. — В июле мы проведем месяц в Уппсале — погода там хорошая только в июле и немного в августе. Он тоже будет поблизости, — объявил мне Ларс в конце третьей недели, когда я уже думал, как бы сообщить ему, что я уезжаю. — Я не могу. Я возвращаюсь в Испанию; в июле туристический сезон, может быть, мои продажи увеличатся. Ну разумеется, туристы, охотящиеся за последней бутылкой воды и эскимо, обязательно купят у меня книгу-другую. Но тогда любой повод был хорош, а в ту пятницу у нас был очень милый ужин, и я подумал, что самое время поднять эту тему. — На следующей неделе мы едем в Париж. У меня есть кое-какие незавершенные дела в Гренобле. Можешь пока осмотреть город. Ты когда-нибудь бывал в Париже? — С сестрами. И церковной группой. Вы мало что можете замутить, если с вами тусуется приходской священник, готовый прочитать нотацию, если вы сделаете хотя бы шаг в сторону. Добавьте к этому двух старших (незамужних) сестер, и тогда вы поймете, почему самым волнующим зрелищем, что я видел в Париже, было декольте Моны Лизы. — После Парижа мы вернемся сюда на пару недель, а потом полетим в Уппсалу. В этом месяце мне нужно дважды слетать в Женеву. Тоже, кстати, приятное место. — Что я буду делать в Женеве? — заныл я. Швейцарцы? Мне хватило и шведов с их ужасной тухлой рыбой, которую, как настаивал Нильс, я обязательно должен был попробовать шестого июня. Мое уважение к этой стране сильно упало, когда он открыл банку сюрстрёмминга [2] в ведре с водой, чтобы не так противно пахло. Это не еда, это первая попытка шведов создать биологическое оружие! В довершение всего, в тот вечер я почувствовал себя очень плохо после того, как просто из вежливости откусил два или три кусочка этой пакости, намазанной на лепешку: Ларс сообщил мне, что это традиционное шведское блюдо середины лета. Больше никогда! И мне плевать, приобретается ли вкус к этой их любимой отраве с течением времени. Я съел ее, потому что это был их национальный праздник и я не хотел их обижать, но я никогда, ни на минуту не верил, что в Швеции есть что-то вроде Дня вафель. — В Уппсале ты наверняка захочешь провести время наедине с семьей. «… и вонючей рыбой, “до того, как финны съедят весь наш запас”, по словам Нильса», — подумал я, но вслух говорить не стал. — Я хочу, чтобы ты познакомился с моим отцом. Что? Нет-нет-нет. Для свадебных колоколов еще не время. Я не сомневался, что мой отец больше не захочет с ним встречаться. — Слушай, нам еще многое нужно сгладить между собой, прежде чем планировать знакомство с родителями, — сказал я ему прямо. — Мне тоже нужно заботиться о своем бизнесе. За последние недели у меня накопились заказы, которые нужно отправить, не то я потеряю покупателей. Это язык, который он способен понять; он тоже что-то продает своим клиентам и берет за это плату. — Тебе теперь не нужно продавать книги. Кажется, я несколько раз моргнул. В книжных магазинах продаются именно книги, а не капучино или фраппе. Книжным магазинам тоже приходится оплачивать счета, а деньги не растут на деревьях. — Я больше не могу откладывать поставки. У меня уже закончились все отмазки. Две недели прошли, рука нормально меня слушается, давай сделаем перерыв, чтобы все обдумать, хорошо? — Нет. — Знаешь, я не твоя собственность! — вскипел я. Как раз тогда, когда я решил, что он может быть вполне нормальным человеком, он снова взялся за старое. — Тебе известно, где я живу. Приезжай ко мне в гости, когда захочешь. Я мог бы взять недельный отпуск в августе, чтобы повидаться с тобой. — Ты теперь живешь со мной. — Да, «теперь» в смысле «прямо сейчас», но я налоговый резидент Испании, — он уже начинал меня раздражать. — У меня есть дом, ладно, часть дома, и мне нужно работать, чтобы заплатить за остальное. — Ты больше не можешь там жить. — Нет, могу, и я должен повидаться с семьей. — Это правда — я получил сотни электронных писем от Альварито, после того как сестра рассказала ему, с кем я в Лондоне. Я не стал их читать. — У моего старшего племянника скоро день рождения. — Ты понравишься моему отцу, — заверил он меня, как будто именно в этом была проблема, хотя на самом деле нет. Просто я не хотел встречаться с Королем викингов. — Я хочу вернуться к себе домой. — Ты не сможешь жить в том доме ближайшие шесть-семь месяцев. Его ремонтируют. В этот момент я просто офигел. Ремонт? Кто его заказал? Мы говорили только о бойлере, для починки которого вовсе не требуется семь месяцев. — Какой еще ремонт? — По словам архитектора и инженера-строителя, осматривавших дворец, он находится в плачевном состоянии. Там все надо менять, начиная с крыши и заканчивая трубами, иначе тебя выселят, а здание опечатают как объект, представляющий общественную опасность. Я ознакомился с их отчетом и решил инициировать ремонт. — Ты не имеешь права так делать! — крикнул я, и дворецкие Феликс с Янсом поспешили оставить нас одних. — Полагаю, что я, как 48%-ный владелец, имею некоторые права, — спокойно сказал Ларс. — Я никогда ничего тебе не продавал. — Я купил часть твоего наследства и заплатил все оставшиеся налоги на недвижимость. По сегодняшней оценке и с учетом общей стоимости ремонта, это составило около пятидесяти процентов рыночной стоимости здания. Поскольку мы любовники, я взял себе 48 %, а тебе оставил 52 %. — Ты бредишь. Я с тобой ничего не подписывал! — Не со мной, а со своими адвокатами. Вполне честная сделка: ты сохраняешь полный контроль над зданием, а я страхую свои инвестиции. Ты никак не мог бы себе это позволить, и дом, вероятно, перешел бы в государственную собственность и был бы продан с аукциона за бесценок. Считай меня своим инвестором. Книги, произведения искусства и мебель полностью твои. — Адвокат никогда бы так не поступил! — Кто платит, тот и музыку заказывает. Старая поговорка. — Я не хочу быть твоим партнером! — Разумеется, ты для меня не просто деловой партнер. Ты мой любовник, и тебе нужна финансовая поддержка. Если бы ты был просто моим партнером, я бы взял себе 65 % — ремонт всегда обходится дороже, чем планировалось. Не понимаю, чем ты недоволен. Имущество твое, проблемы с налоговой инспекцией решены, и мы спасли прекрасную библиотеку от печальной участи быть залитой твоими на ладан дышащими трубами. — Что ты сделал с книгами? — в ужасе спросил я, очень живо представив себе ремонтных рабочих, танцующих с моими книгами посреди гигантского облака пыли. — Они в Касересе. Этот человек… как же его звали… тот, у которого реставрационная мастерская в Мадриде. — Муньос? — прямо сюр какой-то. — Точно. Его работники надежно упаковали книги и отправили те, что предназначены для продажи, в Касерес, а самые хорошие отправят сюда или на Мальту, если хочешь. Возможно, мне будет интересно купить все, что у тебя есть из собрания Кортины. Муньос не перестает хвалить твою коллекцию. — Если она еще цела, — пробормотал я. Муньос? Серьезно? Этот парень запросто соврет какой-нибудь старушке, что ее «История Испании» падре Марианы (1) восемнадцатого века стоит копейки. Да он родную мать продаст ради выгодной сделки! — Иначе черная плесень уничтожила бы все книги, и ты это знаешь. Кроме того, на следующей неделе состоится аукцион Сотбис, и я хотел купить там Новый Завет, несмотря на то, что его пергамент немного подремонтирован и раскрашен в современном стиле. Но нельзя слишком многого требовать от книги шестнадцатого века, не так ли? Это второе издание перевода Лютера, и гравюры на дереве сделаны по иллюстрациям Кранаха и Гольбейна. Фантастическая книга, и существует всего восемь известных экземпляров. Это одна из вещей, которые нужно обязательно увидеть. Ты когда-нибудь бывал на аукционе? Он болтал о книге, пусть и фантастической, в то время, как сам украл мое наследство! Ну, не украл, потому что он заплатил за это хорошие деньги, но теперь мне придется терпеть его присутствие до конца своей жизни. Не настолько хорош был секс. — Нет! Ты не имел права это делать, не спросив сначала меня! — крикнул я. — Кем ты себя возомнил?! — Нет? Что ж, это весьма занимательно. За этот Завет прольются реки крови. Я скажу своему ассистенту дать тебе копию каталога. Может быть, там будет какой-нибудь интересный тебе манускрипт, — он продолжал есть, не обращая внимание на мой гнев. — Ты не купишь меня за книгу. Я думал, ты против того, чтобы платить любовнику. — Манускрипт, не книга. Я впервые увидел фламандский псалтырь, и ты можешь получить такой же на десятилетний юбилей или на тридцатилетие. Рад, что мы сразу перешли к этапу переговоров, и ты избавил меня от очередной детской истерики. Это большой минус совместной жизни с таким юным человеком, как ты. Меня потрясла его холодность. Этап переговоров? — С меня хватит. Я уезжаю домой, — сказал я ему. — Найду адвоката и сделаю все, что в моих силах, чтобы избавиться от тебя. — Нет, детская истерика всё-таки случилась, — поддел он меня. — Когда ты их перерастешь? — Я задохнулся от его наглости, и он ухмыльнулся, потому что перевес был на его стороне. Мегаперевес. — Тебе потребуются годы, чтобы обнулить то, что было сделано, а после ты останешься мне должен, — он нахмурился, словно что-то подсчитывая, — два миллиона четыреста тысяч евро, примерно так. Не люблю угрозы и шантаж. — Пока, — ответил я и, выйдя из столовой, направился прямо к входной двери. Это было очень просто — открыть дверь и уйти. Я так и сделал, не особо понимая, где точно нахожусь. В смысле Кадоган-плейс относительно недалеко от вокзала Виктория, если ты способен найти Белгрейв-стрит и Эбери-стрит. С первого захода у меня не получилось. Потребовалось еще две попытки, прежде чем я добрался до знакомой Слоун-стрит и понял, куда идти. Меня напрягало, что он не сделал ничего, чтобы остановить меня, как прежде, но я выкинул эти мысли из головы. Чтобы уйти от своего богатого бойфренда, нужно несколько вещей. Во-первых, решимость и мужество, но у меня, как у испанца, этого добра больше, чем у стада быков. Во-вторых, ресурсы. У меня имелось удостоверение личности и около 127 фунтов наличными (это мои собственные деньги, с моего банковского счета, не подумайте ничего такого) и кое-какие идеи по стратегическому планированию, хотя вот этого последнего было откровенно маловато. Поэтому в два часа ночи я всё ещё сидел на деревянной скамье на вокзале Виктория, осознав, что Gatwick Express ложится спать очень рано, а бюджетные авиалинии летают из захолустных аэропортов. Кроме того, низкая стоимость бывает низкой, только если вы бронируете билеты за год до полета. У меня не было другого выбора, кроме как рассказать жалобную историю в испанском консульстве или попросить о помощи Лойолу и молиться, чтобы она не убила меня, когда я вернусь домой. Другие сестры убили бы меня прямо по телефону, а Лойола обозвала бы идиотом и велела вернуться домой. Звонить ей в два часа ночи не стоило — мне еще дорога моя жизнь. Придется ждать до девяти-десяти утра. Ее муж, бутербродный король, наверняка рассердится, что их беспокоит чудной младший брат его жены, и я не сомневался, что мой отец прервет бойкот только для того, чтобы сообщить мне, какое я позорище. С теми деньгами, что у меня были при себе, я бы далеко не уехал; кредитную карту не так просто получить, а чтобы пользоваться дебетовой картой, на счете что-нибудь должно быть. Да, я именно что идиот. Трахался с миллионером и не получил от него и ста фунтов. Жалкий дурак, правда? Какой-то человек сел рядом со мной и вздохнул: — Если ты собираешься долго здесь сидеть, мы могли бы хотя бы выпить кофе. Ненавижу ждать на пустой желудок, как тогда, когда мне пришлось присматривать за теми двумя сопляками из Фредериксберга. — Что ты здесь делаешь? — спросил я Свена, потому это был он. — Как ты узнал, что я здесь? — Ты довольно предсказуем, — пожал он плечами. — Если повернуть налево, когда выходишь из дома, то сразу окажешься на Слоун-стрит, — посоветовал он мне. — Как насчет Dunkin Donuts? Кажется, я видел, что они открыты. — Я не вернусь. — И куда же ты собрался? — Домой. — В Саламанку? — Угу. — От дома там не так уж много осталось. Ох уж эти подрядчики… Кроме того, часть твоего магазина находится в Касересе, а другая часть приедет сюда. — Держу пари, ты бы тоже не прыгал от счастья, обнаружив, что твоя жена ушла, а квартира раскурочена, — ядовито выплюнул я. — Я не говорю, что у тебя нет причин злиться, — он поднял руки, словно защищаясь. — Но особого выбора у тебя сейчас нет, не так ли? — У меня есть выбор. Я поеду домой, найду другую пиццерию или что-нибудь еще, чтобы устроиться на работу и… — И? — он поднял бровь. — Ты ничего не сможешь сделать. Ты мотылек, который пытается сражаться со слоном. Извини, но это правда. Он захочет вернуть свои деньги, а ты не сможешь ему заплатить. Ты никогда не избавишься от него, пока он сам не устанет от тебя. Я наблюдал это раньше. — Этот лицемер сказал мне, что бойфренды бросают его. — Я имел в виду его деловых партнеров. Я мало что знаю о его личной жизни, да, в общем-то, и знать не хочу. Но, работая в сфере безопасности, быстро учишься быть осторожным — например, когда твоя подопечная несовершеннолетняя звезда Диснея падает в фонтан в Лас-Вегасе, в стельку пьяная и голая. Я был не прочь послушать эту историю в деталях, но его изогнутая бровь говорила, что лучше держать свои вопросы при себе. Кто бы это мог быть? Майли? Бритни? Зак? — Рин Тин Тин, — ответил он на мой немой вопрос. — Или, может быть, это была Лесси. — Можешь не рассказывать, — буркнул я. — Мистер Берггрен не худший из богатых счастливчиков — поверь мне, я их много видал. Они все жалуются, что их обижают, но они сами обидят кого угодно. Он хотя бы не увлекается странными штуками или веществами. — Нет, он их производит. — Чтобы покупать его официальные лицензионные продукты, тебе нужен рецепт, — ухмыльнулся Свен. — В этом смысле он абсолютно чист. И не увлекается черной магией, как один мой бывший клиент. Вот это действительно было полное дерьмо. Я уволился сразу же, как только этот парень захотел взять у меня кровь, не знаю, для чего. Я врезал ебанату по морде, и он пропустил несколько презентаций и лишился зубов. После этого охранный бизнес был для меня закрыт, но я не представлял, чем еще могу заняться. Знаешь, как повел себя мистер Берггрен, когда Хольгерссон представил ему меня? Просто посмеялся. — Ты поколотил своего подопечного? — Самую малость. Такое бывает. — Да уж, бывает, — пробормотал я. Я ведь тоже его подопечный, а он достаточно большой, чтобы запросто отнести меня обратно на Кадоган-плейс, и ни один коп в здравом уме и с чувством самосохранения ничего ему не скажет. — То, что он сделал, плохо, но тебе не следовало быть таким наивным, — сказал Ларс. — Ничего никому никогда не подписывай. Одно из моих золотых правил. — Он загнал меня в ловушку, как крысу. — Ага. Вот это моральная поддержка, однако телохранители не обязаны ее вам оказывать. Их дело — всего лишь беречь вашу задницу. — В долгосрочной перспективе ты получишь больше выгоды от вашего с ним общения, чем он. — Должно быть, это и есть знаменитая шведская практичность. — Он получает удовольствие, а ты — хороший старт в жизни. Не так уж плохо. — Я не шлюха. — Если бы ты ею был, у нас бы сейчас не было этого разговора, это уж точно, — пожал Свен плечами, и его взгляд устремился к витрине с маффинами. — Вот почему он увлекся тобой. Думаю, всё дело в этом. — Рад это слышать, — пробормотал я. Да, мое единственное достоинство состоит в том, что я не шлюха. — Я думаю, ты хорошо выглядишь — ну, с точки зрения того, кому нравятся мальчики. Возможно, ты умен и образован, но я не знаю, потому что мы с тобой не так уж много разговариваем. Ты, конечно, смотришься экзотично с этими своими глазами, и, возможно, в этом твое преимущество, но я не знаю. Я не по этой части, понимаешь? — Рад это слышать. Да уж, есть вещи пострашнее, чем такой, любовник как Ларс; например, если бы Свен вдруг начал пускать на меня слюни. Лучше уж спрыгнуть с ближайшего моста. — Может быть, ты хорош в сексе… — задумчиво добавил он. Свен хотел поддержать меня, в этом нет сомнений. — Нет. Обычно Ларс предлагает идеи, а я обеспечиваю энтузиазм. — Был один мальчик — он продержался недолго, потому что в нем было всё, что мистер Берггрен ненавидит в людях, и он дорого обходился ему, — которого он порекомендовал Хольгерссону, если тот вдруг захочет… ну ты понимаешь. — Почему ты рассказываешь мне это? Брр. Я больше никогда не смогу смотреть Хольгерссону в глаза. — Просто, чтоб ты знал. Ты ему действительно нравишься. — Свен поднялся и зевнул, как медведь. — Что-то я умотался… Так ты идешь домой или нет? — Это он послал тебя? Свен пожал плечами, достал мобильник — еще один экземпляр нелепого дорогого хлама — и показал мне смс. Тащи его жалкую задницу домой, пока он не простудился или его не ограбили. Подписано было Нильсом Хольгерссоном. Дорога домой заняла у нас меньше десяти минут. Но мне потребовалось целых двадцать минут, чтобы подняться наверх, в свою спальню, где я переоделся, не зная, что делать дальше. — Эрик, — услышал я голос Ларса за дверью, разделяющей наши комнаты. — Иди сюда. Мы могли бы оставить разборки на утро. Ведь уже наступила суббота, и он мог орать на меня хоть целый день, так как ему не нужно идти на работу, но нет: Ларс не любил откладывать дела. Конечно же, он лежал в постели с большой книгой в кожаном переплете на коленях. Я подошел к кровати и встал. — Вернулся? — холодно спросил он меня, и я кивнул. — Хорошо. Он снова вернулся к чтению, больше не обращая на меня внимания, а я нерешительно замер, беспокоясь, чего мне ждать дальше. — Ты спать собираешься или так и будешь всю ночь стоять там? — спросил он, не отрываясь от книги, но я понимал, что тянуть не стоит. Лучше пережить то, что предстоит, и двигаться дальше. — Где ты был? — спросил он, когда я сел на кровать рядом с ним. — Поблизости. На вокзале Виктория с твоим человеком, Свеном-суперменом, — пробормотал я. — Теперь ты успокоился? — Да. Я не знал, что еще сделать. Он умел превратить воздух вокруг нас в серу, потому что я всегда чувствовал его ярость, но на этот раз она ощущалась как дыхание ледяного ветра. — Ложись под одеяло, — приказал он, не отрываясь от книги, и я повиновался, потому что знал, что он ищет повод, чтобы обрушиться на меня. Скользнув под покрывало, я лег к нему спиной, а он продолжал читать. Было слышно, как он перелистывает страницы — гораздо быстрее, чем я способен читать. Вскоре послышался зловещий звук — он захлопнул книгу. Потом наклонился надо мной, поймав меня в ловушку между своим телом и правой рукой, лежащей на матрасе. Я затаил дыхание. Но удара так и не последовало. Он поцеловал меня в лоб, словно ничего не случилось. — Если хочешь повидаться со своей семьей, я могу отвезти тебя в Испанию через две-три недели. Я был совершенно дезориентирован. Не ожидал от него такого, но никогда нельзя предугадать, что он сделает дальше. — Не беспокойся. Я могу сесть на самолет. Вроде бы он расслабился, но я все еще был зажат между его руками и торсом. — Я не хочу расставаться с тобой так надолго. Мы с самого начала говорили о том, что ты будешь сопровождать меня в моих поездках. Завтра мы улетаем в Париж, и я покажу тебе город, прежде чем уеду в Гренобль. К четвергу мне нужно вернуться в Лондон на встречи. В среду на следующей неделе я должен быть в Женеве, чтобы встретиться с клиентами и заехать в Цюрих, но в пятницу мы вернемся в Лондон. Я могу отложить на неделю полет в Уппсалу. Вы с моим отцом понравитесь друг другу, не бойся. — Ты хочешь показаться перед отцом со своим бойфрендом? — Его это совершенно не обеспокоит, — ухмыльнулся Ларс. — Мы же шведы. Нам, чтобы почувствовать себя оскорбленными, нужна более веская причина, чем вам. Пока я должным образом управляю компанией, я могу делать что угодно. Его больше интересует твое генетическое происхождение, чем то, чем ты со мной занимаешься в постели. Сделай ему одолжение и позволь взять у тебя несколько анализов крови. Ты ему понравишься. — Как его новая подопытная крыска… — пробормотал я. Что они за люди?! Ларс хмыкнул. — Нет, мой отец ненавидит грызунов и никогда не переступал порог лаборатории. Тогда давай сделаем так: повидаемся с твоей семьей, а потом с моим отцом. В августе он уезжает в Бразилию, на Амазонку, в ботаническую экспедицию с друзьями и бывшими учениками. — Сколько лет твоему отцу? — Семьдесят пять, но он в прекрасной форме. Он уже заявил, что предпочитает умереть в джунглях, чем на больничной койке с двадцатью медсестрами, ворующими его сигареты и алкоголь. Да и Бог с ним… Ты можешь навестить своего отца и посмотреть на свой дом, но мне нужно время, чтобы утрясти расписание. — Зачем ты затеял у меня ремонт? В результате я не могу вернуться домой. — Не делай из всего трагедию. Ты прекрасно знаешь, что дом нуждается в реновации. Через несколько месяцев он будет готов. Поговори с этим… другом твоего брата. Его компания отвечает за ремонт вместе с моим собственным архитектором — не то чтобы они обманывали меня с расходами, но с этой строительной мафией надо держать ухо востро. — Всё равно ты должен был спросить меня заранее, — возразил я. — Ты бы отказался и дождался бы того, что дом рухнул бы тебе на голову, а книги погибли. — Это мой дом. Я не хочу, чтобы ты его громил. — Поговори с архитектором и прорабом. — Ты не имел права вмешиваться. — Ты можешь перевезти сюда свои лучшие книги, продать их на хорошем аукционе или оставить себе. Тебе решать. Мы договорились, что ты постоянно будешь со мной, но из этого ничего не получится, если тебе придется бежать в Саламанку всякий раз, когда ты что-нибудь продаешь. Ты хочешь быть книготорговцем или стать писателем? Сделай выбор, прежде чем опять начнешь со мной воевать. — Воевать с тобой? Да-да, как муравей со слоном. — У нас с тобой есть вполне удовлетворительное соглашение. — Которое ты каждый день меняешь в одностороннем порядке. — Ты выдержал испытательную неделю, поэтому мы перешли к основной главе, как было договорено ранее. Мы любовники, а любовники не должны расставаться. Я не хочу спать без тебя. Это ясно? — Он отодвинулся и выключил свет. — Твоя работа — сопровождать меня. А сейчас спи. Мы вылетаем завтра утром. Он сграбастал меня в объятия, словно плюшевого мишку, и на этом наш разговор закончился. * * * Не всегда было плохо. Случались и хорошие моменты. Иначе мы бы не продержались так долго. Помню, на следующее утро после нашей ссоры Ларс разбудил меня поцелуем и прижал к себе, словно ценный приз. Но едва я решил, что он хочет чего-то большего, Ларс отпустил меня и встал с кровати. — Поторопись, если хочешь успеть позавтракать. Он уже был одет. Неформально, а не в свой обычный темный костюм, который, кстати, ему очень идет. Кого я обманываю?.. На нем все выглядит великолепно, потому что он чертовски высокий. Если среди ваших предков были жирафы, то половина ваших проблем заранее решена. Вы не потеряетесь в толпе. Вы способны поменять лампочку, не поднимаясь на стремянку. Люди немедленно проникаются к вам безотчетным уважением, а если вы моего роста, вас разве что погладят по голове. — Надень это. Два слова, один приказ. В этот раз мне еще повезло: обычно это одно слово и несколько молча сформулированных приказов. А может, и нет, потому что он считает, что я туповат. Я оделся в выбранную им одежду, и в ней не было ничего примечательного. Простая, хорошего качества, консервативная и сдержанная. Забудьте об узких джинсах и ярких куртках: вдруг тогда кто-нибудь будет на меня смотреть, а это неприемлемо. Я никогда не спрашивал его, была ли его ревность результатом какой-то психологической травмы, которая сделала его неуверенным в себе, или он так поступал только для того, чтобы портить мне жизнь. Если он хочет настолько контролировать меня, что считает нужным выбирать мне одежду, это кое-что говорит о его психическом состоянии. Конечно же, я надел другие носки, просто чтобы посмотреть, насколько он псих. Наверное, я тоже сошел с ума, потому что прошло всего три недели с тех пор, как он вывихнул мне запястье, и, как и в тот день, мы собирались лететь. Когда я пришел в столовую, завтрак почти закончился, а Ларс уже пристраивал свой iPad в портфель. Я проглотил бутерброд и сделал несколько поспешных глотков кофе, а потом стащил маффин в дорогу, завернув его в салфетку, — да, совсем скоро его любимая машина познает темную сторону моей личности. Он уже нетерпеливо постукивал ногой по полу, когда я сбежал с лестницы, едва не свернув себе шею. Нас ждала машина, шофер держал дверь открытой. Я забрался в салон первым, потому что Ларсу так нравится; одним молниеносным движением он выхватил у меня маффин и бросил его дворецкому. Этот англичанин, должно быть, чемпион по крикету или что-то в этом духе, потому что он с непрошибаемым достоинством поймал маффин на лету. — В машине? Серьезно? — отругал меня Ларс, садясь рядом. — Попроси что-нибудь у стюардессы, если проголодался. Так закончилась моя попытка сопротивления — всего за пару минут. — Это Слоун-стрит, — просветил он меня, когда мы проезжали мимо «Harvey Nichols». — Я ухмыльнулся ему в ответ. — А «Harrods» находится на Бромптон-стрит. Не описать словами, как сильно мне иногда хочется ударить его по лицу. — Поболтал со Свеном? — едко спросил я. — Очевидно, что тебе до сих пор нужна няня, если ты не можешь найти дорогу к вокзалу Виктория. Это довольно большое здание. Как остроумно. — Огромное, — прорычал я. — Всё испытываешь свою удачу, не так ли? — он снова ухмыльнулся. — Ну а вдруг… Мы же едем в аэропорт. Спасибо за познавательную экскурсию. — Терминал для частных самолетов находится далеко от общего, — холодно сказал он. — Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, и речь идет не о твоей глупой попытке покинуть страну. — Нет, не понимаю, — сладко проговорил я. — Продолжаешь игру? — фыркнул Ларс, но, похоже, он уже не сердился. Возможно, мой боевой настрой его развлекал. — Носки. — А что с ними? Утром было так холодно. Я лучше буду жариться в этих носках, чем упущу прекрасную возможность его позлить — он ненавидит твидовые узоры. Он такой идеальный, умный, образованный, привлекательный, помешанный на контроле псих, что испортить ему день — моральный долг каждого человека. — Париж во Франции, а не в Шотландии, ты же знаешь это, да? — высокомерие его второе имя. — Я сниму их, когда мы прилетим туда, — вежливо сказал я. — Это новый тренд — ходить босиком. Как и все жители Северной Европы, он жить не может без носков. Немцы, шведы, норвежцы, британцы, ирландцы, голландцы — все они, бог знает почему, ходят на пляже в сандалиях и носках, даже если ртутный столбик показывает больше 35 ºC. Он лишь одарил меня своей обычной ухмылкой и погрузился в тайную жизнь своего телефона, оставив меня в покое до конца поездки. Ларс полный псих, если менее чем за пять минут заметил, что я сменил носки. В следующий раз засеку время на хронометре. Я достал свой мобильник и принялся читать электронную почту. У меня тоже есть жизнь, не такая захватывающая, как у него, но она моя. Лойола писала, чтобы я немедленно отправлялся в ее квартиру в Мадриде, потому что она достаточно умна, чтобы выяснить, что я не зарегистрирован ни в одной школе английского языка. Солнечный бог (более известный как бойфренд Альварито) радостно объявлял мне, что он будет отвечать за ремонт моего дома, и надеется, что мы сможем работать «в очень тесном взаимодействии». Ага, скажи это Ларсу. Он будет счастлив посмотреть, как мы вместе выбираем трубы для ванной. Нет, Ларс сделал бы это сам, просто на всякий случай. В итоге я все-таки получил завтрак в самолете и съел его под его сердитым взглядом Ларса. Что поделаешь, если низшим особям вроде меня требуется больше пяти минут, чтобы принять душ, больше секунды, чтобы встать, и больше миллисекунды, чтобы привыкнуть к мысли, что они летят в другую страну, и найти свой паспорт (мне грело душу, что ему пришлось меня ждать, хотя бы мне это и стоило завтрака). — Придется мне тебя выгулять, раз ты так наелся, — сказал он мне. — Я получу поводок от Hermès? Выгулять меня? Серьезно? Он нахмурился, задумавшись. Неужели я наконец-то вывел его из равновесия? Ларс достал свой мобильный телефон и что-то поискал. — Нам повезло, — радостно объявил он. — Можем заказать поводок в бирюзовом цвете, но, боюсь, придется подождать до понедельника, чтобы выгравировать бирку. Золотую или серебряную? — Да пошел ты! Он хихикнул, как ребенок, и ухмыльнулся мне в ответ. — Как насчет музея азиатского искусства? Это очень близко от нашей квартиры. — Я думал, мы собираемся в отель. — Нет. Я купил квартиру в Париже десять лет назад. Не люблю отели. — Слишком много людей делят с тобой канализационные трубы? — Типа того. Он порылся в портфеле и достал ноутбук. У нас оставалось еще около сорока минут полета — достаточно времени, чтобы решить одну или две проблемы или сделать жизнь других фармацевтических магнатов невыносимой. — Зачем тебе в Гренобль? — спросил я. — Там есть все, что имеет отношение к биотехнологиям, — всемирно известная Европейская лаборатория молекулярной биологии, или EMBL. Я выступаю с лекцией и вербую людей. Мы представляем некоторые свои результаты и коммерческую информацию. — Я могу послушать твое выступление? — Ты не поймешь ничего, кроме «Добрый день, леди и джентльмены». Оставайся в Париже, пиши или займись чем-нибудь. Я работаю. — Остаться в Париже? Я думал, ты хочешь, чтобы я всё время был с тобой. — Это всего на одну-две ночи. Ты сможешь спать один. Вероятно, мне также придется ненадолго заехать в Гейдельберг. Зависит от результатов. — Я думал, ты бизнесмен, а не ученый. — Да, бизнесмен, но случилось так, что я провел в лаборатории больше лет, чем ты живешь на свете. Я специализировался на генетике, хотя в настоящее время чаще всего занимаюсь тем, что ищу чьи-нибудь заказы на эпипен или аспирин. По сравнению с такими гигантами, как Merck или Bayer, мы небольшая компания. Мы предпочитаем концентрироваться на исследованиях, чтобы создавать патенты и узкоспециализированные товары по запросу. Например, мы работаем над лекарством от куру — разновидности энцефалита, вызванного поеданием человеческого мозга. Если мы его получим, это будет прорыв. — Кто ест человеческий мозг? Зомби? — звучало нелепо. — Интерес представляет связанный с этим прион: как он взаимодействует с носителем, как он модифицирует сам себя. Если мы сможем воспроизвести его, мы сможем переписать информацию в нем. Последний известный случай куру был зарегистрирован в 2005 году. Даже в Испании есть очень редкая болезнь, так называемая фатальная семейная бессонница, которая является аутосомным доминантно наследуемым прионным заболеванием. Она практически полностью разрушает таламус и лобную кору через один-три года после появления первых симптомов. Половина случаев этого заболевания в мире приходится на Страну Басков. — Никто больше не ест человеческое мясо. — Оно очень сладкое. Не кожа, а то, что под ней. Я был ошеломлен. Неужели он… — Так мне говорили, — добавил он с ухмылкой. — Отец много лет провел в Новой Гвинее, пытаясь изучать куру. Туземцы очень любили готовить своих предков. Я говорю о шестидесятых, когда вам нужно было непосредственно взаимодействовать со своими объектами изучения. Откуда, черт возьми, этот хороший человек знает вкус человеческого мяса? — Не волнуйся. Отец уже много лет никого не готовил. У тебя проблемы с каннибализмом? Как неполиткорректно! — Если ты такой образованный, почему не хочешь, чтобы я пошел в колледж? — я сменил тему, потому что она меня нервировала. Да, я вполне могу представить Ларса лучшим другом Ганнибала Лектера. Ведь они почти земляки. Мое живое воображение знает, о чем говорит. — Если бы ты собирался посвятить себя научной карьере, я бы сказал «да», потому что тебе было бы необходимо научиться многим навыкам, которыми ты не можешь овладеть самостоятельно. Но если бы ты пошел в гуманитарное учебное заведение, каждый мой вечер был бы испорчен: ты приносил бы домой свои недавно выученные требования социальной справедливости. Нет, у меня точно не хватило бы терпения всё это слушать. Ты бы читал гораздо меньше, чем сейчас, выучил бы — нет, правильное слово здесь «заучил» — тысячи бесполезных вещей и все равно не смог бы написать ни строчки с нормальным синтаксисом. Ты хочешь стать писателем и, возможно, у тебя это получится, но заметь: Данте не проходил обязательного курса по гендерным исследованиям и литературе. Когда я дома, превыше всего я ценю свой душевный покой. Найми учителя, чтобы улучшить свою грамматику. — Где? В Лондоне? Я говорю на испанском. — Несколько уроков английской грамматики тебя не убьют. Или истории литературы. Сходи на писательский семинар или сделай это по скайпу. Ты быстро найдешь учителя испанского. — Разве причина в этом, а не кое в чем другом? — В чем, например? — В твоей ревности, например. — А, ты полагаешь, что я стану ревновать к какой-нибудь девице левых взглядов с голубыми волосами и стрижкой «томагавк», которую ты можешь встретить в колледже, — казалось, Ларс ненадолго задумался. — Нет, я не стал бы, но мне пришлось бы мыть тебя с противоблошиным средством каждый раз, когда ты возвращаешься с общих с этой леди занятий. Кто знает, что можно подхватить в такой компании... Кроме того, ты не в их вкусе, и они возненавидят тебя (и наоборот), когда начнут каркать что-то вроде: «Бальзак был всего лишь привилегированным белым мужчиной», «Жюль Верн оскорблял коренных жителей и описывал этих несчастных лунных людей как узколобый ксенофоб». — У тебя действительно пессимистический взгляд на жизнь. Он способен вогнать в депрессию даже каменный валун. И тот скорее прыгнет с обрыва и разобьется на тысячу осколков, чем будет и дальше слушать его философию. — Пиши, путешествуй, покажи свою работу издателю и получи честный отзыв. В колледже нет ничего полезного для тебя. — Только контакты и интересные личности. Мне ведь нравятся люди — не то, что тебе. — Мы заключили соглашение, помнишь? — он снова уткнулся в свой планшет. — Возьми несколько уроков английского. Они пойдут тебе на пользу. Нет, мне пошло бы на пользу, если бы я сумел сбежать от тебя, но я оказался некомпетентен в этой области. Может быть, теперь, когда мы на континенте, я смогу сесть на поезд до Мадрида или Барселоны. Никакая новая крыша не стоит таких жертв. Когда мы коснулись земли, я размышлял (ну, если честно, скорее, хандрил). По дороге к его «квартире» мы не обменялись ни словом, потому что он был занят своими делами, а я злился на него. Идеальное общение. …Всё-таки есть в этом городе что-то особенное. Или, может быть, дело было в весне, потому что в ту минуту, когда мы свернули с шоссе и за окнами показались улицы с платанами, мое раздражение начало таять. Только поэтому я не вмазал ему, как он того заслуживал, когда он взял меня за руку, пока я смотрел в окно. Квартира на авеню Клебер, примерно в трехстах метрах от дворца Шайо и Эйфелевой башни, была не совсем в том смысле квартирой, как понимает это слово большинство западных людей. Скорее, это были два полноценных этажа. Забавно, парижский Аквариум оказался очень близко, туда-то мы и пошли, когда Ларс увидел, как вытянулось у меня лицо от его предложения посетить музей азиатского искусства. Он купил мне годовой билет, так что, похоже, планировал возвращаться туда еще много-много раз. Ларс определенно очень любит рыб и животных — он заявил, что на следующий день отведет меня в зоопарк. Я был немного шокирован, потому что зоопарк — развлечение для детей, но ничего не сказал, потому что платит-то он. Мы пообедали в Аквариуме, и он снова стал добр ко мне, даже внимателен; Ларс умеет быть милым, когда хочет. Он поведал мне, как крабы-отшельники «переезжают» из одной раковины в другую и забирают с собой свои актинии; рассказал о пресноводных рыбах-фугу и спросил, не хочу ли я завести домашнее животное — он не сомневался, что я должен хотеть. Он сделал несколько предложений; по понятной причине кошки исключались. — У меня никогда не было домашних животных, — сказал я, устав от его настойчивости. Домашнее животное? Мы вместе придумаем ему кличку? И пойдем покупать ему лежанку? — Даже хомяка? — Никого. — Но ты же жил в сельской местности. — И помогал на охоте, — пожал я плечами. — Я знаю все, что нужно знать о куропатках и перепелах. Утках тоже. Я умею чистить конюшню и ездить верхом, но больше ничего. Оливковые деревья не в счет, и я никогда не любил свиней и кур. — Как насчет собак? — Я же жил в Испании, а не в Англии, — возразил я. — Мои сестры не любили собак. На территории усадьбы водилось несколько бездомных кошек, но я ненавидел, когда они приносили к нам свои трофеи. — Мы должны тебе кого-нибудь завести, — решил Ларс. — От собак слишком много шума, на мой вкус, но ты можешь взять маленькую собачку, если она не будет много лаять. — Я не хочу животное, — возразил я. — Что я с ним буду делать? Его надо кормить и убирать за ним. С финансами у меня сейчас не очень. В настоящее время я безработный благодаря одному человеку, кого мы оба знаем. — Если я правильно помню, ты сам уволился, — невинно пожал плечами Ларс. — Еще до объявления новых условий. — Меня домогался мой босс. Я все еще могу подать на тебя в суд за харрасмент. — На своего делового партнера и любовника? Даже твоя тетя подтвердит, что ты с удовольствием ужинал со мной. — Послушай, Ларс, моя жизнь не может быть постоянными каникулами. Мне нужно работать, чтобы зарабатывать деньги и содержать себя. Это простой жизненный цикл, который может понять даже биолог. Чтобы функционировать, клетки нуждаются в топливе. — Пожалуйста, остановись. Я не переживу, если придется и дальше слушать твою интерпретацию цикла Кребса. — Но ты уловил мою мысль, — настаивал я, потому что с этим пора было заканчивать. — Вполне. Ты хочешь карманные деньги. — Нет, я хочу, чтобы ты понял, что твое так называемое соглашение со мной не сработает. Я продаю старые книги и пишу на испанском, поэтому мне нужно жить в Испании или Латинской Америке. Если ты так занят, как говоришь, у тебя не так много времени для романтических отношений. Купи плюшевого мишку размера XL и приезжай ко мне, когда захочешь потрахаться. Грубо, я знаю, но это был единственный способ заставить его понять. Парень с мозгами Стивена Хокинга и моралью Макиавелли не оставляет вам другого выбора, кроме насилия (вербального в данном случае, потому что я знаю, что произойдет, если я применю к нему физическое). Казалось, он ненадолго задумался. Где-то на три-четыре секунды, и учитывая, что он обрабатывает данные как компьютер, это считается долго. Мне нужно несколько дней, чтобы сложить два и два, и не всегда результат математически правилен. — У тебя есть все, что тебе может понадобиться. Если тебе нужно что-то еще, попроси своего лакея. Он сказал: лакея? Теперь Ларс может официально сидеть вместе с моим отцом зимней ночью у камина, распивая коньяк, пока один чистит свое оружие, а другой читает книгу. — Правда? И какой лимит? Можно шопиться, пока меня не вышвырнут из Harrods? — фыркнул я. — Я думал, ты не хочешь платить, или «бартер» — приемлемая экономическая практика между любовниками? — Бартер это главный принцип в браке, — ухмыльнулся он, и я понял, что он вообще ничего не понял. — Я рад, что ты так же смотришь на этот вопрос. Давай же начнем договариваться и перестанем тратить время на твои якобы остроумные реплики. — Кто сказал, что любовь умерла… — сарказм с ним тоже не работает, некому помахать табличкой с эти словом большими буквами, чтобы этот шведский Шелдон Купер понял, что происходит. — Любовь? Ты настаиваешь, чтобы в исходное соглашение были внесены поправки. Я бы не сказал, что это очень романтично. — Кто сказал, что между нами была любовь? — Гораздо больше любви, чем ты осмеливаешься себе признаться. Я ненавижу его самодовольное лицо, но если ему нравится питать иллюзии, что я могу поделать... Хочет биться головой о бетонную стену? Вперед! — Предлагаю покрывать все твои расходы на проживание, используя испанскую минимальную заработную плату в качестве основы для твоих карманных денег. Тебя это устраивает? — Я думал, твои мальчики получали в подарок сумки по несколько тысяч долларов, — усмехнулся я. — Получали, но это была разовая работа. Кроме того, стоимость замены старых труб в твоем доме сопоставима с целым магазином Louis Vuitton. — Но при этом акций Louis Vuitton ты не получил. В данном же случае путем ловких манипуляций ты завладел почти половиной этих самых труб. — Как насчет семисот наличными? — В евро, фунтах или кронах? — Поскольку мы в основном базируемся в Лондоне, это будут фунты. Просто немного денег, если ты захочешь купить книгу или пообедать. Об остальном спрашивай у Хольгерссона или твоего телохранителя. По его словам, ты тратишь не много. Ты вообще не ходишь по магазинам. Только по музеям и паркам. Ты отказался от отличного телефона и выбрал модель, которая стоит меньше тысячи. У тебя не получится быть «дорогим», даже если попытаешься. — Для того, кто против товарно-денежных отношений между «любовниками», ты слишком пристально следишь за моими расходами, дорогой, — сарказм во всей красе. — Семьсот? Я думал, ты способен на большее. — Эта сумма на десять процентов превышает минимальную заработную плату. Я не дам тебе больше, потому что кто знает, что ты будешь делать с такими деньгами. — Использую их, чтобы убраться от тебя к чертям собачьим? — Именно, — сказал он, ничуть не смутившись. Мы просто «договаривались». — Почему бы тебе просто не вести себя как нормальный человек, и тогда тебе не приходилось бы бояться, что я уйду от тебя… — Он нахмурился. — Какие у меня гарантии, что завтра ты не соскучишься и не вышвырнешь меня? — Уже думаешь о долгосрочной позиции? — Мечтай! — поддразнил я его и заметил знакомый блеск в глазах. — Это практический вопрос. Ты хочешь, чтобы я был твоей игрушкой и отложил свою жизнь на потом только из-за твоего каприза. — Семьсот пятьдесят. Это гораздо больше, чем ты зарабатывал, и я не пошлю тебя доставлять косяки. — Я ничего не распространял! — протестовал я. — Я натирал волдыри на ногах задаром! — Всё, как я и думал. Используя эту жалкую ширму, вы превратили пиццу на вынос в наркокартель. Завтра же утром мои адвокаты сообщат об этом в полицию и отправят им данные всего персонала. Как владелец солидного фармацевтического холдинга, я не могу этому попустительствовать. — Ты этого не сделаешь! — Как давно тебе всё известно? — Мне ничего не известно. — Твой отец оплатит адвоката? Потому что он тебе скоро понадобится. Грязный шпион. У нас была сделка: я провожу одну, две; три или, может быть, четыре недели с ним, а он оставляет сотрудников пиццерии в покое. — Даже для такого психа, как ты, это низко, Ларс, — сказал я спокойно. — Угрожать мне, чтобы я принял 750 фунтов как плату за то, чтобы терпеть тебя… — Ты мог бы получить миллион в год, но я не дам его тебе, потому что целыми днями ты планируешь, как бы сбежать. Почему? Я не верю, что ты действительно хочешь этого. — Должен ли я каждый вечер вручать тебе свою обувь? Чтобы ты чувствовал себя спокойнее. Он молча смотрел на меня и что-то просчитывал. — Это никуда нас не приведет, — я так устал от всего, а было только начало недели. — Давай смотреть правде в глаза. Мы не ладим, и, честно говоря, никто не смог бы выдержать твою удушающую любовь. Мы должны попрощаться. Просто считай это неудачной инвестицией, потому что я так больше не могу. — Ты еще далеко не смирный. — Тебе станет скучно, когда это произойдет. Если нет, я умру от истощения. Ни один из этих вариантов мне не подходит. — Ты когда-нибудь видел, чтобы я плохо обращался со своими питомцами? — Они когда-нибудь говорили тебе, как им с тобой живется? Ты выбрал в друзья самых необщительных животных. Слушай, Ларс, ты умный человек, зачем тебе отношения с кем-то, кому ты не нравишься? — Спасибо. Неужели он воспринял всю мою тираду как комплимент? Господи, все еще хуже, чем я думал. — Ты чувствуешь себя настолько виноватым из-за того, что наслаждаешься со мной в постели, что должен изображать меня этаким злым волком. Если я отпущу тебя, и двух недель не пройдет, как ты раскиснешь и вернешься проситься ко мне обратно. Но к тому времени я так обижусь на тебя, что пошлю куда подальше, и тогда твоя жизнь превратится в ад. Так что скажи спасибо, что я веду себя как «псих». Повзрослей, разберись в себе, и ты еще будешь меня потом благодарить. Вот такой у нас состоялся разговор о моих опасениях по поводу наших «отношений». В итоге семьсот пятьдесят фунтов в месяц и две морские свинки, которых я не просил. Так что мне пришлось возиться с двумя маленькими засранцами. Они милые, но мне они не нужны. Хорошо хоть есть «прислуга», которая убирает за ними, а я отвечаю только за то, чтобы кормить их и сажать в переноску, когда мы надолго уезжаем. Говорят, что они живут до семи лет. Я даже не дал им имен; просто называл их Черным и Белым, по цвету. Один был полностью черный с короткими кудрями (похож на грязную швабру), а другой тоже кучерявый, но белый (та же швабра, только сразу после покупки). Я предполагаю, что они братья. Позже я узнал, что это были морские свинки породы «лункария», выведенной в Швеции, и что это название означает «овцы», что вполне соответствует действительности как на вид, так и на ощупь. Я мог взять их на отдых в Швецию, но ни в коем случае не в Марбелью. Так что свинки оказались на стороне Ларса в выборе места для отдыха, и мне ничего не оставалось делать. Тем воскресным утром я увидел лишь два милых шерстяных комка, бегающих по нашей кровати, и лишь потом понял, что таким образом Ларс нашел возможность доказать свое шведское превосходство над животным, происходящим из Перу, дать мне мотив «избегать яркого солнца», заставить меня подчиниться его желанию и быть с ним милым, потому что, возможно, он поджарит их, как это принято в Перу, если я не буду «вести себя хорошо». Все было спланировано и выполнено менее чем за двенадцать часов. В понедельник, как и было объявлено, он уехал в Гренобль, и я был предоставлен самому себе (не считая парочки швабр) до четверга, когда он вернулся, и у меня появилась возможность сесть с ним на самолет в Лондон. В пятницу утром он уже портил жизнь своим сотрудникам в офисе рядом с собором Святого Павла. Самым раздражающим за эту неделю оказалось то, что мне действительно его не хватало, потому что было скучно. Писать не получилось, потому что в городе Любви у меня случился «творческий кризис». Я пытался набросать какую-нибудь романтическую чепуху, просто чтобы попробовать такой стиль, но через три страницы мой герой отколошматил свою принцессу, потому что она была невыносимо милой. Я потащил Свена на прогулку, и мы прошлись на Елисейским полям, но нам потом пришлось оттуда бежать, потому что мы наткнулись на демонстрацию против мигрантов, и Свен не придумал ничего лучше, чем сказать, что мы обязаны финансировать мигрантов, потому что они братья наши меньшие — «как маленькие обезьянки». Теперь я знаю, откуда взялся шведский и датский альтруизм. По крайней мере, эти нацисты усвоили ценный урок: всегда найдется кто-то более нацистский, чем вы. После двухсотметрового забега (да, он отлично справлялся со своей работой телохранителя) он поржал надо мной, и я понял, что не просто так Толкин предположил, будто тролли произошли из Скандинавии. Викинг с чувством юмора. Мое воображение предложило мне множество вариантов того, что может устроить такой парень, как он, в шикарном магазине на Рив-Гош, и я решил остаться дома и понаблюдать, как морские свинки прячутся в своих домиках, — по большому счету, это все, на что они способны, разве что еще жрут как свиньи. Надо ли говорить, что я чуть не повис у Ларса на шее, когда увидел его в самолете. Даже ссориться с ним лучше, чем присматривать за свинюшками и терпеть моего «приятеля», датского телохранителя. Секс в ту ночь и в следующую был совершенно особенным. Субботним утром Ларс провел несколько часов на маленьком заднем дворе, решая, где именно он собирается построить домик для наших одушевленных швабр. У него уже имелся готовый чертеж (очень красивая большая хатка с зимним отоплением и «игровой площадкой» с настоящей травой), и он объяснял его садовнику. Он любил этих швабр больше, чем я, и швабры любили его в ответ, а меня игнорировали. Мы провели остаток выходных в обнимку за просмотром Netflix. Он не так уж плох, когда спокойный. На самом деле находиться в его обществе довольно приятно. Говорит он очень мало, но когда ему есть что сказать, слушать его интересно. Кроме того, у всех в его окружении, должно быть, рыбья кровь, потому что никто из них никак не реагировал, если Ларс касался моей руки или плеча (на публике ничего сверх этого). У меня дома наше с ним фото было бы опубликовано в Твиттере, Инстаграме, Фейсбуке и Тамблере (и это минимум) еще до того, как он успел бы убрать руку. Сказать по правде, скандинавская отчужденность и строгая политика «не лезь не в свое дело» работали в пользу Ларса больше, чем любые его слова. После недели в Женеве, где никто не интересовали моими делами, я начал бояться возвращения домой и встречи с сестрами. Мои сестры (и брат) ступили на тропу войны. Все они хотели знать, что я делаю (не то, что можно описать в электронных письмах своей семье), с кем (они уже знали это, но хотели подтверждения) и когда думаю прекратить заниматься ерундой и позаботиться о книжном магазине (???? Им всегда было на него плевать!). Альварито следовал своей собственной тактике: он хотел знать, может ли он (вместе с кузеном, Солнечным богом) встретиться с Ларсом, чтобы сделать интересное деловое предложение. Ларс выразился предельно ясно: держи свою семью подальше от меня. Поэтому я ограничил свои ответы до «эта плитка выглядят нормально» и делегировал всю эту канитель главному архитектору, нанятому Ларсом, чтобы «держать испанцев в узде». Я смогу жить с бирюзовой стеной, если это поможет не соприкасаться с моим братом и его «другом». Альварито, теперь уже отец, хорошо освоившийся в семье жены, был вполне счастлив, управляя долей своего тестя в компании. Солнечный бог имел довольно агрессивные планы развития компании — теперь, когда он объединился с людьми, которые знали всех «нужных людей». Они купили несколько объектов недвижимости по смехотворной цене у государства (после того, как оно заплатило приличную цену банку, который изначально был связан с ними) и сделали на этом легкие деньги. Спасение задницы политика позволяет вам играть в высшей лиге, так что теперь в международных тендерах их официально спонсировало государство. Приобретение такого «родственника», как Ларс, было для них сбывшейся (влажной) мечтой. Один взгляд на его папку «Контакты» вызвал бы сердечный приступ у любого. Они не лгали, когда говорили, что у него весьма впечатляющие контакты на Ближнем Востоке. Кроме того, Ларс «дружил» со многими (ну, когда ему это удобно) в американском правительстве — неважно, слоны, ослы или обезьяны были во главе — и в промышленности. Увы, самые страшные слова для меня прозвучали сразу после того, как мы прилетели в Женеву: — Я сумел найти окно в своем расписании, и в следующую пятницу мы можем отправиться в Испанию. К тому же мне любопытно взглянуть на мои «инвестиции». — Книги сейчас в Лондоне, и ты хочешь отправить их обратно? — да, я так отчаянно старался избежать встречи с семьей, что прятался за книгами. — Разве ты не хочешь посетить тот аукцион в Нью-Йорке? Он нахмурился и ухмыльнулся, как змей на библейском древе. — Нет, не особо. Слишком жарко, — пожал он плечами. — В Саламанке жарче, — на секунду я поверил, что смогу перехитрить его. — Выше 35 º. — Потому-то мне и любопытно посмотреть, защитят ли эти толстые стены от жары. Мы уже знаем, что стены в твоем доме совершенно бесполезны против холода. — Выше нос, меня пригласили на вечеринку в деревне. Примерно в пятидесяти километрах от Касереса. Думаю, местное историческое общество хочет заслужить мое расположение, чтобы посмотреть, что я сделал с ночным горшком каудильо. Будет весело. Нет, Ларс в ближайшее время не будет сидеть с моим отцом у камина. Его представление о том, что такое «весело», сильно отличается от моего. Он воспользовался моим замешательством при упоминании физиологических функций Великого Каудильо и сделал вид, что не сомневается, что я согласен с ним. Я-то, идиот, думал, что, потратив накануне вечером несколько сотен тысяч фунтов на старые рукописи, Ларс призадумается — в смысле, полет на личном самолете стоит недешево, и ему стоило бы немножко поэкономить, верно? Увы. На следующее утро он отправился на работу, а в час вернулся и был готов после обеда лететь в Испанию за тапасом. Мое «ты там растаешь» осталось неуслышанным, но морских свинок пощадили из-за жары. Везучие швабры. Примечание переводчика (1) Хуан де Мариана (1536-1624) — испанский иезуит и историк. (2) Сюрстрёмминг — консервированная квашеная сельдь.