The Lost Ones

Глаза неимоверной голубизны — вот первое, что оказалось в моем поле зрения, когда я проснулся. Потом появилось и остальное: дорогой твидовый пиджак, коричневые брюки, седые волосы, множество морщин и цепкий взгляд. — Позволь мне еще раз взглянуть на твои глаза, — велел старик, и интуиция подсказала мне, что передо мной отец Ларса. Тот же голос и какая-то общая семейная аура властности, потому что я не думая подчинился и широко открыл глаза. — Это твой естественный цвет волос? — спросил он после того, как внимательно оглядел меня. — Да, — немного испуганно ответил я. — Можно сказать, что ты альбинос, но с ослабленными характеристиками. — Он отпустил мой подбородок и сел обратно на стул рядом с кроватью. — Действительно, это большая редкость. Я доктор Мартин Берггрен, приятно познакомиться. Ларс сказал, что ты будешь здесь. Вот мы и выяснили, почему Ларс, несмотря на три докторские степени в своем резюме, по-прежнему мистер Берггрен, а не доктор Берггрен. Доктор Мартин Берггрен не был похож на человека, кто будет безропотно терпеть рядом с собой еще одного доктора наук с той же фамилией. — Взаимно. У меня в горле рос болезненный ком, грозя прожечь дырку в пищеводе: сказал ли ему Ларс, что мы с ним... Неважно, насколько терпимы шведы, просто о таком не говорят! — Сколько тебе лет? — Почти двадцать один. Он нахмурился и задумался на очень долгую минуту. Да, разница в возрасте шокирует любого, а у нас с Ларсом она очень большая — может быть, тридцать лет или даже годом-двумя больше. Честно говоря, у меня не хватило смелости спросить Ларса, сколько ему лет, только когда у него день рождения. — Ты действительно испанец? Хороший вопрос. Меня нашли в испанском мусорном контейнере, значит, я испанец. Он что, пытается продать мне услугу по исследованию родословной? — Меня усыновили, — ответил я. — Испанская семья, и я понятия не имею, кто мои настоящие родители. Отец говорит, что я выгляжу как каталонец, отсюда и мое имя. — Как выглядят люди в Каталонии? — нахмурился он. — Каталонцы? — тут я затормозил, потому что каталонцы более или менее похожи на кастильцев. — Боюсь, они не являются отдельной группой по отношению к остальному населению Испании и Франции. Баски — другое дело. Они уникальны, и лингвистически, и генетически. То, что Ларс вырос рядом с таким человеком, многое объясняет в его характере. Пяток вопросов, и я уже чувствовал себя муравьем под лупой. Нет, скорее как плесень под микроскопом. — У тебя совершенно не средиземноморский фенотип. Я молчал, не зная, как реагировать на это замечание. — Завтра я заберу тебя домой. Ларс вернется поздно ночью, но я могу показать тебе окрестности, если ты не слишком устанешь. — Спасибо, — смущенно пробормотал я. — Он должен лучше заботиться о тебе, — проворчал старик. Почему я чувствую себя щенком, которого непослушный мальчишка без разрешения притащил домой? — Я не хотел бы причинять вам беспокойство, сэр. — Ты и не причиняешь. Ларсу придется лучше стараться, если он хочет удержать тебя. Я обязан тебе за то, что ты сделал. Кому-то еще предстоит за всё ответить. Я и забыл, что отцы обычно привязаны к своему потомству несмотря ни на что (а в случае с Ларсом это очень важно), это мой отец — исключение из правил. — Не стоит упоминания, сэр, — промямлил я. — Ты не мог бы говорить громче? А то я уже начинаю чувствовать себя семидесятишестилетним. От его слов я еще больше напрягся, хотя сам он наверняка считал, что говорит «шутливым» и «приятельским» тоном. Старик заметил мой страх и вздохнул, поднимаясь со стула. — В общем, увидимся завтра. Надеюсь, ты не будешь так нервничать, как сегодня. Если бы у меня было больше savoir faire (опыта — фр.), может быть, я и смог бы спокойно разговаривать с пожилым отцом своего любовника, преодолев неловкость из-за нашей с Ларсом тайной связи. Но я из тех придурков, которые стесняются всего на свете. Как, например, тогда, когда девочка из нашего класса потеряла трусики (точнее, их украли) в аудитории (всех подробностей я не знаю, так что не спрашивайте меня о том, как она умудрилась) и этот предмет одежды был бессовестно вывешен напоказ над цифровой доской. «Эй, верните! Это мои!» — крикнула она, а мне хотелось провалиться сквозь землю, пока все хохотали, как гиены. И она тоже. Мне пришлось заставить себя смеяться, чтобы меня не назначили «задротом года». Учительница, госпожа Санчес, похоже, была на грани нервного срыва, но, как я предполагаю, мысль о предстоящем уходе на пенсию помогла ей пережить этот день. На следующее утро мне надели слинг на левую руку, чтобы я не слишком ею двигал («гвоздям нужно время, чтобы врасти в кость»), выдали цивильную одежду и к десяти часам выписали. Я растерялся. Впервые за много месяцев я был свободен (или мне так казалось) и не знал, что делать дальше. Если бы я имел хоть какое-то представление, где нахожусь, то перешел бы дорогу (ну, лес) и сбежал. Пока-пока, Ларс. Вперед, в Испанию, к сестрам. Даже слабый и с перевязанной рукой, я хотел дать дёру. Разумеется, дальше сестринского поста я не ушел. Одна из них бросилась ко мне, отконвоировала обратно в палату и села рядом ждать доктора Берггрена, заодно объясняя мне, как жить (справляться) с тяжелой повязкой вокруг плеча и туловища и слингом. Моя персональная медсестра будет помогать мне дома еще неделю или две. Это совершенно не обнадёживало. Отец Ларса приехал в одиннадцать на большой машине. Он поздоровался, но когда водитель завел двигатель, старик совершенно забыл про меня и начал читать с iPad. Мы ехали почти сорок минут по шоссе. Названия населенных пунктов ничего мне не говорили. Мои познания в шведской географии стремились к нулю. Стокгольм да Мальмё — вот и все, что я знал. Ах, тут есть еще северные олени… и они кальвинисты или лютеране? — Ты был когда-нибудь в Уппсале? — Берггрен застал меня врасплох своим вопросом. — Нет, ни разу. Вроде был знаменитый университет с таким названием?.. — Здесь расположены наши основные исследовательские лаборатории, — сказал он. — Генетические то есть. Фабрики находятся в Германии, Индии, Америке и Англии. Ты был там? — Нет, ни разу, — повторил я. — Тогда чем вы с ним занимаетесь? Я покраснел, как спелый помидор. Обязательно было об этом спрашивать? Мы играем в шахматы, вот чем мы с ним занимаемся! — Мало чем… — промямлил я почти неслышно. — Какие-нибудь знания в области биологии, химии или физики имеются? — Никаких. — И все же Ларс разговаривает с тобой? — Иногда. — Да уж, это прозвучало хуже, чем я ожидал. Я сам вырыл себе могилу. — О литературе, старинных книгах, истории и искусстве, — добавил я, потому что теперь старик, должно быть, думал, что мы с Ларсом только и делаем, что трахаемся. — Он серьезный коллекционер. В смысле, книг. Я торгую антикварными изданиями. — Ах, да, он любит читать. Не знал, что он интересуется чем-то еще помимо нашей фирмы. Он никогда не говорит ни о чем другом. — Когда хочет, он может говорить о многих вещах,. Что? Я защищаю его? Что за черт? Да Ларс способен постоять за себя гораздо лучше, чем я! — Ларс? — он нахмурился при мысли о том, что его сын разговаривает с кем-то, кроме персонала. — Может быть, я забрал не того бойфренда? — пробормотал он. — Как вы познакомились? — На свадьбе моего брата. В Испании. — Что Ларс делал в Испании? — Не знаю. У него есть дом в Касересе, и те, кто его реставрировал, пригласили Ларса на свадьбу со стороны невесты. — И ты говоришь мне, что мой сын отправился на социальное мероприятие вне своего обычного круга общения? Минуточку, пусть у нас нет миллиардов, но мы не такие уж бедные! О нас писали в «Hello!» несколько раз до и после смерти Франко. — Ларс пошел на вечеринку с людьми, которых он не знал до этого? — снова шокировано спросил он. — Он знал двоюродного брата моей невестки. Бля! Солнечный бог и Ларс? Я убью его! Медленно. — Извини за настойчивость, но меня крайне удивляет, что Ларс пошел на торжество один. Мой сын с детства не любит, чтобы вокруг него было много людей. Он… на другой волне, чем остальное человечество. Это правда. Ей-богу, это истинная правда. — У себя дома в Лондоне он устраивает ужины и приемы, я сам видел. Я-то обычно не принимаю в них участия, потому что они действуют мне на нервы, но Ларс всегда окружен людьми. — Не людьми — помощниками, ассистентами, слугами, клиентами, деловыми партнерами и прочими людьми, выполняющими для него четко определенные задачи. Ларс не умеет общаться. И никогда не умел. — Он рассказывал мне, что путешествовал по Испании, следуя маршруту Дон Кихота. Он останавливался в хостелах и знакомился с интересными людьми. Заводил друзей. — Он использовал слово «друзья»? — Не совсем, — признал я. Он встречался с людьми, вот что он сказал. Интересно, кто-нибудь из этих людей действительно разговаривал с ним, потому что Ларс всегда так насторожен, что проще разговориться с бешеным вышибалой на дискотеке, чем с ним. — Но ты говоришь, что он встречался с людьми, не имеющими отношения к нашему бизнесу? — Полагаю, что так. Туристы-рюкзачники обычно не имеют отношения к фармацевтической промышленности. Кручение косяков — это ведь не фармацевтика, верно? — Туристы? — Это заняло у него два года. Типа путешествие наездами. Его раздражали люди в Барселоне, и он переехал в отель. Он сказал, что они слишком шумные. — Вот это больше похоже на него. Мой сын терпеть не может говорящих вокруг него людей. Он не способен сидеть в ресторане в окружении других посетителей; их голоса слишком громки. — Но мы ходили в ресторан накануне происшествия со стрельбой. И до этого — в Аквариуме в Париже. — Возможно, он сменил лекарства, — пробормотал Мартин. — Ты не знаешь, принимает ли он что-нибудь? — По мне, он выглядит вполне здоровым. — Разве ты не знаешь, что он аутист? — Нет. Он сказал мне, что нет. Я спросил его, нет ли у него Аспергера, и он отрицал. — Возможно, аутист это слишком сильное слово для него, но он определенно плохо социализирован. Ты сам убедишься в этом рано или поздно. Он не способен демонстрировать какие-либо чувства — это не значит, что он их не испытывает, но он не может ни понять твои, ни выразить свои. Если он взаимодействует с другими людьми, то это потому, что у него есть определенная цель, которую он намерен достичь. В свое время мы посетили множество психиатров, но ни один из них не смог точно поставить диагноз. В какой-то момент мы даже подумали, что он савант. Мы сдались, когда узнали, что он заполнил заявку на поступление в университет и был принят — это в тринадцать-то лет! Он собрал книги и уехал, даже не попрощавшись с матерью. — Он поступил в университет в тринадцать лет? — поразился я. — В семнадцать он вернулся домой, с докторской степенью по биологии, которую он получил в Утрехте. Базового уровня, — Мартина, казалось, расстраивали эти воспоминания. — Его мать ушла от нас, потому что больше не могла его выдерживать. Он не присутствовал на ее похоронах, потому что работал. С ним довольно сложно вести личный разговор. Лучшее, что я мог для него сделать, это отправить его работать в лабораторию. Он специализировался в генетике. Знаешь ли ты, что он ни разу не разговаривал со своим научным руководителем лично? Только письма и отчеты. Я больше чем уверен, что он был только рад допоздна оставаться один в лаборатории. После смерти моего отца Ларс получил бразды правления компанией — отец назначил его своим наследником. Ладно, теперь я знаю, почему между этими двумя есть трения: Ларс перехватил у него корону. — Не могу отрицать, что он многого добился за последние двадцать пять лет. Я-то рожден для исследований, а не для менеджмента. Это прозвучало почти как оскорбление. «Эрик, ты рожден для доставки пиццы», — мой отец вполне мог бы сказать такое. У нас с Ларсом все же есть кое-что общее. — Если он успешный бизнесмен, то он так же нормален, как сын любого другого индюка. Это было грубо, сам знаю. Но старик только ухмыльнулся и сказал: — Возможно, наблюдать за вами двумя — будет развлечением даже более занятным, чем исследование Амазонки. Тоже неизведанные края. Я обрадовался, что машина свернула с шоссе и въехала в густой лес — это означало, что наш разговор скоро закончится. Совершенно ясно, что эти двое не питают любви друг к другу, но мы с моим отцом хотя бы не выносим сор из избы. Альварито, тот даже давал себе труд растягивать губы в улыбке, когда мы с ним встречались на публике. Загородный дом оказался никаким не домом, а большим квадратным замком, построенным в конце XVII века. Он светлым пятном выплыл навстречу нам из дремучего леса. Позади него виднелось большое озеро, а сад и фонтан с тритонами со стороны фасада придавали ему величественную атмосферу. — Замучаешься отапливать, — мрачно сказал Мартин, опуская меня с небес на землю. — В городе есть вилла, если устанете от волков. Я не знаю, почему Ларсу тут так нравится. — Тут красиво, — мой взгляд скользил по балконам второго этажа, и на минуту я подумал, что, возможно, это георгианский стиль. Лес на заднем фоне придавал этому месту ощущение сказочности. — Может быть. Мартин вылез из машины и ушел, оставив меня топтаться у входа. Шведы — забавные люди. Ему сказали привезти меня домой, что он и сделал; провожание внутрь инструкцией не предусматривалось. К счастью, у дверей стоял дворецкий, знакомый мне по лондонскому дому, он сжалился надо мной, поприветствовал и проводил в дом, пока его помощник вытаскивал мою сумку из машины. Как и всё остальное в жизни Ларса, дом был убран-вычищен и приведен в идеальный порядок, как на картинке в журнале. Нет, даже лучше: цветы в вазах были расставлены абсолютно симметрично, а ковры идеально выровнены. Можно сказать, что все было вымыто, как в операционной. Мы прошли несколько помещений и поднялись по лестнице; дворецкий привел меня в большую спальню с изразцовым камином, к которой примыкала гостиная, и оставил там. Кровать на четырех столбиках, на мой вкус, была чересчур помпезной, версальский стиль обстановки резко отличался от простоты лондонского дома. Современными были только ванная комната и шкаф. В шкафу уже висела моя одежда — как и его. Так что мы будем спать в одной спальне, и из-за этого я очень нервничал. Не из-за Ларса, потому что мы уже знали, чего можно ждать друг от друга, а потому, что мне предстояло обедать с его отцом, и он, вероятно, был в курсе того, куда меня поселили. Я буду делить комнату с его «аутичным» сыном, и это станет для доктора Берггрена источником развлечения. Отправляйся на «Мадрид Прайд» (ежегодный ЛГБТ-парад в Мадриде — прим. пер.), если хочешь развлечений! Я тебе не клоун! — Доктор Берггрен, должно быть, в теплице. Проводить вас туда, сэр? — спросил меня дворецкий, и я отрицательно помотал головой. Кто знает, вдруг старик скормит меня какому-нибудь хищному растению. Наверняка оно у него есть. — Я лучше осмотрю дом, если не возражаете. Есть ли здесь библиотека? — Я покажу ее вам. Ваш телохранитель приехал час назад. Он может показать вам лес, если вы чувствуете себя достаточно хорошо, — умный человек, он уже понял, что мы с доктором Берггреном не поладили. Это была отличная новость, потому что после целого дня в обществе отца Ларса у меня наверняка случился бы нервный срыв. Я кивнул, и дворецкий повел меня вниз, чтобы посмотреть комнаты и взглянуть на библиотеку. Свен был очень занят: пил кофе на кухне, пока шеф-повар готовил обед. — Как ты всё это пережил? — спросил он меня. — Больницу или компанию? — Второе, — он лукаво улыбнулся. — Это было ошеломительно; кстати, многое объясняет. — Готов поспорить, что теперь твой старик нравится тебе намного больше. — Не будем заходить столь далеко, — ухмыльнулся я. — Ты знаком с моим братом? — Кстати, многое объясняет, — передразнил он меня. Возможно, это шведское чувство юмора в действии. — Не люблю адвокатов. — Он чертовски хороший юрист, — признал я. — Он не угрожал засудить мистера Берггрена за… ну не знаю, за шальную пулю? — Не знаю; пуля была не в том состоянии, чтобы давать показания. — Бедняжка, — рассмеялся я. — Давай прогуляемся до обеда, — предложил мне Свен, и мы пошли к пирсу. От холодного ветерка блестевшая на солнце вода шла мелкой рябью, и я порадовался, что на мне толстый джемпер. — Тут всегда так холодно? — спросил я у Свена. — Холодно? Лето на дворе. Ты хорошо себя чувствуешь? — Для испанца это очень ранняя весна, но все в порядке. Устроившись на скамейке близ воды, я наслаждался покоем. — Ты выглядишь замученным, — дружелюбно сказал Свен. — Наслаждайся солнцем, август скоро закончится. Мы прошлись по пирсу, и та скамейка на солнце все время манила меня вернуться, потому что я ужасно устал, словно бежал марафон. Старик кого угодно достанет. — Это всё поездка с злобным «тестем», — признался я Свену после того, как несколько минут ничего не делал, лишь смотрел на уток, щипавших скудную травку на берегу. — Он всегда такой? — Мы его редко видим, но яблоко от яблони недалеко падает. Он был недоброжелателен к тебе? — Нет, не ко мне. Скорее, к своему сыну. Мне показалось, что между ними есть нерешенные проблемы, а я оказался посредине. — Мистер Берггрен унаследовал от деда почти всё, по крайней мере, мне так говорили. Он вывел компанию на новый уровень, намного превзошедший ожидания. Доктор Берггрен — чисто ученый и никогда бы не сумел сделать многое из того, что удалось мистеру Берггрену. — Например? Создать Франкенштейна? — Ну у тебя и воображение! — усмехнулся Свен. — Нет, я имею в виду поиск новых рынков, стороннее финансирование, исследования в определенных областях, заключение контрактов для армии. Такого типа вещи. Доктор Берггрен просто отдал бы все деньги какому-нибудь племени Амазонки или Новой Гвинеи, чтобы построить больницу или начать собирать листья коки. Он нагнулся, поднял камешек и бросил в воду, заставив его подпрыгнуть три или четыре раза. Я не знал, что еще сказать, и меня охватило что-то вроде смущения. Почему-то мне казалось, что меня тут быть не должно. Я словно посягнул на что-то такое, чего не мог понять или даже назвать. — Ты знаешь, что у него в теплице плантация марихуаны? Это самая забористая штука, которую я когда-либо видел. Не знаю, кто вообще наберется достаточно смелости, чтобы ее скурить. Старик говорит, что это для исследований рака, — усмехнулся Свен, нарушив неловкое молчание. — Мистер Берггрен знает об этом? Если вспомнить взгляды Ларса на альтернативную медицину, становится ясно, что его отцу могут грозить серьезные неприятности. — Пока нет, но я думаю, что сегодня растения оттуда куда-нибудь переселятся. Добрый доктор очень расстроился, узнав, что любимый сын приедет сюда на недельку-другую. Если мистер Берггрен всё узнает, не говори, что я тебе это рассказал. Доктор поведал мне, что он сам создал этот гибрид. Я рассмеялся: — Не скажу. — Должен же старикан как-то развлекаться… — Он действительно собирается на Амазонку? — Разумеется! У него есть фонд, которому требуется присмотр, и тысячи растений, которые нужно там собрать. Полагаю, компания тратит миллионы в год на то, чтобы ученые, как обезьяны, лазили по деревьям и искали растения, которые можно было бы использовать в медицине. Например, они были первыми, кто занялся стевией… Доктор Берггрен объездил с экспедициями весь мир. — Вот это да! — меня это действительно впечатлило. — Омепразол также был изобретен в Швеции, но Нобелевскую премию эти ребята почему-то не получили. — А должны были, — согласился я. — Они избавили множество людей от бесконечных страданий. — Как и пенициллин. Еще одно великое изобретение, которое слава обошла стороной, — сказал Свен. [1] — Из этого бы ничего не вышло, — голос Ларса заставил нас вскочить, и мы оба были ошарашены, обнаружив, что он стоит рядом. — Вкус ужасный, и никакое количество Schweppes не может это исправить. Я завороженно уставился на него: я и забыл, что он такой высокий и красивый. Я улыбнулся ему и пропустил момент, когда Свен поспешно сбежал. — Здравствуй, Эрик, — сказал он, и его руки легли мне на талию, удерживая на месте, после чего он быстро, но страстно поцеловал меня в губы. — Ты выглядишь намного лучше. — Ты всё слышал? — спросил я встревоженно. — Что мой отец до сих пор изображает из себя хиппи и выращивает Мэри Джейн в моем собственном огороде? — он вздохнул. — Да. С незапамятных времен он пытается скрестить марихуану с маком. Это у него никогда не получится, но пусть развлекается. А если ему это все же удастся, он или получит премию Пабло Эскобара, или отправит на тот свет целую популяцию гопников, — хмыкнул Ларс. — Я знаю, что он использовал некоторых моих людей для проверки своих образцов. — Ты довольно спокойно к этому относишься, — осторожно заметил я. — Это занятие делает его счастливым и отвлекает от собраний совета директоров. Он по-прежнему владеет 8% акций и не хочет их продавать. Из-за его упрямства мне пришлось заплатить моей кузине Генриетте вдвое больше, чтобы получить её 3% и иметь возможность заблокировать любой coup d'état (переворот — фр.), который он захочет устроить в моей компании. Но кто знает, может, в будущем мне придется драться на собрании с вождем какого-нибудь бразильского племени. Отец непредсказуем, — пальцы Ларса играли с моей прядью, и я опустил глаза, чувствуя себя смущенным и напуганным одновременно. — Он шокировал тебя, вылив на меня тонну грязи? — Ларс снова ухмыльнулся. — У меня дома троянский конь или даже слон. Возможно, ты ему нравишься, но он не может этого показать, потому что ты нравишься мне. — У вас всё ещё сложнее, чем в нашей семье. — Точно. Мне приходилось видеть, как испанцы сначала кричат друг на друга, а потом так же громко мирятся. Мы же будем молчать, а потом тихо перережем друг друга за праздничным ужином в день Святой Люсии, если по чистой случайности не забудем собраться вместе. — А мы в качестве излюбленного оружия во время Рождества использовали бы туррон (испанская нуга с орехами — Прим. пер.), — усмехнулся я. — Или заливное, если всё серьезно. — Это кто-то еще готовит? — Нам же нужно как-то избавляться от огромного запаса перепелиной тушенки. Но желе настоящее, — пояснил я. — Сначала вас до отвала кормят заливным, потом следует один большой cochinillo (жареный молочный поросенок — Прим. пер.), которого вполне хватает для двадцати пяти человек. Затем приходит черед вяленой свиной ноги (то есть хамона — Прим. пер.), и таким образом получается ужин для целого батальона менее чем за 10 евро с человека. Мороженое с нугой на сладкое, и никто не заметит, что подана всего одна или две коробки шоколада, а шампанское было каталонским. — Мне оно нравится больше, чем то золотистое, которое подают у вас на курортах. Как там оно называется? — Золотистое? Roederer Cristal? Да оно стоит тысячи! Когда какой-нибудь пижон заказывает бутылку Roederer Cristal, это повод устроить фейерверк. — Оно самое. Люди почему-то приходят при виде него в восторг, но мне больше понравилось то, которое я купил в супермаркете: Anna de Codorniu. — У меня тоже оно любимое, но никто не должен об этом знать. — Это будет нашей тайной. Мы перельем его в золотистые бутылки. — Тогда тебе навсегда запретят въезд в Марбелью. — Я договорюсь с Оливией. Она очень милая и сможет выставить мне счет за старую добрую «Анну» как за ту французскую шипучку. Мы погрузились в умиротворенное молчание и снова сели на скамейку; он все еще обнимал меня за талию, а я привалился к его плечу. — Я не ждал тебя так скоро, — сказал я ему. — Никогда не помешает устроить проверку без предварительного уведомления. Это бодрит людей. — Ты и меня проверяешь? Думаешь, я тайно притащил из больницы врача или медсестру? — У тебя и так здесь есть медсестра, — сказал Ларс. — Меня не это сейчас волнует. Я проверяю, как содержат дом, и качество твоего обеда, безусловно, повысилось с тех пор, как я перешагнул порог. Я дал отцу время до вечера убрать его травку, прежде чем я загляну в теплицу. Он стареет, знаешь ли. — Он твой отец, и он не стал скандалить из-за нас с тобой. — Он занимается незаконными вещами в тот день, когда привез тебя домой. Если бы не твое присутствие, ему бы не поздоровилось! — Ларс, оно того не стоит. Оставь как есть, — он уже начинал заводиться, а мне хотелось наслаждаться видом в полном покое. — У меня действительно сейчас нет сил спорить с тобой. — Я буду тебя выхаживать, чтобы ты поскорее выздоровел и смог весь день капать мне на мозги, — он крепче обнял меня, и я поморщился от боли в плече. — Ты не представляешь, как сильно я каждое утро скучал по твоим чудесным глазам, — прошептал он, прикасаясь губами к моему виску. Как ни странно, я почувствовал умиротворение и, опустив голову ему на плечо, на мгновение закрыл усталые глаза, позволив шелесту волн, ударяющихся о пирс, сладко баюкать меня. Ларсу пришлось будить меня, чтобы отвести домой обедать. Странно, что я так быстро заснул посреди дня, но я все еще только выздоравливал и, вероятно, не полностью восстановился. Когда мы шли по фойе, я увидел в руках у дворецкого небольшую переноску. Оказалось, что внутри сидят две мои швабры, и неожиданно для себя я обрадовался им. Открыв клетку, я с удивлением заметил, что они порядочно подросли. Как обычно, они не обращали на меня особого внимания, но то, что теперь они были здесь, давало мне ощущение безопасности, нормальности, которую, как мне казалось, я утратил. Но моя радость продлилась недолго — вскоре в фойе появился доктор Берггрен, а с ним и Нильс Хольгерссон. Отец и сын смерили друг друга взглядами и пробурчали что-то вроде «привет». — Это твои? — поинтересовался у меня Мартин, беря в руки черную свинку. — Да, Ларс подарил. — Мой сын подарил тебе грызунов? — переспросил он, и я не знал, что на это сказать. Он удивляется искренне, или это попытка вбить между нами клин? — Они не для еды, отец, — холодно сказал Ларс, отобрал у нас зверюшек и посадил обратно в клетку, которую быстро унес дворецкий. — Животным нужно привыкнуть к новой обстановке. — Радуйся, что не получил в подарок резуса, — сказал мне Мартин. — Противные твари, кусаются и все грызут. — Кого? — в замешательстве спросил я. — Макаку, — сухо ответил Ларс. — Раньше они жили в лабораториях, но мы никогда не раздавали их в качестве домашних животных. Давайте обедать. Порядок рассадки за столом был недвусмысленно ясен: Ларс занял место во главе, его отец сел справа, Хольгерссон — слева, а рядом с Хольгерссоном — я. Мой отец никогда бы не пустил никого сидеть во главе стола, несмотря на то, что Альварито должен был стать его преемником. Мы все полагали, что когда-нибудь, когда отца не станет, его место за столом займет его призрак. Ларс же, не задумываясь, демонстрировал, кто здесь главный. Мы молча приступили к еде; в комнате стояла тишина, пока Мартин не спросил меня: — Когда у тебя день рождения? Отличный вопрос, чтобы задать его найденышу. — Полагаю, что 28 мая. Плюс-минус пара дней. Точно не знаю. — И тебе двадцать лет, да? — Да. — Разве полиция не искала твоих биологических родителей? — Думаю, что искала, но из этого ничего не вышло. Меня очень быстро отдали на усыновление. У младенцев больше шансов найти новую семью, если они совсем маленькие. — Есть какие-нибудь медицинские аномалии, кроме легкого альбинизма? Теперь я чувствовал себя как тот макака-резус. — Оставь Эрика в покое, — рыкнул Ларс, и Мартин выразительно посмотрел на него. Земля остановилась. — Двадцать лет? Родился в мае? — он усмехнулся. — Думаешь, я идиот? Снова эта проблема с разницей в возрасте… Я покраснел, потому что теперь меня официально заклеймили вавилонской блудницей. — Эрик — не твоя забота, отец. Неожиданно Мартин встал и, бросив салфетку на стол, что-то крикнул Ларсу по-шведски. Хольгерссон в явной панике взглянул на него, а затем на меня. Я ничего не понял. Ларс что-то холодно сказал отцу. Старик со скрежетом отодвинул стул и удалился, что-то гневно крича. Я сгорал от стыда и не знал, куда деть глаза. Ларс что-то сказал дворецкому, и наше первое блюдо унесли, хотя мы его не доели. Подали следующее, и я стал медленно есть, не смея поднять глаз от тарелки — гнев Ларса ощущался почти физически. Внезапно он встал и вышел из комнаты, хлопнув дверью. — Что они говорили? — спросил я Нильса. Он явно напрягся, услышав мой вопрос. — Ничего, — пробормотал он. — Они говорили обо мне? — Нет! — рявкнул Нильс, шокировав меня своей вспышкой. Он всегда предпочитал «мягкие» средства заставлять людей выполнять его приказы (например, угрозы, взятки или эмоциональный шантаж) и никогда-никогда не повышал на меня голос, потому что мой статус «домашней зверюшки босса» был выше его статуса. — Мистер Берггрен и доктор Берггрен разошлись во мнениях касательно управления компанией. Ты тут ни при чем, — добавил он тихо. — Я не хочу быть проблемой. Должно быть, доктору Берггрену неприятно видеть меня здесь. — Ты не проблема, — сказал Нильс и тоже посмотрел на свою еду, как на кучу червей. — Это не твоя вина, — пробормотал он вдруг смущенно. — Ты оказался хорошим парнем. — Что сказал Ларс? — Он… попросил его уйти. Хочешь десерт? — спросил Нильс несмотря на то, что еда на моей тарелке тоже осталась нетронутой. Я кивнул, потому что не знал, что еще делать. Нильс велел мне держаться от Ларса подальше, пока тот не успокоится и не пойдет отдыхать. Я послушался, потому что не знал, что еще могу сделать, и как раз когда я засыпал в нашей общей постели, Ларс на цыпочках вошел в комнату. Я отодвинулся, освобождая для него место, но он укрыл меня одеялом и обнял. — Я просто пришел посмотреть, все ли у тебя в порядке, — шепнул он и поцеловал меня в лоб. — Спокойной ночи. — Ты не останешься? — Мне надо еще поработать. — Прости, что я всё испортил с твоим отцом, — сказал я. — Я так нервничал, что, наверно, был похож на дурачка. Я не хотел. Не ссорься с ним из-за меня. — Что? — Ларс, казалось, на секунду растерялся. — Он думает, что ты слишком хорош для меня. Вот и всё. — Люди не ссорятся из-за этого. Я все время ставлю тебя в неудобное положение. — Кто тебе это сказал? Я очень счастлив с тобой. Забудь всё это. Спи. Он подоткнул мне одеяло и вышел из спальни. * * * Следующие дни были странными. Ларс вел себя достойно, и мне не в чем его упрекнуть. Мы спали вместе, но он воздерживался от любых сексуальных действий, так как я был не в том состоянии, чтобы заниматься постельными упражнениями. Вместо этого он бережно обнимал меня, помогал с мелочами, например, с одеванием, напоминал принять лекарство. Мы ходили гулять в лес — там у него есть маленькая, но со всеми удобствами, хижина, но я так уставал от ходьбы, что почти сразу засыпал, как только мы туда приходили. Он попробовал свозить меня в Уппсалу, но уже через двадцать минут езды я заснул, прислонившись к боковому стеклу. Меня не отпускала усталость, и самое маленькое дело казалось непосильным, как восхождение на Эверест. «Ты еще очень слаб, — говорил он мне. — Должно пройти время», но это меня не убеждало. Плечо заживало, ко мне приходил физиотерапевт делать массаж, чтобы облегчить боль. Тем не менее, я все время чувствовал слабость. Сначала я предположил, что это может быть анемия из-за значительной потери крови, но результаты анализов оказались хорошими. Я никак не мог понять, почему всё время хочу спать, хотя врачи говорили мне, что выздоровление идет в хорошем темпе, и продолжали пичкать меня таблетками, словно рождественскую индейку. «Несчастный случай» (как я предпочитал называть случившееся) или «нападение» (как называл это Ларс) изменил мою повседневную жизнь. Ларс параноил и запретил мне разговаривать с кем-либо вне моего круга, то есть кроме сестер и отца. — Больше никаких телефонных звонков тем, кого мы прежде тщательно не проверим, — рявкнул он на третье или четвертое утро после моей выписки. Ларс вообще любит начинать наступление по утрам, во время завтрака, если быть точным. — С твоей семьей все в порядке. — Это нелепо! — запротестовал я. — А как насчет моих друзей и ребят с работы? — Твой телефон был использован для отслеживания твоего местонахождения. Мы сейчас выясняем обстоятельства. — Ерунда какая-то! Я ноль без палочки, кому нужно за мной следить… Ты параноик, Ларс. Что дальше? ЦРУ взломало твой ноутбук? — У нас есть основания полагать, что тебя использовали для нападения на меня. — Каким образом? Я даже не знал, где нахожусь и кто эти люди с тобой! Большую часть утра я спал, а потом Нильс повез меня к тебе. Это был дом твоих друзей! — Принц очень расстроен. Его собственная служба безопасности была дискредитирована. Их правительство тоже расследует нападение. — Леди занервничала и выстрелила не глядя! Такое иногда случается. Хватит искать то, чего нет! Полиция закрыла расследование. — А мы — нет. Как именно ты встретился с этим человеком накануне вечером? Это ты подошел к нему? Или он подошел к тебе пьяному? Ты дал ему свой номер телефона? — Не знаю! — крикнул я. — Абдулла не имеет к этому никакого отношения! Ты просто ревнуешь. — Он подошел к тебе, когда ты был пьян, правда, Эрик? По данным полиции, обычно он торгует в другом районе. Он работает на окраине, где много пивных. А тот район, где вы встретились, в этом отношении довольно чистый. — Я не знаю. Спроси у него, — пробормотал я, сбитый с толку. — Эрик, — прорычал Ларс, но я так устал, что его предостерегающий рык не возымел на меня действия. Мне лишь хотелось забраться в постель и накрыться с головой, чтобы не слышать его крики. В конце концов, он опять забрал у меня iPhone и заменил его той идиотской хренью, которую впаривал мне с самого начала. Он посмел обвинить меня в том, что в него стреляли, потому что нас отследили по моему телефону! — Тем вечером с твоего телефона был сделан один непонятный звонок на испанский номер. Этот номер связан с украденным телефоном. Ты кому-нибудь звонил? — Кажется нет. Нет, я не звонил. — Ты что-то недоговариваешь. Может быть, пора начать допрашивать твоего телохранителя? — Абдулла попросил меня кинуть ему сообщение, потому что у него не было моего нового номера. Думаю, он набрал свой номер в моем телефоне, — в конце концов признался я, потому что не хотел, чтобы у Свена были проблемы. Он и так слишком долго прикрывал мою задницу. — Но я не собирался ему звонить. — Почему? — скептически поинтересовался Ларс. — Мне больше нечего ему сказать. Если бы я позвонил или написал ему, ты наверняка бы узнал об этом. Пытаться избавить друга от неприятностей — это не преступление. Он написал с моего номера на WhatsApp. — Он шел за тобой от ресторана? Ты покинул безопасную зону без сопровождения. — Не знал, что я заключенный в тюрьме! — возмутился я, но Ларс сердито буравил меня глазами, ожидая ответа. — Я не знаю, правда. Он просто был там. Я даже не помню, кто из нас заговорил первым. — Где ты купил спиртное? — Я не знаю. Не помню. Я и за ужином немного выпил. — Есть только одно место, где можно было купить алкоголь в этот час, но в том магазине нет камер. Дай Бог здоровья Лу, его скупости и сделкам на черном рынке. — Он прикасался к тебе? А вот наконец и главный вопрос. — Кажется, я обнял его. По-дружески, — быстро добавил я. — Вы сидели рядом, или ты разговаривал с ним стоя? — Мы сидели на скамейке, как и все остальные, — тихо ответил я. Ларс выглядел как лев в клетке, и слово «страх» даже отдаленно не может описать то, что я чувствовал в тот момент. — Там было около двух десятков подростков! Мы просто разговаривали, и всё! — Я знаю. Мы уже опросили их. — Вы? — Полиция. Дети сказали, что твой телохранитель утащил тебя оттуда после того, как тот человек ушел. Они отлично все запомнили, так что, должно быть, вы устроили там настоящее представление. Я устало вздохнул, но шторм, похоже, прошел, потому что Ларс принялся за свою яичницу и оставил меня в покое. Передышка пошла мне на пользу, а запах свежесваренного кофе благотворно подействовал на нервы. — Ты звонил сестрам в тот день? — снова стал наседать Ларс, напрочь испортив мне «хюгге». — Нет, ты сам отменил мою встречу с ними. Я проснулся с чудовищной головной болью. Спроси Нильса или Свена, они были со мной с тех пор, как я проснулся. Меня разбудил Нильс. — Было бы нехорошо, если бы тебя вырвало на дам, не так ли? — фыркнул Ларс. — Что ты о нем знаешь? — Я знаю его семью, если ты об этом спрашиваешь. Он всегда был хорошим другом, а теперь ты практически обвиняешь его в том, что он сдал тебя… как ты там говорил? Убийце-экологу? Ларс, ты понимаешь, как безумно это звучит? Он просто сбывает травку. Он даже не знает, как зарядить ствол, — раздраженно вздохнул я. — Или ты обвиняешь меня в том, что я заплатил кому-то, чтобы тебя застрелили? — Нет, ты не имеешь к случившемуся никакого отношения, но послушай меня внимательно, Эрик. Твоя вольница закончилась. Ты либо сидишь дома, либо берешь машину, если хочешь куда-то поехать. С тобой всегда кто-нибудь будет. Мы проверим всех людей вокруг тебя. Это твоя последняя ложь мне, Эрик. Я больше не потерплю вранья. — Они хотели застрелить тебя, а не меня — я просто попал под раздачу. И вообще, это я провел несколько недель в больнице, а не ты. — Больше никаких пьянок на улицах или встреч с «друзьями», которых мы не проверили. Ты либо будешь со мной, либо дома, — Ларс явно не услышал ничего из того, что я сказал. — И больше никакой лжи. Радуйся, что я счел твое пребывание в больнице достаточным наказанием за твою глупость и обман. — Я не заключенный! — Из-за твоей глупости я чуть не потерял тебя в тот день. Он прикусил губу и начал мерить шагами столовую. Потом остановился у большого окна, выходящего на озеро, и повернулся ко мне спиной. — Я не имею никакого отношения к тому, что произошло! Ты столько всего нагородил, а со мной даже полиция ни разу не разговаривала! Ты считаешь, что Абдулла имел к стрельбе какое-то отношение? Бред! Он всего лишь продает травку по пять-десять евро за грамм. Он никто, а ты заявляешь мне, что он стоит за попыткой убийства миллиардера? Ради бога, он носит с собой игрушечный пистолет! Я знаю об оружии больше, чем он. Ответа я так и не дождался, и мой собственный ртутный столбик начал подниматься, потому что он намеренно игнорировал меня. — Я теперь заперт дома? Как двоечник? — вскипел я. — Да, — его взгляд затерялся в озерной глади. Я так разозлился на него, что в ярости толкнул тяжелый дубовый стол. Стол не сдвинулся ни на дюйм, зато плечо прошило такой болью, что я едва сумел подавить крик. Дрожа от боли, я встал и пошел к выходу. У двери Ларсу пришлось меня подхватить, потому что меня так тошнило, что чуть не вырвало на персидский ковер. Мне показалось, что комната вращается, наверное, потому, что я резко встал. — Я отведу тебя обратно в постель, — Ларс поддержал меня за талию, и моя голова сама по себе опустилась ему на плечо. — Не стоило затевать сейчас этот разговор. Ты все еще не выздоровел. — Я не должен все время чувствовать усталость. Я засыпаю над книгами или когда пишу, — пожаловался я. — Слишком мало времени прошло. Еще пройдет минимум полгода, прежде чем ты снова почувствуешь себя как раньше. Инфекция дала серьезные осложнения, и тебе, возможно, придется пропить еще несколько курсов антибиотиков. — Так не бывает, — возразил я. — Ты принимаешь один курс антибиотика, убиваешь злобную бактерию и ждешь следующую. — В этом случае всё по-другому, — пробормотал Ларс и буквально потащил меня в жилые комнаты. Когда мы пересекали коридор по направлению к главной лестнице, нам пришлось остановиться, чтобы дать мне отдышаться. Ларс терпеливо дождался, когда я приду в себя, помог подняться по лестнице и дойти до нашей спальни. Он уложил меня на кровать и накрыл одеялом, велев поспать, и сказал, что может быть, после обеда мы пойдем гулять на озеро или в лес. — Ларс, Абдулла никак не может быть в этом замешан. Он никто. Он продает гашиш для посредника, который сам получает его от кого-то третьего. Абдулла в самом низу пищевой цепочки. Может быть, стрелок просто проследил за мной, когда мы выехали из отеля. У тебя так много денег, что ты всегда на виду, куда б ни пошел. — Ты все еще защищаешь его. — Ты совершаешь ошибку. Дождись отчета полиции. Может быть, это была всего лишь нелепая случайность, женщина запаниковала, увидев, что натворила, а ты выстрелил в нее. Она была ранена? Ты говорил, что остались следы крови. — Ладно, я подожду полицейских результатов, — решил Ларс после краткого раздумья. — Но пока ты сидишь дома и никуда не выходишь. — Как скажешь, Ларс. Я сделаю, как ты хочешь, — пообещал я ему устало и немного сонно. Все, чего мне хотелось, это спать и переваривать завтрак — прямо как удав. Ссориться с Ларсом не было никакого желания, и кто знает, возможно, лучше позволить ему командовать. Я понятия не имел, что происходит и кто мог так отчаянно жаждать его убить. * * * Мы провели в Уппсале еще две недели, и когда наступил сентябрь, шведы решили, что их долгие каникулы закончились. Однажды вечером Ларс сообщил мне, что завтра мы возвращаемся в Лондон и что, возможно, в ноябре поедем на Мальту, если погода в Англии окажется для меня слишком суровой. Припоминаю, что меня возили в город всего один раз, и это была короткая и быстрая экскурсия. Я сказал Ларсу, что ему вовсе не обязательно так утруждаться — пусть просто на пару недель отпустит меня в Испанию, навестить Лойолу и отца. Он взорвался и заявил, что мои «каникулы» тоже закончились. — Напиши что-нибудь или пройди курсы. Приведи в порядок свои бумаги. Ты пишешь каждый день, но ничего не заканчиваешь. — Занимайся своими делами! — сказал я ему, но он только пожал плечами. Отчасти он был прав. У меня скопилось много написанного, но я терпеть не могу редактировать собственный текст. Пора бы мне уже начать приводить свои записи в порядок и хоть что-то доделать. У меня имелось несколько готовых глав для трех разных романов, но я никак не мог заставить себя их отполировать. Мой писательский процесс был, мягко говоря, хаотичным. Так как делать мне было больше нечего, я занял стол Ларса в библиотеке и принялся вычитывать свою графомань, борясь с желанием дать себе пинка. Было весьма неприятно посмотреть правде в глаза — написанные главы оказались совсем не так хороши, как мне хотелось верить. Прежде чем можно будет кому-нибудь это показать, потребуется долгая и безжалостная правка. Или, может быть, мне следовало оставить пяток страничек как есть, чтобы мучить Ларса, зачитывая их вслух. Так я провел еще две или три недели. Не помню, выходил я из дома или нет. Кажется, однажды я был в Британском музее и как-то вечером сопровождал Ларса на большой аукцион старинных книг и рукописей. Он, фигурально выражаясь, разбил свою копилку: почти миллион фунтов за один вечер. Все аукционисты улыбались ему, но он не замечал их, даже когда подписывал чек. Ларсу так не терпелось как можно скорее избавиться от них, что он лишь мельком взглянул на счёт. И этот человек давал мне всего 750 фунтов в месяц, из которых я, кстати, до сих пор не видел ни пенса, может быть, потому, что с того момента, как была достигнута эта договоренность, я был не у дел! Я взорвался и высказал все, что думаю об этом, когда мы с Ларсом уже лежали в постели. — Зачем? Ты все время дома и почти прикован к постели. Тебе не нужны деньги, потому что ты никуда не выходишь. Персонал даст тебе все, что нужно, стоит лишь попросить. — Скажи честно: ты и не собирался мне ничего давать, — выкрикнул я и ей-богу размозжил бы его башку ночником, если бы тот не был приклеен к стене. Ублюдок все предусмотрел. — А сам-то! Пару дней чувствуешь себя более-менее хорошо, а уже планируешь побег! — Кто ж с тобой долго выдержит?! — Еще два часа назад ты был вполне доволен моей компанией. Что изменилось? — Ничего! — завопил я, и он ушел из спальни, хлопнув дверью. Отлично, он думает, что я снова вру. Нас ждали бурные выходные и адская неделя, если мы продолжим в том же духе. Вы когда-нибудь гонялись за ослом? Что ж, у нас, кастильцев, есть некоторый опыт в этом деле. Замечательные животные, хотя и довольно своевольные. Несправедливо сравнивать Ларса с животным, но я знаю, что ослы не станут долго держать на меня обиду; а вот насчет Ларса не уверен. Я приступил к обычной процедуре: встал с кровати, взял халат, спустился вниз, постучал в дверь его кабинета и, обнаружив, что там никого нет, спустился в подвал, где и нашел Ларса, хандрящего в обществе рыбок. Честно говоря, даже дельфин не смог бы улучшить его дурное настроение в тот момент. — Я хочу повидаться с семьей, — я сел рядом с ним, но он проигнорировал меня; осьминог София вылезла из своей пещеры-амфоры и устроила настоящее шоу, открывая банку с живым крабом внутри. — Ларс, я правда хотел бы повидать Лойолу и познакомиться с моим новым племянником. В большинстве случаев отправки подарочной корзинки недостаточно. Посетить новоиспеченных родителей это святая обязанность каждого, если только не находишься на другом континенте, а это не наш случай. — Почему ты этого не сказал? — Ларс, похоже, немного успокоился. — Ты меня слушал? — Он всегда слушает, но предпочитает игнорировать. — Также я хочу навестить отца, но без тебя. Правда жестока, но это единственное, что Ларс может понять и сделать усилие, чтобы проявить участие. — Почему? — Он застрелит тебя, когда увидит рядом со мной. — Я не об этом спрашивал. Я всегда ненавидел, ненавижу и всегда буду ненавидеть играть с Ларсом в угадайку. Он точно знает, о чем ты думаешь (а его отец еще имел наглость утверждать, будто Ларс не понимает людей), знает, что ты собираешься ответить, и опережает твой мыслительный процесс на три-четыре шага. Но больше всего раздражает то, что он задает вопрос, который относится к твоей будущей (даже не к следующей) реплике, и ощущение такое, будто у тебя из-под ног выдернули ковер. — Что почему? — Почему тебе вдруг потребовалось навестить семью, при том, что я не помню, чтобы видел хотя бы одну открытку от них с пожеланиями выздоровления. Это был настоящий удар под дых. В руках Ларса правда была мощным орудием — как пневматический молот. — Никто так уже больше не делает. — Ты отправил своей сестре корзину для новорожденных, и ее здоровью ничто не угрожало. Со мной выходил на связь только твой брат и ни разу — твой отец или сестры, хотя моя дверь для них открыта. Пожалуйста, объясни мне причины твоего почтения к ним. Может быть, его отец был не так уж и не прав. — Это моя семья, вот и всё объяснение. Родственники — придурки, ты просто смиряешься с этим. — Твое здоровье не позволяет тебе совершить поездку. Пригласи их сюда на Рождество и посели в отеле. Скажи персоналу, пусть организуют. — Ларс, это безумие, — заныл я. — Что дальше? Ты запретишь мне переходить улицу? На Слоун-роуд ужасное движение. — Клянусь, он долго обдумывал эту мысль. — Да ладно тебе! — Бери машину. — Это самый нелепый аргумент, который я когда-либо слышал. Я хочу навестить свою семью, и ты не можешь мне это запретить. — Нет, могу. Ты останешься здесь, и как только мы вернемся из Стокгольма — если мы вообще поедем туда, потому что если дождь заставляет ныть твое плечо, то из-за снега у тебя глаза на лоб полезут от боли, — ты сможешь пригласить кого-нибудь из семьи. — Я не твоя собственность. — Опять старая песня? — ухмыльнулся он. — У тебя закончились идеи, как сделать мою жизнь невыносимой? — Ты сам сказал это! Я делаю твою жизнь невыносимой. Так избавься от меня. Это настолько просто, что даже ты способен понять. — Невыносимая жизнь лучше, чем скучная. Спокойной ночи. Он ушел. Этот ублюдок просто взял и вышел из комнаты, счастливый и довольный тем, что перевалил на меня всю свою ношу страданий. Он ляжет спать и проспит до утра как невинное дитя, тогда как меня ждала бессонная ночь. Вот чего он добивался все это время, и это его «наказание» за мои жалобы в спальне. На следующее утро он был свеж как майская роза и, несмотря на дождь, настоял на том, чтобы мы поехали в деревню навестить Хамзу и его друзей. Выходит, у Ларса нет проблем с мусульманами, только если этот мусульманин не Абдулла. Под деревней я подразумеваю замок с прудом, лебедями, башнями, английским садом, лесом, скульптурами, картинами, большими автомобилями, лошадьми и всем необходимым, чтобы выглядеть как новый английский джентльмен. Может, я деревенский простачок, но меня шокирует вид арабов в ботинках Hunter и плащах Burberry. На самом деле они были счастливы идти под дождем весь путь от замка до маленького коттеджа у искусственного озера и месить грязь только для того, чтобы промокнуть. У них даже имелись мифические атрибуты истинного англичанина: сэндвичи с огурцом и свободно изливающиеся реки «Дарджилинга». Эти огуречные бутерброды были в моем учебнике «Живой английский»… как и тот мальчик, что печатал домашнюю работу на компьютере G3. Образовательная система Кастилии-и-Леона нуждается в срочном обновлении. Арабы знают все, что нужно знать о лошадях и скачках, и, может быть, именно поэтому они так хорошо ладят с бриттами. Я был немного шокирован, когда Хамза сам подошел к машине, чтобы пожать мне руку. Он даже обнял меня, и моя спина задеревенела, как ручка от метлы, потому что он член королевской семьи, а они пожимают тебе руку только после поклона. Его жена Амира ждала нас в гостиной. Она поцеловала Ларса и обменялась рукопожатием со мной, после чего отвела меня в сторону, чтобы познакомить со своими двумя дочерьми и маленьким сыном. Мое представление о том, что близко подходить к арабским женщинам не рекомендуется, полетело в тартарары, когда девушки, Амина и Ализа, сели рядом со мной и начали болтать про погоду в Испании и о том, как прекрасна Марбелья. Они знали как свои пять пальцев каждый залив на Майорке и несколько музыкальных групп. Разумеется, они учились в Le Rosey [3] в Швейцарии и думали об Оксфорде для продолжения образования. Ализа хотела стать ветеринаром, но сомневалась в тех вариантах, которые там предлагали. Мне хватило выдержки не спросить: «А тебе вообще позволят быть ветеринаром?», и я ограничился тем, что поинтересовался, какие животные ей нравятся. — Экзотические, — весело ответила она. — У нас дома есть пантера. Ее мать радостно закивала в подтверждение, и, видимо, у меня при этом сделалось такое потрясенное лицо, потому что они все прыснули и стали показывать мне фотографии «котеночка», томно разлегшегося на мраморном полу. На минуту я обрадовался, что Ларс держит только рыб и не планирует покупать акулу. Они отвели меня посмотреть конюшни, болтая почти обо всем на свете, и мне было приятно пообщаться с людьми моего возраста. В течение нескольких месяцев моим единственным контактом с «молодежью» был Абдулла. Ларса всегда окружали люди его возраста или старше тридцати, которые говорили о серьезных вещах — интересно до определенного момента, но мне хотелось хоть иногда посплетничать о том… ну, не знаю, о том, какой трэш последнее видео Кэти Перри, например. Конечно, Амина и Ализа никогда не слыхали о доставщиках пиццы и даже не знали об этом деле, но у нас нашлись сотни других тем для разговора. К моему большому удивлению, они прочитали много книг, и с ними было интересно поговорить. Я упомянул о библиотеке, доставшейся мне по наследству, и они захотели посмотреть на нее, когда ремонт будет закончен. Они даже записали номера своих телефонов в мой, и на этот раз он не вызывал у меня обычного раздражения, потому что именно такой они ожидали увидеть в руках бойфренда одного из приятелей своего отца. Весь день Ларс был занят с Хамзой и не показывался, пока не пришло время ехать домой. Я попрощался с девушками, и они пообещали заскочить к нам, когда выберутся в Лондон за покупками. Бездумная улыбка может навлечь на вас неприятности. Впервые я понял это в начальной школе. И вот теперь, десять лет спустя, в компании Ларса, слово «неприятность» казалось мне недостаточно выразительным, чтобы описать безумие, которое творилось по дороге домой. — Впервые вижу, как ты улыбаешься. Есть какая-то особая причина? — сделал он первый залп, и мне показалось, что водитель сжался в своем кресле. Ревнуешь к девушкам, которые вряд ли обратили бы на меня внимания, если б не приятель их отца? Ну конечно. — Девочки напомнили мне моих сестер. Те же проказы на уме. — Сильно сомневаюсь, — буркнул он, отбросив ревность: Амина и Ализа для меня как «сестры». — Они могут рискнуть, но ничего не добьются. — Они держат дома пантеру. — Хватит с тебя и свинок. У нас и так достаточно животных, — фыркнул он, как будто я маленький сопляк, выпрашивающий пантеру. Для протокола: я не такой. Я не стал бы покупать животное, которое однажды утром вдруг решит, что я — его завтрак. — С меня хватит тебя, — пробормотал я. — Опять перешел в свою сварливую ипостась? — Теперь ты знаешь, почему впервые видишь, как я улыбаюсь. Он достаточно потрепал мне нервы за день, так что я с удвоенной силой вернулся к моему обычному своевольному и хмурому «я». Имею на это право: я миллениал с большой буквы М. — Рад, что тебе понравились эти девушки. Тебе будет полезно с ними пообщаться. Может быть, они смогут стряхнуть с тебя налет провинциальности. И снова Ларс выбил почву у меня из-под ног и перевел игру на свое поле. Я этого никак не ожидал. Я-то морально готовился к физической конфронтации (в которой шансов на победу у меня было крайне мало), а он повел себя «мило» и «по-отечески» (то есть мило по меркам Ларса). Поэтому я сделал то, чего не ожидал он — поцеловал его в губы. Я положил ладонь ему на затылок, и он привлек меня — насколько позволял ремень безопасности — к своей груди. — Это безнадежно, — выдохнул я ему в губы, разорвав поцелуй. — Не так уж и безнадежно, — отозвался он и снова поцеловал, отчего у меня, как всегда, закружилась голова. Так же внезапно, как начал, он остановился и отпустил меня, достал телефон и что-то там прочитал. Меня это очень задело, и я заставил себя отвернуться и смотреть в окно всю оставшуюся дорогу до дома. — Объяснишь мне, почему это безнадежно, прежде чем мы пойдем в спальню и потрахаемся? Я был рад, что дверь лифта закрылась и мы оказались вне пределов слышимости водителя. — Потому что это так. — Великолепно сформулировано. Долго думал? — Иди ты в жопу! — Я очень надеюсь, что ты не сквернословил в присутствии принцесс, — ухмыльнулся Ларс. К счастью для него, в тот момент дверь открылась, я выскочил из лифта и пошел в сторону своей комнаты (а не его). Ларс двинулся следом и поймал меня за талию прежде, чем я успел захлопнуть дверь у него перед носом. Он поцеловал меня, и вместо того, чтобы ударить его по лицу, я ответил на поцелуй. Вечно у нас одно и то же: мы спорим, точнее, я начинаю спор, он смеется надо мной, мы ссоримся, он или я целуем другого, и менее чем через две минуты мы уже без одежды в постели (или на полу, если в горячке не дотянули до кровати). Почему на этот раз все должно было быть иначе? Втайне нам обоим нравится эта игра. Она добавляет пикантности сексу, и мы — или, по крайней мере, я — хотим именно этого, а не любви, заботы, дружбы или любых других вещей, ассоциирующихся у романтичных людей с сексом. Будем честны: удовольствие лучше укрепляет отношения, чем любовь. Когда мы закончили, я был полностью измотан. Ссора у нас всегда завершается бурным сексом. Мне лишь хотелось свернуться клубочком и заснуть, но его руки уже поймали мое тело в ловушку, и он поцеловал меня в вспотевший лоб. — Не надо! — я попытался оттолкнуть Ларса, потому что ненавижу служить ему плюшевым мишкой. Как обычно, он не сдвинулся ни на дюйм, нахмурился и обиженно надулся. Я пихнул его, но он придавил меня всем своим весом и, устроившись у меня за спиной, оплел меня руками. Теперь его было невозможно стряхнуть с себя. — Почему ты не любишь, когда тебя целуют? — шепнул он мне на ухо. Я попытался отпихнуть его плечом, но скривился от резкой боли; пришлось сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем жжение стало стихать. Пули изрядно портят вам настроение и дарят всю палитру болезненных ощущений. Моя левая рука — тому подтверждение. — Отвяжись! — Нет. Это простой вопрос. — Нет необходимости целоваться, когда всё закончилось. Это ясно? — Мне нравится целовать и обнимать тебя всегда, — он снова поцеловал меня. — Не надо. — Почему? Это общепринятый у людей способ выразить любовь и благодарность. Ты сам жаловался, что я «вроде аспергера». — Потому что наши отношения не романтические! — взорвался я. — Я трахаюсь с тобой, потому что мне это нравится, но я знаю, что это закончится, как только тебе станет скучно. Так что не нужно притворяться, что мы влюблены друг в друга. — В этом корень твоих проблем со мной? В неуверенности? — Конечно нет! Проблема в самом тебе! — Ты врешь. Я тебе нравлюсь, но ты боишься сказать об этом, потому что думаешь, что я в любой момент уйду от тебя. Но если бы это было так, я бы бросил тебя в ту же минуту, как тебя подстрелили — с того дня ты перестал быть забавным и превратился в настоящее неудобство. — Ты чувствуешь себя виноватым, вот и все объяснение. — Вовсе нет. Не я нажал на курок и не я толкнул тебя под пулю. Это было твое собственное решение. — Ладно, не виноватым, а обязанным, — когда дело касалось слов, Ларс становился разборчивей Флобера [3]. — Нисколько. Ларс — чудесный человек. Он излучает доброту и любовь ко всему миру. — Ларс, я даже не пытаюсь тебя понять, — сказал я ему. — Ты самый странный человек, какого я когда-либо встречал. Настолько странный, что ты даже не тема для сюжета, потому что никому не понравится персонаж вроде тебя. — Я нравлюсь тебе, поэтому твое утверждение насчет «никому» не соответствует действительности и невежливо, — его голос звучал немного расстроенно. — Ты мне тоже нравишься, и я не собираюсь бросать тебя в ближайшие десять минут. Может быть, через десять лет, но к тому времени я буду настолько стар, что мне не захочется никаких перемен в своей жизни, так что ты останешься со мной. Даст ли тебе брак достаточно уверенности и стабильности, чтобы ты забыл о своих страхах и наслаждался нашими отношениями? — Ты ненормальный? — Я был бы им, если бы не женился на тебе. Мы обсудим брачный договор. Я готов давать тебе по миллиону евро за каждый год совместной жизни, если причиной расставания, случись оно, не станет измена. Ты даже сможешь через десять лет оставить себе дом в Саламанке. — О, давай-ка посмотрим, не спрятался ли у меня в шкафу любовник-адвокат, потому что я сейчас не могу трезво оценить твое романтическое предложение, — сарказм буквально сочился из моих пор, но Ларсу было все равно. Он просто мысленно делал заметки, какие вопросы еще нужно обсудить. — Я так глубоко тронут, что вот-вот умру от счастья. — Вот и хорошо. Выбери себе адвоката и сведи его с моим. Мы можем пожениться после Нового года в Стокгольме. — Я не хочу жениться на тебе ни в Стокгольме, ни даже на Марсе! Я никогда не собирался жениться на тебе. Ты последний человек на земле, с которым я разделил бы свою жизнь. — На ком же ты тогда собираешься жениться? — Не знаю. Что это за вопрос такой? — После того, как ты открыто жил со мной, тебе будет трудно найти в Испании особу женского пола для брака. Ну, во всяком случае, в Саламанке и Касересе. — Я перееду жить в Барселону, — пробормотал я. — Ничего себе признание в любви! — Брак это договор. Я хорошо всё обдумал и готов вступить с тобой в длительные любовные отношения. Брак это лучший способ для тебя включить меня в свою жизнь — он понятнее для твоего провинциального мировоззрения, и он успокоит твою семью. Попроси брата, но предупреди его, чтобы он держал свои юридические фантазии подальше от моих активов и контактов. Пусть просто посмотрит брачный договор, который предоставят мои юристы. — Не трудись. Я сейчас же уезжаю домой. Ты сумасшедший. — Никуда ты не уезжаешь, бельчонок, — он снова прижался ко мне; я немного поизвивался, чтобы сбросить его с себя, но из этого снова ничего не вышло. Он всегда использует преимущество своего роста, вот и теперь он исхитрился поцеловать меня. — Просто тебе непривычно, что кто-то так сильно хочет тебя, что готов жениться. Подумай над моим предложением, и потом мы поговорим еще раз. Спокойной ночи. Примечания переводчика [1] На самом деле в 1945 году Александр Флеминг, Эрнст Борис Чейн, Хоуард Уолтер Флори получили Нобелевскую премию по медицине за открытие пенициллина. [2] Школа-пансион Institut Le Rosey была основана в 1880 году, она является старейшим и самым престижным учебным заведением Швейцарии. Её называют «королевской школой». Первоначально это была школа только для мальчиков, но сегодня в ней учатся и мальчики, и девочки (Вики). [3] Французский писатель Гюстав Флобер следовал принципу поиска «le mot juste» («правильного слова»), который он считал ключевым средством достижения высокого качества в литературном творчестве (Вики).