The Lost Ones

Сабрина отконвоировала меня прямо до дверей кладбищенской часовни; ее холодный взгляд удерживал старых друзей и дальних родственников на расстоянии от меня. Я заметил одного или двух одноклассников Лойолы, но большинство из них перебралось в столицу много лет назад и, вероятно, не имело возможности приехать на похороны. Альварито вышел из здания часовни и, схватив меня за руку, быстро затащил внутрь. — Сейчас стало поспокойнее. Папа ушел поговорить со священником. До начала службы тут будет только семья. От аромата оставшихся с прошлого вечера полусгнивших цветов, смешанного с запахом свечей, усугубляемого естественной сыростью каменного здания, меня затошнило. Те немногие люди, которые еще были в зале — мои сестры и две дальние родственницы из Альбасете — никак не отреагировали, увидев, что я иду к гробу. — Вы могли бы подождать меня, прежде чем закрывать крышку, — сказал я Альварито, борясь с нарастающей болью. К глазам снова подступили слезы, но я сдержался и не заплакал, не желая устраивать сцену. — Его вообще не открывали, — тихо сказал Альварито и усадил меня на скамью в первом ряду. Лойола лежала в каких-то двух метрах от меня, и я вдруг поймал себя на том, что не могу вспомнить ее лица, и без всякой причины запаниковал. — Я знаю, как сильно ты ее любил. Теперь я оставлю тебя одного. Я неотрывно смотрел на металлические ручки гроба и лишь услышал звук его удаляющихся шагов по каменному полу. Я не знал, что ей сказать. Мне нужно было так много всего ей поведать, но мысли разбегались, не желая складываться в слова. Я не мог до конца понять, что я тут делаю, — озорная маленькая девочка, которую я помнил, наряжавшая фигурки гоку брата в платья своей куклы Барби, просто не могла лежать внутри этой большой и тяжелой деревянной капсулы. Молиться у меня не получилось, но в тот момент мне нужно было, чтобы кто-то объяснил мне, для чего нужна была ее абсурдная смерть. Но вокруг никого не было, и у меня так и осталась эта пустота в душе. В церковь начали стекаться люди, и Альварито попросил меня пойти с ним. Он отвел меня в дальний конец левых рядов и усадил меня там. — Сейчас придет папа, и он вне себя. Давай постараемся избежать конфликта. Прежде чем я успел сказать ему, что я думаю о его дипломатических усилиях по сохранению мира в семье, рядом села тетя Клара и обняла меня. Я обнял ее в ответ, потому что она была первым человеком, который проявил ко мне сочувствие в связи с моей потерей. Альварито воспользовался этим и убежал. Я оцепенел, когда увидел моего отца, ведущего под руку Пили, — бросалось в глаза, что это она удерживает его в вертикальном положении. Никогда раньше не видел, чтобы он так волочил ноги и тем более, чтобы он бескостным кулем падал на скамью. — На него эта смерть повлияла еще сильнее, чем кончина твоей матери, — сказала мне Клара. — Человек никогда не готов к смерти своего ребенка. — В тот день он получил обузу в виде меня, — пробормотал я. — Не думай об этом сейчас, — упрекнула она меня и подставила плечо, чтобы я мог положить на него голову. За ходом службы я не следил. Не знаю, что говорил священник, лишь смутно помню, что кто-то из присутствующих плакал. Мой взгляд перемещался с гроба на спину отца, потом на каменный пол, и это повторялось снова и снова. Мне захотелось бежать прочь, когда мягкий, хорошо поставленный, подернутый печалью голос священника наполнил меня гневом, причину которого я не мог понять. Почему лицемер говорил о ее чудесной семье и о том, насколько они сильны во Христе перед лицом горя, тогда как они вели себя со мной как кучка нравственно нищих? — Нам не обязательно идти на похороны, — тихо сказала мне Клара, когда шестеро мужчин, включая моего отца, Альварито и Аугусто, вдовца, взялись за ручки гроба. — Нет, пойдем, — ответил я и пошел за длинной вереницей родственников и друзей, следовавших за кортежем. Не успел я пройти и половины грязной дороги к нашей усыпальнице, как Мария-Хесус схватила меня за руку и отвела в сторону. — Сделай мне одно одолжение, — сказала она. — Хорошо, я посижу с детьми, — пробормотал я опустошенно. С тех пор как первенца Пилар привезли домой на Рождество, по традиции я, как самый младший член семьи, должен был заботиться обо всех моих племянниках и племянницах во время празднований и похорон. Семья считала, что если ты юн, то должен знать, что делать, чтобы развлечь маленьких монстров и держать их подгузники в чистоте. Я был всего на десять лет взрослее своего старшего племянника, но этого было достаточно для работы по присмотру за детьми, которой никто больше не хотел заниматься. Она побледнела, когда услышала мои слова. — О, нет, не это, — поспешно сказала она. — Мы… мы наняли девушку из деревни. Тебе не стоит близко подходить к детям. Я мог бы показать ей средний палец. Прямо там. На глазах у всех, и тетя Клара написала бы об этом в своей светской колонке. — Я живу с мужчиной, но я не педофил. Ветер отнес мой голос дальше, чем я ожидал, и несколько проходивших мимо нас скорбящих обернулись. — Нет, нет, не в этом дело. Она покраснела, но я понял, что она солгала. Мария-Хесус всегда была паинькой, и все ее намерения были написаны у нее на лице. Я вспомнил, что тетю Клару никто никогда не просил выполнять обязанности няньки, хотя все угождали ей, когда хотели, чтобы крещение их отпрысков попало на страницы светской хроники. — Папа может побить меня лопатой, если мое присутствие так его беспокоит, но я хочу проститься с сестрой, — сказал я и обошел ее, такую же разозленную, как и я сам. Когда я подошел к склепу, священник благословлял гроб. Я встал там и наблюдал, как люди подходили к моим родственникам, чтобы выразить соболезнования. Только один или два друга семьи подошли ко мне и невнятно что-то пробормотали. Для остальных я был невидимкой. Толпа схлынула, остались только отец, сестры и брат со своими семьями, а также родственники Лойолы по мужу, когда двери усыпальницы отворили и кладбищенские рабочие внесли гроб внутрь, закрыв за собой дверь. Мы остались один на один со своим горем. Я снова почувствовал, как рука Клары дергает меня за рукав, но проигнорировал ее. Мои глаза были прикованы к лицу отца — я ждал хоть какого-то подтверждения, что он заметил мое присутствие. Сестры годами оттачивали искусство никогда не встречаться взглядами с людьми «ниже их», но отец наорал бы на тебя, если ты ему не нравился. — Идем домой, — сказал он никому конкретно, и мои сестры ринулись к нему. Я сделал шаг вперед, но он покачал головой: — Только семья. Я окаменел. Потом посмотрел ему в глаза, и к черту последствия. — Я здесь только для того, чтобы отдать дань уважения моей сестре. — Вот ты и отдал, — холодно ответил он. — Как и Аугусто, — его голос был полон презрения, когда он говорил о зяте. — Я всего лишь прошу тебя не беспокоить нас в это скорбное для семьи время. Мы не понимаем и не одобряем твой образ жизни. Уважай это, Эрик. — Я уважаю, и я никогда не делал ничего такого, что могло бы опозорить ваше имя, сэр. Лойола это понимала. — Родриго, — обратилась Клара к моему отцу, своему шурину. — Я несколько раз разговаривала с партнером Эрика, и мистер Берггрен всегда проявлял огромное уважение к нашей семье и традициям. Можешь быть уверен, что, будучи ученым и уважаемым бизнесменом, он не допустит ничего похожего на скандал или неподобающую ситуацию. К моему полному удовлетворению, он продемонстрировал заботу об Эрике и ответственный подход. Он строгий человек, строже, чем ты когда-либо будешь. Последнее, что ты можешь от него ожидать, это то, что он позволит Эрику сделать что-то безумное. Он хорошо ему подходит, и это должно быть твоей единственной заботой как родителя. В ответ на это мой отец только фыркнул и ушел, оставив тетю в ярости бормочущей по-французски. Вся семья покорно последовала за ним. — Иногда я гадаю, что моя сестра нашла в этой скотине… — Забудьте, тетя Клара. У вас и так достаточно проблем, — сказал я примирительным тоном, но она была в ярости. — После того, как Ларс приложил столько усилий, чтобы достойно увековечить память твоей бедной сестры, этот… тупоголовый человек осмеливается презирать его… и тебя. Он так по-идиотски слеп, потому что он… — Клара, пожалуйста. Не сделайте хуже. — Я этого так не оставлю. Она припустила к выходу, и мне пришлось бежать за ней. Для шестидесятилетней женщины Клара оказалась довольно шустрой. Внезапно она остановилась и заявила: — Как только я закончу с этими сучками, им даже в Заре платье напрокат не дадут! — Тетя Клара, не обращайте внимания. Я должен был это предвидеть. — Горе ощущалась почти физически, и мне вдруг очень не захотелось оставаться в одиночестве. — Вы возвращаетесь в Касерес? Могу я побыть у вас? — Нет, я сейчас живу в Мадриде. Квартира маленькая, но мы найдем тебе место. — У меня есть номер в отеле, — сказал я и сообразил, что отягощен Сабриной и её двумя дружелюбными головорезами. Вся эта компания наготове стояла у входа на кладбище рядом со своими машинами. Мне будет слишком сложно переехать куда-то вместе с ними. — Это недалеко от сестер, — добавил я и почувствовал себя болваном. — Может быть, я навещу их завтра, когда всё немного уляжется. — Я до сих пор не понимаю, то ли ты законченный оптимист, то ли просто глупый, — вздохнула она. — Давай, продолжай в том же духе — может быть, когда получишь от них дверью по лицу, в тебе наконец проснется здравый смысл. — Они не это имели в виду. Это просто стресс. У нас у всех сейчас стресс. Клара уставилась на меня так, словно перед ней заговорил марсианин. — Ларс называет это полнейшей невинностью и витанием в облаках, но я называю это идиотизмом, Эрик. Перестань так много читать и оглянись по сторонам. Ты гей, и твоя семья не желает тебя понимать и принимать. Либо ты делаешь то, что они хотят, либо идешь лесом. Разве не ясно? Она, похоже, была очень сердита на меня, потому что постукивала ногой по грязной дороге. Я пристыженно замолчал. — Это твоя команда? — она еле заметно повела подбородком в сторону Сабрины, и я кивнул. — Я устала. Мы поедем на твоей машине. Один из этих здоровяков может сесть за руль моей. — Я не знаю, хорошая ли это… — не успел я закончить фразу, как тетя Клара уже скомандовала Сабрине взять ее старый «Мерседес». Была она недовольна или нет, этого я никогда не узнаю. Сабрина взяла ключи, кивнула и тут же передала их своему человеку. Один из мужчин бросился открывать Кларе заднюю дверь, а я сел с другой стороны. Сабрина заняла пассажирское место рядом с водителем. Нет, даже тетя Клара не помешает ей оставаться моей тенью. В тот момент я не был уверен, сможет ли даже сам Ларс ее остановить: она была словно гончая, нацелившаяся на дичь. — Я опубликую некролог твоей сестры, но это последнее, что твои родственники услышат от меня, — сказала мне Клара, как только машина тронулась и она сообщила свой адрес, избранный маршрут и дорожные советы бедному водителю. — Больше я не имею с ними никаких дел. В каком-то смысле это станет для нас трагедией. Если нас знали и приглашали куда-то, то только благодаря ей. Она, как главный редактор двух журналов, посвященных моде, и основной автор социального раздела самой консервативной монархической газеты во всей Испании, была силой, с которой приходилось считаться. Мои сестры не то чтобы очень красивы, богаты или умны, но после появления их фотографий в прессе смогли заполучить состоятельных мужей. Одна-единственная фотография, на которой они в костюмах фламенко едут в открытой коляске на Апрельской ярмарке в Севилье, значила для их будущего больше, чем любое университетское образование. Если на их свадьбы и являлась светская публика, то лишь потому, что имелась большая вероятность, что их фотографии в качестве «почетных гостей» бесплатно попадут в «Hello». Умный Ларс быстро сообразил, как правильно вести себя с тетей Кларой, в то время как моя семья никак не могла решить, презирать ли ее за любовные предпочтения или вилять ей хвостом всякий раз, когда возникает необходимость. Мы долго молчали. Я с болью пытался свыкнуться с мыслью, что потерял не только Лойолу, но и всех остальных сестер. Единственным членом семьи, который еще разговаривал со мной, был Альварито, и делал он это в основном из-за Ларса. — Пообедай со мной завтра. Я не пойду в офис, и Лора сможет позаботиться о тебе. Я кивнул. — В любом случае, не думаю, что сестры позовут меня завтра на обед. Им нужно ехать домой и распаковывать вещи, или может быть, они останутся ночевать у отца. Они уже наняли няню. — Как ты так быстро добрался сюда из Лондона? — спросила Клара, и я чуть не впал в панику. Я прямо-таки почувствовал, как Сабрина повернула свой перископ в нашу сторону, чтобы выведать, что происходит между мной и ее боссом. — Я прилетел навестить Лойолу. Мы ждали ее в аэропорту, но она так и не приехала. Мне нужно было кое о чем с ней поговорить, но теперь это уже не имеет значения. — Ты пытался заполучить приглашение на Рождество, так ведь? — спросила Клара. Я покачал головой, но она мне не поверила. — Не трать понапрасну время. Они, вероятно, добавили бы в твой гоголь-моголь тестостерон, чтобы ты стал мужественнее. — Мы не пьем гоголь-моголь, тетя. Нет, мне собирались ввести его в виде инъекций или таблеток вместе с поучительными беседами и «групповой терапией». — Не пытайся пробраться на сельскую вечеринку для деревенщин, дорогой, лучше развлекись где-нибудь еще. Купи билет на шоу трансвеститов, потому что даже там вы проведете время приятнее, чем за попытками вписаться в компанию этих дремучих людишек. Я была на твоем месте. — Ларс говорил что-то о том, чтобы навестить семью своей сестры, — сказал я со дна отчаяния. — Вот и отлично, поезжай. Шведы более свободомыслящие люди. Но если не получится, то предлагаю тебе поехать со мной и Лорой в Валь-д’Аран. Мы встречаемся там с друзьями. — Спасибо, — это все, что я мог сказать сейчас. Мы подъехали к ее дому, и она вышла. Мы вернулись в отель около семи. Сабрина спросила, не хочу ли я есть. Но мне не хотелось, поэтому она оставила меня одного в моем номере. После очередной бессонной ночи рано утром я позвонил Пили, но горничная сказала, что мадам не может со мной разговаривать. Она повесила трубку прежде, чем я успел спросить, когда будет удобно перезвонить, — словно я был посторонним, а не ее братом. Должно быть, я выглядел неважно, потому что Сабрина предложила мне прокатиться по городу перед тем, как навестить тетю. Мы отправились в музей — мне больше ничего не хотелось. Она, как обычно, молчала; я заметил восхищенные взгляды мужчин в ее сторону, но она была недоступнее, чем Афина Паллада и Гера вместе взятые. Ей хватило одного взгляда, чтобы заставить какого-то самоуверенного мачо в музейном кафетерии пуститься в бегство. — Откуда вы? — спросил я ее. — Из Моссад. — Вы родились в Израиле? — Я обучалась в Моссад и обладаю высочайшей квалификацией. Поэтому я здесь. Это всё, что вам нужно знать. Ну какая же она милая! Она явно меня ненавидит. Неужели она влюблена в Ларса? Всегда защищает его — как будто ему нужна чья-то защита. Даже та пуля предпочла более уязвимую цель, чем он. — Есть новости о мистере Берггрене? — дурацкий способ спросить о своем «милом». — Он позвонит вам, когда ему будет удобно. Мистер Берггрен очень занятой человек с плотным графиком. Свен однажды сказал мне по секрету, что все, вплоть до его секретарш, мечтают избавиться от Ларса хотя бы на один день. Бьюсь об заклад, они готовы переспать с ребятами из лаборатории, чтобы добыть и разбить пузырек со штаммом гриппа в его кабинете, но этот ублюдок абсолютно здоров. Я ни разу не видел, чтобы он болел, тогда как я чуть не отдал концы и чувствую постоянную усталость. Раньше меня каждый день пичкали витаминами, но от них я уставал еще больше. У Ларса же никогда не бывает гриппа или даже простой простуды. Наверное, вирусы и бактерии знают, что у него есть оружие против них, и предпочитают с ним не связываться. Сабрина проводила меня в квартиру тети Клары и пригласила себя к ней на обед. Эта женщина как пятно, которое не исчезает, даже если вылить на него целую бутылку отбеливателя. Ларс может гордиться ее эффективностью в роли назойливой тени. Обед мне понравился главным образом потому, что Лора вела себя со мной по-матерински, спрашивая, как я себя чувствую, позволяя мне говорить свободно, не перебивая меня и не навязывая свое мнение, как это делает большинство людей. Она была приятным человеком, и ее успокаивающее присутствие прекрасно уравновешивало командирские манеры моей тети. Они идеально подходили друг другу, и от понимания этого мне стало еще грустней. Сабрина-сфинкс немного поговорила с моей тетей, пытаясь выудить из нее какую-нибудь информацию обо мне, но тетя Клара меня плохо знала. По крайней мере, Сабрина смогла внести в свой рапорт данные о моей неблагополучной и деспотичной семье. Я услышал, что Клара сказала ей о реакции моего отца на известие о том, что его невестка исповедует «любовь, что не смеет назвать свое имя», и понял, что обречен. Возможно, если я женюсь на какой-нибудь приходской девушке, у нас родится трое, а лучше пятеро детей, я запишусь в армию и стану кандидатом от фалангистской партии, — только тогда отец, может быть, снова заговорит со мной. Эта дверь закрыта, опечатана и забаррикадирована, мало того, окружена рвом с голодными крокодилами — так что мне не прорваться. Я согрешил и сделал это публично, в отличие от Альварито, который держал свои отношения в секрете. Если я хочу вернуться, мне нужно пройти публичный via crucis (крестный путь), как в той клинике, куда Лойола хотела меня запереть. Другой приемлемый вариант — привязать меня к столбу посреди городской площади, чтобы в меня бросали гнилой капустой. Нет, я не преувеличиваю. Дело обстояло именно так, и я ничего не мог с этим поделать. Мы ушли около семи, и я отказался от мысли звонить сестрам. Вместо этого я допоздна писал: страдания моих персонажей убаюкивали меня, заставляя всё забыть. На следующее утро отношение ко мне моих сестер мне надоело. Я позвонил Марии-Хесус, и она имела наглость предложить мне встретиться с ней в кафе, подальше от ее дома (и спиногрызов). Она хотела провести со мной «беседу» от имени отца. Я послал ее к черту и получил удовольствие. Если я мертв для них, они тоже мертвы для меня. Quid pro quo. — Мне нужно прогуляться, — сказал я Сабрине, которая, сидя в моей гостиной, занималась своим телефоном. Она даже не тень — она как опухоль, растущая внутри меня. Как ни странно, она согласилась пойти. Выйдя на улицу, она направилась прямиком к очень дорогим магазинам рядом с отелем — словно в нее был встроен навигатор, нацеленный на Louis Vuitton. Она встала у входа в магазин и выжидательно смотрела на меня, пока бедняга швейцар придерживал для нас дверь. — Вы хотите сделать покупки прямо сейчас? — спросил я ее. — Не я, вы. Ничего себе, всего три слова, а как много смысла. 1. Я парень Ларса. 2. Босс содержит «съемных мальчиков», которые по неизвестной причине любят покупать сумки. 3. Поэтому я просто обязан купить себе хотя бы одну. Отличный силлогизм. Шикарным мальчикам в Оксфорде следует переписать свои учебники. — Я лучше зайду в книжный магазин, букинистический. Я знаю один такой неподалёку. Да, братья и сестры Кайеха — главари в этом бизнесе. Если Сабрине так хочется потратить деньги своего босса, там для этого будет миллион причин. Сабрина подняла бровь — видимо, сомневалась, что я способен прочесть книгу. Как непрофессионально! Мы прошли несколько кварталов, и он был там — книжный магазин из преисподней, охотящийся на культурных богатых туристов и старых вдов, не имеющих возможности узнать, что сколько стоит на самом деле. Эусебио терпеть их не мог, но был вынужден вести с ними дела. Они ненавидели меня, потому что, возможно, уже тогда почувствовали, что я собираюсь унаследовать его коллекцию, а ведь в противном случае они могли бы купить ее у его семьи по смешной цене. Мы вошли в магазин, и Сабрина слегка нахмурилась, когда вездесущие пылинки проникли ей в ноздри. Это особенность антикварных книжных магазинов — пыль медленно отравляет ваши легкие. Помяни черта... Пожилая женщина, чья одежда знавала лучшие дни, изо всех сил старалась заинтересовать одну из сестер старым томом в кожаном переплете, который она держала в руках. Марита, эта старая карга, управляла магазином так, словно это был ломбард, каждый раз, когда не-покупатель осмеливался зайти внутрь. Я притворился, что меня заинтересовал стол «Специальные предложения» (куда вы кладете дешевые вещи, которые никому не нужны, но имеют роскошное качество), потому что мельком взглянув в их сторону, я углядел в руках женщины книжную обложку с позолоченным марокканским тиснением. Это была тонкая, дорогая работа, выполненная, вероятно, в конце XVIII или начале XIX века. Многие ночи, по настоянию Эусебио проведенные мною за чтением старых каталогов и рысканьем в Интернете, говорили мне, что это нечто стоящее. — Книги из чужих собраний уже никто не покупает, — вздохнула Марита с фальшивой, но убедительной грустью. — Она не очень хорошо переплетена, и, честно говоря, мы очень нескоро сможем ее продать. — Даже не триста? — спросила женщина, и я понял, что ее собираются ограбить. Марокканское позолоченное тиснение такого качества и возраста стоит намного дороже, потому что большая редкость. — Сто восемьдесят — это самое большее, что я могу предложить. Извините, у меня сообщение от клиента, — Марита притворилась, что проверяет что-то в своем телефоне. — Позвольте посмотреть, — попросил я, и женщина дернулась, как испуганный кролик. Думаю, она была глуховата и не услышала, как я подошел к ней ближе. Пронзительный взгляд Мариты подтвердил, что то, что держит в руках женщина, стоящая вещь. Кроме того, сорвать сделку этой грымзе — дополнительный бонус, и поднимет мне настроение. Книга оказалась не книгой, а рукописью XVIII века. Это была аптекарская лицензия, выданная Венецианской республикой в 1717 году, написанная на итальянском и латинском языках, с фантастической иллюстрацией венецианского льва и с инкрустацией сусальным золотом. С ней вместе было переплетено несколько пергаментных страниц, написанных от руки на латыни, греческом и арабском языках. Судя по прилагающимся чернильным иллюстрациям, это были рецепты лекарств и медицинские исследования какого-то вида чумы. Я знаю кое-кого, кто будет не прочь заполучить такую рукопись. Ублюдок или нет, но он мой клиент. Ларс убил бы меня (буквально), если бы я упустил такую возможность. Я внимательно понюхал страницы, и все выглядело достоверно. Старый трюк для выявления подделок, которому меня научил Эусебио, и я никогда его не раскрою, иначе призрак покойного герцога вернется, чтобы проклясть меня. — Откуда это у вас? — спросил я ее. — Она принадлежала моему покойному мужу. Он был врачом и купил ее до того, как мы поженились. Он всегда говорил мне, что это очень дорогая вещь. Сколько стоит что-нибудь в Louis Vuitton? Пять тысяч? Может быть. Значит, это мой потолок. Я внимательно просмотрел все страницы, не обращая внимания на яростные взгляды Мариты, кинжалами буравящие мне спину, проверил кое-что в телефоне и принял решение. — Я не специалист по рукописям, — сказал я, — но немного разбираюсь в старинных книгах. Это не книга, а несколько очень старых рукописей, переплетенных вместе в девятнадцатом веке. Очень хорошая работа, хотя переплет немного подпорчен, а сами страницы пострадали при переплетении. Нельзя с уверенностью сказать, является ли лицо, которому выдана эта лицензия, автором текста на других страницах. Печать дожа кажется настоящей. — Женщина затаила дыхание. — Я могу предложить вам тысячу триста евро. Она во все глаза уставилась на меня. — Тысяча четыреста, — каркнула Марита со своего насеста. — Тысяча пятьсот. На аукционе вы можете получить больше, но там вам придется заплатить комиссию около 20%, — объяснил я женщине. — Я заплачу наличными. — Тысяча шестьсот, — самодовольно парировала Марита. — Это выше моего предела, — вздохнул я. Собираешься сыграть на мои деньги? Только через мой труп. Я уже имел дело с обдолбанными гориллами с фальшивым заказом на двадцать оплаченных пицц. Это сработало, потому что я увидел панику в ее глазах. — Мы можем предложить ее клиентам, — сказала ведьма. — Посмотрим, захотят ли они ее купить. — Нет, мне больше нравится предложение молодого человека, — решилась женщина. — Это все, что вы можете мне дать? — Я покупаю ее не для себя, а для клиента. Вы должны понимать, что мне нужна маржа, — пояснил я ей. — На аукционе, возможно, цена достигнет отметки в две тысячи, но вам придется заплатить комиссию и налоги с продажи. Я тоже рискую. Она колебалась. — Значит, это всё? Я кивнул и пожал плечами. Она вздохнула: — Ладно, она ваша. Сабрина смотрела на меня с явным недоверием в глазах, поэтому я отвел ее в сторонку. — У вас есть наличные, или нам нужно идти в банк? — Она приготовилась возразить, но я быстро сказал: — Зато мы не пойдем в Louis Vuitton. — В магазине выдают чеки. Чеки, которые я могу предъявить, — шепнула она и посмотрела на меня. — Станьте моим свидетелем при заключении сделки, и ваш босс будет счастлив, что вы нашли редкую старую рукопись, за которую при иных обстоятельствах он заплатил бы гораздо больше. — Меня это не устраивает. — Тогда мы пойдем в магазин, и я опустошу эту черную безлимитную кредитку, которую дал мне ваш босс и которую вы должны охранять. Если подумать, у меня нет сумки, чтобы носить компьютер и ручки. Сколько такие стоят? Мне кто-то сказал, что для моего MacBook Pro прекрасно подойдет Birkin (1). Мистер Берггрен говорил, что это очень хорошие сумки и он раньше их покупал. — Вы уверены насчет этой рукописи? — леди, безусловно, знает математику и свое дело. — Вполне. Она взяла телефон, отвернулась и сказала несколько слов по-шведски. — Деньги будут у вас через десять минут. Предложите даме угостить ее кофе, и давайте уйдем отсюда, пока владелица магазина нас не пристрелила. Я послушался Сабрину, но женщина заколебалась: у нее были все основания думать, что мы убийцы, но большая кофейня рядом с книжным магазином сделала свое дело. — Кто купит книгу? — спросила она меня, когда мы сели в кафе и она заказала чай, а Сабрина ушла. — Я не могу вам этого сказать. Мой магазин в Саламанке, рядом со старым университетом. — Останется ли книга в Испании? — У покупателя большой дом в Касересе. Это все, что я могу вам сказать. — Почему вы так ею заинтересовались? Я побывала во многих магазинах, но никто не захотел ее покупать. — Это аптечная лицензия на продажу мазей и тому подобного. У нее нет сертификата о происхождении, кроме того, смешение рукописей разных периодов понижают цену. Коллекционеры любят, чтобы всё было по возможности одного возраста. Честно говоря, в Испании сейчас такое плохо продается. Ее удастся продать лишь тому, у кого есть пунктик на подобные вещи. — Мужу она очень нравилась. Я не хочу ее продавать, но мне нужно заплатить банку. Понимаете, они собираются отобрать у меня дом. Моя дочь уже потеряла свой, и они хотят, чтобы мы полностью погасили кредит. Вы же не собираетесь продавать ее банкиру? — Нет, я могу дать вам слово, что мой клиент не банкир. — Возможно, у Ларса и есть акции банков, но он никогда не говорил мне об этом. — Он… раньше был ученым. Она удовлетворилась таким ответом, и на этот раз я был рад увидеть Сабрину, широким шагами возвращавшуюся в кафе. Подумать только, она выпустила меня из поля зрения на целых пять минут. Я отдал деньги вдове, и мы попрощались. Казалось преступлением переносить такую книгу без перчаток или папки, но у меня ничего с собой не было. Мы вернулись в отель, и я отправился в свой номер. Следующий день я провел как обычно: работал все утро и после обеда, а также ходил на короткую прогулку. Мне позвонил Альварито, но я оставил Сабрине разобраться с ним. Она довольно эффективно избавилась от него, и, несмотря на наши разногласия, я чувствовал растущее восхищение перед ее ледяной неприступностью. Мы долго гуляли по Мадриду, и я подозревал, что еще очень нескоро вновь увижу родину. Нравится мне это или нет, но я застрял с Ларсом; избавиться от него оказалось не так просто, как я думал. Он не принимал «нет» в ответ, и если чего-то хотел, продолжал настаивать на своем, пока не добивался желаемого. Его отец должен был объяснить ему, что уступать иногда не так уж и плохо. Я понимал, что если Ларс захочет пожениться, мы поженимся и, если потребуется, получим священника из Шведской церкви. Это не ложная скромность, когда я говорю, что понятия не имею, что во мне могло настолько его привлечь. Я хорошо выгляжу и относительно умен, но его окружают гении, которые способны читать те же журналы, что и он. В мире должен (просто обязан!) найтись еще один гей-генетик. Секс был хорош, но я думаю, что я кайфовал от нашего секса больше, чем он. Одного взгляда на его банковские счета многим хватило бы, чтобы смириться с его невыносимым молчанием и капризами. Где-то должен быть мазохист, желающий найти хозяина, вассал, готовый умереть за своего лорда. По сути Ларс по-прежнему оставался для меня ребусом, и этот «ребус» наверняка очень зол на меня за то, что я осмелился от него уйти. Ему все равно, в трауре я или нет; он хотел вернуть свою игрушку, которая вела себя отвратительно. Пудель укусил руку хозяина. Наша с ним первая встреча будет выглядеть безобидной прогулкой в парке по сравнению с тем, как он поведет себя, когда мы встретимся снова. Единственным моим утешением было то, что Сабрина не сможет сказать обо мне ничего плохого. Я не встречался ни с кем из моего обширного списка любовников. Любовь это радость — ты словно гуляешь по облакам. Вздор. Полный бред. Я не чувствовал ничего, кроме некоего родства с Ларсом, возможно, в какой-то степени восхищения его умом и образованностью (когда он не пытался кого-то — меня — обмануть), и сексуального влечения. Но никаких «бабочек в животе». Вообще. Честно говоря, его «любовь» казалась мне удушающим ошейником. Но что я мог сделать? Я попался в ловушку, как крыса, как одна из его любимых мышей. Так что совсем неудивительно, что, вернувшись в отель, я увидел Ларса, сидящего в гостиной люкса и читающего мои записи (и исправления). — Никогда не думал, что работа плюшевым мишкой может привести к неврозу, — невозмутимо сказал он мне. Он был одет так, как будто только что вышел с заседания совета директоров. — Это случается, когда тебя сначала обнимают, а в следующую секунду пинают, — сказал я ему. — Что в итоге сделает медведь? История не закончена. — Я не знаю. Он мне еще не сказал, — пожал я плечами. — Может, и ничего, как все невротики. Он просто ходит взад-вперед по своей клетке. Ларс нахмурился и надолго задумался, потом сказал: — Я видел, как у обезьян появлялись подобные симптомы после нескольких месяцев пребывания в вольерах. Они кусали сами себя, грызли конечности, кружились по клетке, пока не падали замертво, или разбивали головы о металлические прутья. Обезьяны в качестве домашних животных хороши первые два года, но когда у них наступает половое созревание, обезьяна становится проблемой. Ее приходится либо усыплять, либо отдавать. Была ли это метафора или сравнение? Он говорил смертельно серьезно, и, возможно/вероятно, этой обезьяной был я. — Каково же твое решение, Ларс? — мягко спросил я. — Санитарный выстрел или приют? — Я рад, что сейчас мы работаем только с образцами тканей. Иди сюда, Эрик. Ты не поздоровался как следует. Ларс явно не собирался вставать, а из-за высоты кресла мне пришлось бы либо очень низко и неуклюже наклониться, либо встать на колени, и, судя по его суровому выражению лица, мне самое время было вспомнить, как волки подставляют вожаку шею, чтобы не получить трепку. В трауре я или нет, но по его мнению, пострадавшей стороной был он. Страх помогает легко проглотить свою гордость. Я опустился перед ним на колени и поднял голову, чтобы встретиться с ним глазами. Он схватил меня за подбородок и поцеловал в губы, а я неподвижно замер. Потом он отпустил меня и долго смотрел. — Либо тебе вдруг очень захотелось побывать в Шотландии, либо твои навыки ориентирования еще хуже, чем мы думали. Пожалуйста, в следующий раз выбирай жилье получше. Мой персонал практически взбунтовался из-за этого так называемого отеля. Откуда он узнал? Я же сбросил всех с хвоста! — С тобой всегда кто-нибудь есть, даже если ты его не видишь. После того, что случилось, я больше не собираюсь рисковать. Пожалуйста, выбирай поезд в следующий раз. Дешевые автобусы заставляют моих людей нервничать. — Кто это был? — еле слышно спросил я. — Кто-то из команды миссис Энгельберт. Она профессионал. — Ларс достал из нагрудного кармана мой старый мобильный телефон и швырнул его в мою сторону; к счастью, мне удалось поймать его до того, как он врезался мне в лицо. — Кстати, впредь пользуйся, пожалуйста, Королевской почтой первого класса: телефон — хрупкая штука. — Ты прочитал письмо? — спросил я. — Там было что-нибудь, чего я еще не знаю? — Нет. В горле словно застрял болезненный ком. Он всё знал и не волновался. И разве он хоть когда-нибудь волновался?.. От бессмысленности моих попыток сбежать я чувствовал себя идиотом. — Что на этот раз спровоцировало твой невроз? — он небрежно пожал плечами, словно разговаривал с ребенком, устроившим истерику. — Накануне вечером, когда мы с тобой говорили по телефону, ты вроде бы был в порядке. Утром ты работал. — Это тоже было в отчете? — Даже ты не можешь не согласиться, что отправиться из Apple Store прямо в Эдинбург, а затем вылететь в Мадрид это довольно эксцентрично. Тебе не понравилось, как в Apple Store обслуживают клиентов? Или тебе была нужна настоящая испанская клавиатура? Наверное, так Ларс представляет себе сарказм. Я положил руки на подлокотники его кресла, чтобы встать, но он оказался быстрее меня: от одного толчка я потерял равновесие и плюхнулся на пол. Так что объясняться с ним я, видимо, должен был на коленях. Я уставился на него, но с места не тронулся, потому что он крепко держал мое плечо, и давление его ладони начинало причинять боль. Оттого, что плечо и шея слишком близко друг к другу, я чувствовал себя неуютно. — Мне звонил брат, — сглотнув, признался я. Он наверняка уже знал об этом, но хотел услышать от меня. — Я не хочу вступать с тобой в брак. — Три недели назад я обнаружил твою неуверенность и низкую самооценку. Брак может дать тебе чувство безопасности. Развод — дело тягомотное и хлопотное, и это должно заставить меня задуматься, прежде чем я вышвырну тебя на мороз — ведь именно это я, по твоему мнению, сделаю, когда мне надоедят твои заскоки. — Нет. Мой ответ, казалось, заинтриговал его, и давление на мое плечо ослабло, но не исчезло. Ларс любил оценивать вещи с другой точки зрения, особенно если он не думал об этом раньше. — Если мы поженимся, ты будешь считать, что у тебя больше прав на меня, чем сейчас. А мне и так напрягов хватает. И я не верю, что у тебя нет умелых юристов, которые докажут недействительность всего того, что вы понаписали в брачном договоре. Вот я и психанул. Он сухо усмехнулся и отпустил меня. Но я ли был сумасшедшим в нашей паре? Ему просто еще не поставили диагноз. Я встал, высвободился и отошел от него. Что-то такое мелькнуло у него в глазах, и я понял, что ему это не понравилось. — Думаешь, клочок бумаги изменит мое отношение к тебе? — спросил он с ухмылкой, которую я так ненавижу. — Нет, но ты, вероятно, засудишь меня за попытку развестись. Психическое расстройство или что-то в этом роде. — Эта идея не приходила мне в голову, но я приму ее во внимание. Он поднялся из кресла, и мой пульс зашкалил, но он не стал ко мне приближаться. Вместо этого Ларс подошел к столу, где я оставил купленный манускрипт. Сначала он открыл его, а когда увидел, насколько он стар, послал меня найти пару перчаток в его чемодане, который уже был распакован в моей спальне. Он взял у меня перчатки и уселся за стол изучать рукопись. Я не знаю, смог ли он прочитать греческую часть, но он довольно хорошо знал арабский, так что мог получить представление о содержании. Ларс совершенно забыл обо мне и сосредоточился на книге, как обычно бывает, когда он читает. Я сходил за ноутбуком и принялся редактировать свой старый рассказ. Шторм миновал, и, как ни странно, Ларс был относительно спокоен. Может быть, он вел себя как маньяк только тогда, когда «чуял», что в моих действиях замешан другой мужчина. Теперь он был единственным человеком, который остался со мной. Все остальные покинули меня. Моя сестра умерла, и я теперь один. Я бы согласился на эту дурацкую терапию, лишь бы Лойола сейчас была со мной. — Ты знаешь, что это такое? — спросил меня Ларс где-то два часа спустя. От звука его голоса я подпрыгнул и мысленно взмолился, чтобы рукопись не оказалась подделкой. — Лицензия на открытие аптеки в Венеции. Она в идеальном состоянии, и я подумал, что ты, возможно, захочешь иметь ее как занятную диковину. Я заплатил ниже рыночной цены, чтобы ты мог перепродать ее, если она тебе не нужна. — Ты купил ее для меня? — Ларс впервые удивился. — Я не умею читать по-арабски и по-гречески. Я не интересуюсь химией, но вижу, что это редкая вещь. Она принадлежала врачу, вдова которого пыталась ее продать. Я думал, что тебе такое нравится. — Ты знаешь, кто такой Антонио Дамульяно или Антониос Дамулианос? (2) — Это подлинник, — продолжал я гнуть своё. — Я могу поручиться за это. Эусебио встанет из могилы, чтобы убить меня, если это не так. — Я не сомневаюсь, что это подлинник, — он очень осторожно закрыл книжечку и вздохнул. — А ты все равно продолжаешь гадать, когда я брошу тебя, и утверждаешь, что не подходишь мне… — Извини, если я потратил твои деньги, не подумав, но ее можно выставить на продажу. Печать дожа аутентичная. Я проверил. — Ты мог бы отдать за эту рукопись миллион, и я бы ничего не сказал. Она бесценна для меня. Уникальна. — Антонио Дамульяно был одним из первых инфекционистов, о которых сохранились исторические сведения. Родом из Греции, он путешествовал и работал врачом на Ближнем Востоке, в Азии и России. Император Священной Римской империи Карл VI высоко ценил его за то, что он остановил распространение чумы — неслыханное дело в те времена. Он никогда не писал лечебников, но оставил записки своим ученикам. Возможно, это некоторые из них. Нет никакого способа узнать, принадлежат ли эти страницы ему. Переплет сделан столетия спустя, — сказал я, отчего-то смутившись. Ларс на свой лад был доволен книгой, а я сходил с ума, потому что не мог понять, как мой разум может быть так точно настроен на его. — Они старые, но это не значит, что они были написаны или продиктованы им. Ларс усмехнулся: — Вижу, старый герцог хорошо тебя обучил. — Я не куратор, но я осторожен, когда отдаю деньги за какую-либо книгу. Она может пролежать на полках целую вечность. — Герцог писал мне, что как бизнесмен ты лучше, чем он когда-либо был, и я этому верю, — сказал Ларс. — Это действительно подлинники и написаны самим Дамульяно. Я очень хорошо знаю его почерк, так как некоторые из его работ хранятся в Амброзианской библиотеке (3). Мне пришлось много хлопотать, чтобы иметь возможность изучать их. — Зачем тебе изучать что-то такое старое? В то время не было даже микроскопов. — Но некоторые способы, которые они использовали для лечения или облегчения состояния пациентов, работали хорошо, и мы можем их исследовать. Я убежден, что Дамульяно был одним из первых, кто описал последствия геморрагической лихорадки, очевидцем которой он стал в Танжере. Большинство пациентов умерло, но некоторых он смог спасти, применив вареную кору. Это впечатляет, учитывая уровень смертности более 90%. Одна из наших исследовательских групп занималась этой темой более пяти или шести лет, и их результаты выглядят многообещающе для больных лихорадкой Эбола. — Кору какого дерева? — Я не скажу тебе — подана заявка на патент. Этот метод может стать большим прорывом. — Антибиотики наверняка будут дорогими, — возразил я. Он не постесняется содрать несколько сотен долларов с бедняков, живущих рядом с грязной рекой, или с организации, которая их поддерживает. — Разработка нового лекарства может стоить около миллиарда долларов, и потребуется лет двенадцать, чтобы получить права только на тридцать лет. Никакое правительство не финансирует этот проект. Это наши деньги, и вероятность провала гораздо выше, чем успеха. Но я не это хотел обсудить с тобой, Эрик. Возвращаемся на исходную позицию. Как всегда. Я сел на стул и стал ждать, когда он начнет обстрел. — Если ты не хочешь вступать со мной в брак, чего же ты тогда хочешь? — спросил он, мощно отбивая мяч на мою сторону поля. — Не знаю, — серьезно ответил я, потому что убейте меня, если я знаю, чего можно ждать от Ларса. — Моя сестра только что погибла, и ты спрашиваешь меня об этом сейчас? — Ты рассказал о нас кому-нибудь из своей семьи, кроме брата? — Нет, но думаю, что это сделал он. Теперь меня все ненавидят, одна тётя Клара не перестает петь тебе дифирамбы. Говорит, что я дурак, если не останусь с тобой. — Хоть у кого-то в вашей семье варят мозги, — пробормотал Ларс, и я оставил реплику «просто она тебя плохо знает» при себе. Не нужно подогревать эту кастрюлю дальше: Ларс и так уже был похож на скороварку с неисправным клапаном для сброса пара. — Что они думают? — спросил он, заметив мое мимолетное смущение при слове «семья». Он умеет засечь ваш самый незаметный жест и проанализировать его менее чем за секунду. Думаете, он так проявляет заботу? Нет, это просто еще один инструмент, чтобы держать людей под контролем. — Лойола считала, что мне следует пройти конверсионную терапию. Она уже почти забронировала мне место, — признался я. — Это законно в Испании? — Может быть, — прошептал я. — Если сам зарегистрируешься. — Могу себе представить… — сказал Ларс тем саркастическим тоном, который он приберегает для врачей и тех, кто на него работает. — Ты, стоя на коленях, вымаливаешь божественное прощение, пока глотаешь каждую таблетку ксанакса, до которой только можешь дотянуться. Включает ли эта программа визит к проститутке, чтобы оценить, вылечился ли пациент? Учитывается ли ее мнение при окончательной оценке? — Не нужно столько сарказма. Я и не собирался туда ложиться. Я просто хотел поговорить с сестрой. Разобраться с мыслями. — Если взять техническую сторону вопроса, ты на самом деле не совершаешь со мной никакого греха. Мне написать записку для твоих сестер? — Нет, спасибо, — я представил себе эту записку, и у меня заныли кости. — Анальный секс — не лучшая идея для обоих полов. С биологической точки зрения, то есть между самцами большинства видов, он больше имеет отношение к доминированию, чем к чему-нибудь еще. — Ларс, я понял, — остановил я его. — Мои родные не хотят, чтобы я приближался к их детям. Они прогнали меня. Я почти что ожидал, что он ухмыльнется или скажет неизбежное «я же говорил», но ничего этого не произошло. Ларс просто встал из-за стола, заключил меня в медвежьи объятия и прижал к груди. Запах его одеколона, тепло, исходившее от кожи, подарили мне долгожданное ощущение, что я снова дома. Впервые за несколько дней я расслабился и позволил ему обнимать меня, изо всех сил стараясь сдержать слезы, но не смог и начал беззвучно рыдать. — Перестань, — укорил он меня и немного отодвинулся. Я рыдал, как простуженный ребенок, и буквально глотал слезы, потому что помнил, что он ненавидит любые проявления чувств. — Испанцы не входят в число самых рассудительных народов Европы, — сказал он, видимо, считая, что так утешает меня. — Тебе будет лучше без них. Спасибо за книгу. Это потрясающая находка. А сейчас прими душ и переоденься к ужину, — велел он мне и пошел к двери. — У меня встреча на час. Когда я вернусь, мы поедем в ресторан. А, кстати. Завтра мы летим в Дубай. Перемена обстановки пойдет тебе на пользу. Примечания переводчика (1) Сумка «Биркин» — модель дамской сумки торговой марки Hermès. Названа в честь англо-французской певицы и актрисы театра и кино Джейн Биркин. В бутиках сумки Hermès Birkin стоят от 8 500 до 300 000 долларов. (2) Похоже, автор имела в виду эту рукопись: https://onlineonly.christies.com/s/script-illumination-leaves-medieval-renaissance-manuscripts/chemists-licence-italian-latin-venice-1717-41/35909?lid=1&sc_lang=en (3) Библиотека в Милане, основана в 1602 году.