The Lost Ones

Объявить человеку менее чем за двадцать четыре часа, что по неким причинам он должен передвинуть свою задницу на другой континент, это, в понимании Ларса, и означало «обсудить с тобой кое-что еще». На следующее утро, в безбожно ранний час, надежда на продолжение чудесных и успокаивающих объятий предыдущего вечера была развеяна рычанием монстра: «Одевайся». Мне, никогда не бывавшему ни в одной мусульманской стране, даже на каникулах в Марокко, предстояло лететь в одну из их богатейших стран! От Ларса ждать моральной поддержки не приходилось — единственное, что он сказал мне, когда мы завтракали в его самолете, было: «Никаких публичных проявлений чувств, пока мы там. Трахаемся у себя дома». Услышав это, стюардесса побледнела, а мне захотелось проделать нору в фюзеляже и спрятаться. Разумеется, эта ведьма, Сабрина, летела с нами. Она заглядывала Ларсу в глаза, виляла ему хвостом и заканчивала каждое предложение словами «да, мистер Берггрен». Излишне говорить, что мы с ней опять были навязаны друг другу: ей вменялось в обязанность показать мне туристические достопримечательности. Бьюсь об заклад, она сто раз предпочла бы сражаться в авангарде, защищая своего любимого «мистера Берггрена» от диких бедуинов, чем водить меня по кондиционированным торговым центрам, но такова была воля ее божественного босса, и наблюдение за ее стоическими страданиями доставляло мне злобное удовольствие. Идея Ларса о совместном путешествии заключалась в том, чтобы бросить меня в огромной квартире в Бурдж-Халифе и уехать инспектировать собственную клинику по лечению бесплодия. Мне было сказано привычное «не ввязывайся в неприятности», отчего отчаянно захотелось сделать что-нибудь дикое, но как обычно я ничего не делал. Это привычка, которую я тренирую с детства. Я сел за письменный стол, откуда открывался вид на город, и провел несколько часов, глядя в окно, думая о Лойоле и о себе, а затем писал. Соблазнительные мегамоллы могли подождать, но я поклялся себе, что обязательно затащу Сабрину на восточный базар. Думаю, мы провели в Дубае около недели. Больше всего меня поразил контраст между очертаниями колоссального города, красной пустыней и безбрежным морем. Я не уделял особого внимания архитектурным чудесам, магазинам, бесконечному параду автомобилей, словно съехавших прямо со страниц глянцевых журналов, и постоянному гулу голосов на улицах (точнее в торговых центрах, потому что на улице было 30ºC, несмотря на зиму). Ничто не занимало мое воображение; несмотря на то, что всё вокруг казалось фантастическим, на меня навалилась депрессия. Я мог проснуться, переброситься парой слов с Ларсом, подождать, пока он уйдет по своим делам, и сесть за свою писанину, просто чтобы побыть в воображаемых сферах, прежде чем столкнуться с суровой стороной реальности. Я даже перестал мучить Сабрину глупыми просьбами типа «пойдем на базар» или тащить ее за собой в торговый центр, чтобы посчитать, сколько там магазинов Dior. Как только я осознал, что почти каждый день хожу в огромный аквариум в торговом центре, я занервничал. Суммы, не потраченные на сумки Louis Vuitton («обязательная программа» для всех бойфрендов Ларса), ушли на билеты в аквариум для меня и неизбежной Сабрины. Я не стал сталкивать ее в пруд с крокодилами, но я плеснул на нее рыбой, предназначенной для выдр, сделал свое лучшее придурочное выражение лица, бормоча что-то о том, какая она скользкая. Сабрина, впрочем, не купилась и позже сказала Ларсу, что я «довольно долго разговаривал с девушкой, отвечающей за животных». Конечно, я разговаривал: она была из Валенсии, а земляк есть земляк в любой точке мира. К счастью, Ларс поверил мне и проигнорировал ее претензии. В тот вечер Сабрина получила новое прозвище — «бруха» (ведьма — исп.), и это ознаменовало официальное начало нашей личной холодной войны. Ларс взял меня с собой на свадьбу старшего сына одного из первых пациентов его клиники. Двадцать лет назад этот человек так отчаянно хотел мальчика (после шести дочек), что решился попробовать западные методы. Совершенно новая клиника лечения бесплодия в Дубае, организованная Ларсом, соответствующая всем исламским нормам, стала ответом на его молитвы. Ларс даже не поленился вывести Agera из гаража, чтобы проехать на ней метров пятьсот. Здесь очень уважали стиль, и он не собирался отставать. Эта машина привлекла больше внимания, чем жених. Невесту я так и не увидел. Было странно находиться в помещении размером с зал для приемов в Королевском дворце в Мадриде (а может быть, и больше), где присутствовали одни мужчины, золотые сиденья и подобострастные слуги. Мы с Ларсом оказались единственными гостями (из двухсот человек) в европейских костюмах, и от этого я чувствовал себя немного неловко. По каким-то причинам, неясным мне до сих пор, многие гости находили мою внешность очень экзотичной — должно быть, из-за глаз — и считали, что мне не хватает еды. Они приносили и приносили мне финики, сладости и мелкие закуски, и я должен был всё это брать. Ларс строго-настрого предупредил меня, что нельзя ни от чего отказываться, ибо это считается оскорблением. Кроме того, было категорически запрещено показывать кому-либо подошвы своих ботинок. На следующее утро я мучился сильным похмельем из-за употребления сладкого (вместе с кофе и фруктовыми соками). Кто сказал, что похмелье бывает только от спиртного? Голова болела так, словно череп раскалывался пополам. Ларс же был свеж, как майская роза, а меня тошнило от черного чая, который мне подали на завтрак. — Вот, это, видимо, для тебя, — я протянул ему визитную карточку. — Парень сказал, что я должен позвонить ему, и мы сделаем бизнес. Думаю, он имел в виду тебя. На мой тип клиента он не похож. Ларс ударил кулаком по столу и опрокинул кофейник. Я бросился поднять его, но Ларс оттолкнул меня и прижал к стене, схватив за шею. — Две минуты, и ты опять за старое, — прошипел он мне в ухо, и давление на шею стало болезненным, не до такой степени, что я не мог дышать, но кончики его пальцев словно обжигали мою кожу. — Я ничего не сделал, — прошептал я, сердце заколотилось как ненормальное. Трудно сохранять хладнокровие, когда тебя расплющивают об стену. Сопротивление только разозлили бы его. — Он просто дал ее мне, — промямлил я, опуская глаза, потому что в тот момент Ларс обезумел, словно бешеный пес, а таким нельзя смотреть в глаза. Прямой взгляд — признак неповиновения, а все знают, как альфы реагируют на неповиновение. Внезапно Ларс отпустил меня, и без его любящих рук на моей шее я рухнул на пол, как мешок с картошкой. Его холодная ярость вырвалась наружу, и он бросился на меня. В тот момент, когда я вздрогнул, ожидая удара, и прижался к стене, его рука застыла в воздухе, и ярость рассеялась так же быстро, как и вспыхнула. Он опустился рядом со мной на колени, обнял и прижал к груди, целуя в висок. — Я знаю, что ты ничего не сделал, мышонок. Я в этом уверен. Что? Я был растерян и очень напуган. Неужели он всё подстроил, чтобы иметь «очень вескую причину» причинить мне боль? Я не знал, что делать, и у меня не было сил возражать ему. Его нападение лишило меня последнего мужества, которое у меня еще было. Я замер, как испуганный хомячок, пока он гладил меня по спине и обнимал. Постепенно мое сердцебиение утихло, и я убедил себя, что Ларс не собирается меня убивать. Не в этот раз. — Зачем было это шоу террора? — меня все еще трясло, хотя последние десять минут он меня обнимал. Но я прекрасно понимал, что его настроение может измениться в любую секунду. В один момент я был его плюшевым мишкой, в следующий я превращался в его боксерскую грушу. Конечно, периоды плюшевого мишки бывали чаще, чем те, другие, но если начинался шторм, то такого масштаба, что даже сам Ной не спасся бы. Внезапно меня накрыла волна страха одиночества. — Не уходи, — прошептал я, когда он немного отодвинулся, и повис у него на шее. Он вздохнул, слегка раздраженный, потому что, вероятно, куда-нибудь опаздывал, но остался и молча обнял меня. Я не хотел, чтобы он уходил, не мог вынести мысли о том, что останусь совсем один. Не знаю, откуда взялась эта паника, но она была, и она была настоящей. — Мне нужно работать, — он наконец поднялся и оставил меня там, на полу. — Завтра мы возвращаемся в Лондон. — Почему ты это сделал? — спросил я снова. — Собери вещи. * * * Итак, мы вернулись в Лондон. Всего на несколько дней: чтобы взять больше вещей и навестить драгоценных рыб Ларса. Вскоре мы собирались лететь в Стокгольм, чтобы провести каникулы с его сестрой и семьей. Я опасался знакомства с другими родственниками Ларса. Встреча с его отцом закончилась полной катастрофой, и, несмотря на то, что тот уехал навсегда, предстоящее знакомство с сестрой Ларса, ее тремя детьми и третьим мужем вызывало у меня плохие предчувствия. Мы с Ларсом достигли некоего баланса, и я боялся, что он нарушится. Я не хотел добавлять конфликт с Ларсом к множеству страданий, которыми была полна моя жизнь в то время. Справедливости ради надо сказать, что Ларс хорошо вел себя после лобового столкновения в Дубае. Он проводил со мной свое редкое свободное время, выслушивая рассказы о том, что произошло на похоронах моей сестры. В те дни мы впервые были по-настоящему вместе, а не просто как два человека, получающие друг от друга сексуальное удовлетворение. Может быть, я даже любил его в то время. Я бы пропал без него. Он стал моим якорем и моим личным солнцем. Пусть я близко познакомился с его вспыльчивостью, психопатическими наклонностями, склонностью к насилию, но он умел поддержать меня, когда хотел. Думаю, Ларсу нравилось, что я оставил свои «бунтарские» замашки — как он называл мои бесплодные попытки установить для него пределы — и позволил ему руководить моей жизнью. После смерти Лойолы у меня не осталось сил ни на что другое, кроме как повиноваться ему. Однажды утром мы собрали вещи и улетели в Стокгольм. Когда мы прибыли туда, еще даже вечер не начался, но вокруг было черным-черно. Я вмерз — метафорически — в ступеньки трапа, когда осознал, насколько темно в Швеции зимой. Ларс дал мне один из своих «дружеских» пинков, чтобы встряхнуть, и я пробормотал что-то вроде «как тут темно». — Юльборд (рождественский стол — шв.) компенсирует погоду, — пожал он плечами. — Ты попробуешь его завтра. — Это что? — Жареный лось. Мне стало противно при мысли о том, что придется есть одну из этих вонючих, неуклюжих тварей, но я услышал приглушенные смешки за спиной, обернулся и увидел, что наши шведы изо всех сил стараются спрятать ухмылки в присутствии своего мрачного босса. Ларс оттолкнул меня и быстрым шагом направился к машине. — Это что-то вроде рождественского буфета (т.е. шведского стола) с имбирным печеньем, лососем и юльфинкой, она же ветчина, — ухмыльнулся Нильс Хольгерссон, и я, видимо, тяжело вздохнул, потому что он добавил: — И сэндвичи с лосем. — Я начинаю потихоньку въезжать в чувство юмора северян, — сказал я им. — Больше не попадусь. — Мы охотимся на лосей летом и маринуем их ноги в течение года, — сказал он очень серьезно. — Как сюрстрёмминг. Холод помогает сохранить его дома. Я не мог сдержать гримасу отвращения, и все надо мной посмеялись. Даже Ларс ухмыльнулся и откашлялся, сигнализируя мне, что ждет, когда я сяду в машину. Мне пришлось быстро нырнуть внутрь, чтобы ему не пришлось ждать лишнюю секунду. — Юльборд не так уж и плох, — заверил он меня, как только машина тронулась. — Самое впечатляющее блюдо в нем — это ветчина, приготовленная с горчицей и шнапсом. Они разыгрывают тебя. — Я заметил. — Радуйся, что это был не серьезный розыгрыш. Я видел и хуже. — Например? — Взрослая макака-резус, выпущенная порезвиться в офисе. По крайней мере, «шутники» заранее убрали все важные документы и оборудование. На уборку устроенного ею хаоса ушла целая неделя. — Ты говоришь об этом довольно спокойно. — Я чуть было не предложил использовать более мелких приматов, потому что я не мог терпеть этих чванливую идиотку из Кембриджа. Они додумались до того, чтобы спрятать еду в ящиках и оставить там животное на целые выходные. — Что случилось с жертвой? — Она уволилась, и я сэкономил большую компенсацию. Пришлось также уволить одного или двух практикантов из ее группы, но она сама напросилась. — Сурово, — упрекнул я его. — Что случилось с обезьяной? — Пристрелили, что ж еще… — Это ужасно! — У человека нет ни шанса против разъяренного резуса. Я рад, что это был не шимпанзе, хотя и эта тоже не была с нами мила. Я хотел избавиться от нее и закрыть это подразделение на целый год. Мне очень не нравилось направление её исследований, но у нас был контракт, которым мы были связаны. — Что за исследования? — Я не имею права разглашать эту информацию. Скажем так, их предпосылки были сомнительны с моральной точки зрения. — Зачем же тогда ты их начал? — Вводящие в заблуждение исследовательские предпосылки. Неправильная оценка целей и чрезмерное доверие с другой стороны. Этого больше не повторится. С ее уходом мне пришлось закрыть это направление, мы потеряли миллионы, но я рад, что в итоге результаты были уничтожены. — Я только надеюсь, что это было не лекарство от рака. — Ничего столь выдающегося, но одна из техник, которые мы разработали для этой… леди, в настоящее время применяется в исследованиях мышечной дистрофии Дюшенна. Ничего значительного или близкого к окончанию, но получены обнадеживающие результаты у мышей. Генная терапия. — Ты не занимаешься лекарствами? — Мы специализируемся на генетике, я же говорил тебе. Мы производим дженерики (непатентованные лекарственные препараты) и проводим небольшие исследования, например, антибиотиков, в том числе тех, которыми лечили тебя, но ничего сравнимого с тем, что производят Glaxo, Pfizer, Novartis, Eli Lilly или Sanofi. — Я правда не понимаю, чем вы занимаетесь. — Редактированием генома, и нет, скажу сразу, мы никогда не создавали «человека-шимпанзе». Мы продаем услуги по редактированию генома более крупным компаниям. Предположим к примеру, что мы научились распознавать генетические вариации в ткани рака поджелудочной железы, тогда мы продаем результаты тому, кто сделает самое выгодное предложение. Эти компании используют наши результаты для разработки собственных решений. Секвенирование генов становится все дешевле и дешевле, и нам приходится в основном сосредоточиться на разработке новых методов редактирования. Это наш хлеб. — Ты умеешь делать такое? Как? — я был впечатлен и немного шокирован. — Ты всегда так занят управлением. — У меня вышло две статьи, опубликованные в Nature, в качестве PI (руководителя клинических испытаний), еще три в качестве второго или третьего исследователя. — Вот почему ты так много читаешь. — У меня годовая подписка всего за 36 долларов США. Огромная скидка для тех, кто там публиковался. — Но теперь всё прошло. — Наоборот, теперь все возвращается ко мне, — пошутил он, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять игру слов. Да, иногда он может быть забавным, но трудно сказать, когда. Я улыбнулся, и, думаю, он был доволен. — Сейчас я вынужден делить славу с другими. Лучшее, что я могу сделать, это спланировать исследования, поговорить с коллегами и позволить им сделать черную работу. Мои руки уже не так хороши, как раньше. У генетиков руки нейрохирургов. — Ну, никто не может отрицать, что в тебе есть что-то от злого, извращенного гения: уволить человека при помощи обезьяны надо уметь, — пошутил я, и, кажется, ему понравилось. — Она сама уволилась, это большая разница. — Для твоего кармана. — Именно. — Как твоя сестра? — Скоро сам увидишь. — Я имею в виду, как она как человек? — С гонором. Странная характеристика — сбивает с толку. — Нет, какая она? — допытывался я. — Трижды замужем, и последний парень здесь ради визы. Этой информации тебе должно хватить. — Ради визы? — я запутался: с такими деньгами, как у них, Берггрены, должно быть, путешествуют по миру, не спрашивая разрешения. — Она вышла замуж за одного парня из Эритреи, которого подобрала в приюте для мигрантов. Отец поддержал ее решение. Так что тебя не должно волновать мнение моей семьи, если мы поженимся. — Что? — воскликнул я. — Первый раз она вышла замуж за светского идиота из Италии; от этого брака у нее двое засранцев. Потом был большой перерыв. Вторым стал шейх; из-за этого у меня было много-много проблем, и тот человек до сих пор не разговаривает со мной. У них родилась дочь. И, наконец, теперешний, с надежным брачным договором, конечно. Короче, Линнея делает, что хочет. — Линнея? Это ее имя? Они действительно назвали ребенка в честь ботаника-зоолога? (1) У трети европейских животных в названии есть упоминание Линнея (2). Мы должны быть благодарны за то, что большинство школьников непроходимо невежественны, иначе имя его сестры было бы для нее источником постоянных насмешек. — Идея моего отца. Линнея Аннет, но все зовут ее Анни. И ты должен ее называть так же. — Как зовут детей и мужа? — Не знаю, — пожал он плечами. — Ты не знаешь их имен?! — Детей знаю. Что касается моей сестры, то она batikhäxa (3). — Кто-кто? Это вообще по-английски? — Только не повторяй это слово при других. Это означает что-то вроде батик-ведьмы. Новый муж не задержится надолго, поэтому нет смысла запоминать его имя. Но если ты его все-таки услышишь, сообщи его моему секретарю. — Скажи мне хотя бы имена детей, — дипломатично спросил я, потому что шведские обзывательства были для меня непостижимы. Она крашеная блондинка, что ли? — Детей? Двое твоего возраста, а младшая — чума. Держись от нее подальше. Самый старший, Карло, как и его отец, учится на юридическом факультете; вторая — Лаура, она что-то вроде модели или актрисы, а чума — Мариам. — Сколько ей лет? — Двенадцать, кажется. — Почему она тебе так не нравится? — Напрочь избалована некомпетентными нянями. Просто игнорируй ее, если она закатит истерику. Не обращай на нее внимания. Если ее матери на нее наплевать, то зачем нам беспокоиться… — Может, потому что они твои наследники? Это главная причина для моего отца воспитывать и давать нам образование. — Нет, это не так. Моя сестра продала мне свою долю много лет назад. Когда решу уйти на пенсию, то продам компанию и пожертвую деньги на природоохранные цели. Главным образом, на морскую биологию. — Вот так запросто? А как же семья? — За исключением моего отца, не припомню, чтобы кто-то из них действительно работал в компании. Линнея занимается связями с общественностью в отделе недвижимости, не более того. — Значит, твое решение — оставить все китам? — Я скорее думал о Большом коралловом рифе, но да, именно так. Или сыну, если он окажется достоин наследства. В этот момент мой мозг отключился, перемотал разговор назад, сделал медленный грамматический и семантический анализ фразы, а затем поискал в своем ментальном словаре различные значения слова «сын», но не нашел ничего другого, кроме генетической связи между двумя людьми. Следующий запрос: какие глаголы обычно сочетаются с вышеупомянутым словом? — У тебя есть сын? — я хотел просто спросить, но, кажется, крикнул. Ларс поморщился — он ненавидит громкие звуки. — Да, есть, но ты никогда не спрашивал. Я не женат, если что. — Где он? Почему ты никогда не упоминал его?! — у меня снова не получилось спокойно спросить. — Он живет в Гонконге, Нью-Йорке или Дубае. Мы никогда не ладили. Он очень привязан к своей матери и почему-то обвиняет меня в том, что я точно исполнил свою часть сделки с ней. Но ты прав, киты лучше. Я моргнул два или три раза, пока шестеренки моего мозга делали все возможное, чтобы провести еще один анализ, но это было бесполезно: мозг считал себя перегруженным и предпочитал вновь и вновь проигрывать танцевальное латино. Да, всё так плохо. — У тебя действительно есть сын? — повторил я, как только в голове стихла «Mamacita», но в этот момент наша машина пересекла большие ворота, остановилась, и вот я уже стою снаружи. Конечно же, Ларс проигнорировал мой вопрос, потому что деловито направился к грандиозной лестнице. Я поднялся по ступенькам и успел заскочить внутрь до того, как горничная захлопнула дверь прямо у меня перед носом. Кажется, Ларс забыл сообщить им, что привезет с собой «бойфренда». Бедняга так занят, что начинает всё забывать! — Ты женат? — яростно шепнул я ему в плечо (потому что ухо намного выше, когда он не наклоняется ко мне, а прямо сейчас он был занят, снимая пальто и бросая его горничной). Его сестры нигде не было видно. — Нет. Я же сказал. — Почему ты не живешь с ним? — Потому что он на семь лет старше тебя, — ответил Ларс. — Уже в состоянии сам держать свою бутылочку. Ларсу-младшему двадцать семь лет? Может быть, двадцать восемь. Как он относится к тому, что у «папы» есть бойфренд, нет, любовник, намного моложе его? Мне пришлось подождать с вопросами, потому что Ларс что-то пролаял по-шведски бедной горничной. Женщина опустила глаза и слегка вздрогнула. — Линнеи сейчас нет. Только соплюшка, Мариам. Если сестрица думает, что я буду с ней возиться, она глубоко ошибается. Пойдем в гостиную. Здесь нет библиотеки. Библиотеки нет, поэтому дом сестры в его представлении был не лучше помойки. — Может быть, она еще на работе… Не знаю, почему я искал ей оправдания, но Ларс начинал злиться, а я не хотел, чтобы он злился на весь белый свет — только не за день до Рождества. — На работе? Как плохо ты знаешь мою сестру, — ухмыльнулся он, и я понял его ясный намек: не лезь не в свое дело, Эрик. В декоре гостиной сочетались классика и модерн: стулья в стиле Людовика XV, огромный белый ковер, диваны честер, молдинг, абстрактные картины и кофейные столики из стекла и стали. Ларс занял один из диванов и нарочито сердито достал из кармана мобильный, чтобы что-то там прочитать. Я сел рядом — но не слишком близко — с ним. — Ты только теперь говоришь мне, что у тебя есть сын?! Как его зовут? Что он думает о нас? Почему ты не… — Не задавай сразу столько вопросов, Эрик, — прервал меня Ларс. — Твой мозг не сможет переварить столько информации за раз. — Очень смешно, — прорычал я. — Люди чертовски правы, когда говорят, что ты достаточно старый, чтобы быть моим отцом. — Я никогда не лгал о своем возрасте. — Ему двадцать семь? — Уже двадцать восемь, а мне было двадцать три, когда он родился. Сложи числа сам на досуге. — Как же я ненавижу его потуги на сарказм. — Я не был женат на его матери; наше соглашение заключалось в том, что она родит мне ребенка, а я буду обеспечивать ее и потомство. Тогда я был молод и еще верил в необходимость иметь наследников. Яльмар — самое неподходящее имя, какое только можно было придумать, — жил со своей матерью и всегда был своенравным ребенком. Мать слишком кудахтала над ним; мой отец сказал, что из меня не получится хорошего отца, поэтому я держался от них подальше. Результаты попустительского воспитания стали испытанием для моего терпения. Кроме того, это социалистическое промывание мозгов, столь любимое здесь, — настоящее позорище. Моя собственная мать встала на его сторону, и мы перестали разговаривать друг с другом. Я отправил его в школу-интернат в Америке, но военные мало что сделали для его образования, его мать скончалась, и к его восемнадцатилетию у меня кончилось терпение. — Ты отказался от него? — Нет, потому что тогда единственная причина его существования станет недействительной. Я такого отношения не понимаю и не хочу понимать. — Он катился по наклонной плоскости несколько лет — алкоголь, девки и, возможно, наркотики — пока автомобильная авария не прочистила ему мозги. Его бабушка с дедушкой надавили на меня, и мне пришлось подыскать ему работу в одной из наших дочерних компаний. Он занимается недвижимостью, как и моя сестра. В любом случае, с точки зрения прибыльности работа его подразделения оставляет желать лучшего. — В каком университете он учился? — С его-то оценками и отсутствием любви к науке? Может быть, его приняли в Youtube University, не знаю. Как раз в тот момент, когда вы теряете всякую надежду на своих собственных родителей, на вас обрушивается рождественское чудо — оказывается, что ваш отец вовсе не самый отстойный, как вы прежде думали. — Ты какой-то взвинченный. Успокойся. — Ларс, этим дерь… — манеры, Эрик, манеры — этой информацией ты должен был поделиться со мной, когда мы только встретились. Нормальные люди на первом же свидании говорят: «Я женат, и у меня есть ребенок». — У тебя определенно оптимистичный и наивный взгляд на свидание; его главная цель состоит в том, чтобы… — …запугать и сообщить собеседнику, что именно тебе нравится в постели. Да, я понял, Ларс, — скривился я. — Это избавило нас от множества проблем и недоразумений. Мы обсуждаем всё цивилизованно, а не кричим или рыдаем. Яльмар не станет для тебя проблемой, потому что я вижусь с ним всего два раза в год, когда проверяю малые подразделения. Меня не волнует, что он думает о тебе. Это его должно волновать, что ты о нем думаешь. — Мы собирались пожениться! Помнишь? — Как это может тебя волновать, учитывая его нынешние отношения со мной? Не то чтобы мы собирались заводить детей. В ближайшее время Яльмару не понадобятся твои навыки карьерного консультанта, и ему не нужно беспокоиться о том, что ты родишь ребенка. Ирония во всей красе. — Тебе придется переписать договор, — пренебрежительно сказал я ему. — Обстоятельства изменились. — Хочешь установить расписание посещений, чтобы поиграть в папочку? Это можно устроить. У него есть ребенок, и он еще издевается надо мной. Могу я быть возмущен? Конечно нет! — Может быть, это тебе стоит его установить и внести в свой планнер на телефоне? Я тоже могу быть змеей. Не удавом (как он), а симпатичным аспидом. — Правильно, я и забыл, что вы оба состоите в одном и том же профсоюзе — нудных морализаторов. Как раз в тот момент, когда я собирался сказать ему что-то действительно злобное, чтобы выплеснуть всю свою ярость, я услышал звук, очень похожий на чириканье птенца, который доносился с верхнего этажа. Ни одна приличная птица не осталась бы снаружи, морозя свои перья в стылой темноте, значит, она в доме. Мне всегда нравились птицы. Вот птица была бы мне хорошим подарком: канарейка или лучше зеленый говорящий попугай. Я всегда хотел такого, но они очень дорогие. — Там где-то птичья клетка? — спросил я, и мрачное лицо Ларса (думаю, ему не понравилось, как я отреагировал на новости) вытянулось. — Это крик бедствия детеныша обезьяны, — ответил он. — Разве ты не слышишь разницы? Очевидно, что нет, потому что я никогда раньше не видел детенышей обезьяны, а сороки вокруг нашего дома не подражали их крикам. Ларс встал с дивана и вышел из комнаты. Мне не хотелось оставаться одному в доме совершенно чужого человека, а знакомиться с его сестрой, представившись «я парень Ларса, не знаю, куда он ушел» — это не то, чему меня учили мои сестры. Я нагнал его на лестнице и, запыхавшись, присоединился к нему на втором этаже. Мы снова услышали то же самое мелодичное чириканье, и Ларс выругался себе под нос. Он просто подошел к двери и открыл ее. Судя по виду, огромная комната была игровой. С одной стороны в идеальном порядке на белых полках стояли куклы, кукольные домики, плюшевые животные, книги. Игрушки соседствовали с большой стереосистемой, микрофоном, компьютером, письменным столом, стульями, разбросанными учебниками и длинноногой брюнеткой, одетой как Тейлор Свифт в те времена, когда та еще была хорошей девочкой. В наушниках, девочка делала уроки и не обращала внимания на то, что происходило в ее собственной комнате. За толстой стеклянной стеной, отделяющей примерно треть комнаты, сидели две очень маленькие обезьянки, одна немного больше другой. Более крупная обезьянка буквально вытрясала душу из меньшей. Ларс фыркнул и, глядя на девочку, забарабанил ногой по полу. — Это обезьяны, — с благоговением прошептал я, все еще не веря, что кто-то может держать их дома. Ведь обезьяны живут в зоопарках, не так ли? — Детеныши резуса, — поправил меня Ларс. — Macaca mulatta. Отныне обезьяны должны завести визитные карточки и носить их с собой, желательно в серебряном футляре. Такие дремучие люди, как я, оценят этот жест. Ларс открыл дверь и, бесстрашно войдя в клетку, схватил за затылок большую обезьянку и отшвырнул ее от маленькой. Он взял мелкую на руки, и та изо всех сил вцепилась в него, прижавшись к его груди. С обезьянкой на руках, он наклонился за бутылочкой, но сразу отбросил ее, обнаружив, что она практически пуста. — Одна бутылка на двух животных? Разве ты не знаешь о рангах среди приматов? — обратился он к девочке, которая холодно взирала на него. — Я хотела новую гардеробную, как у Кайли, а не клетку. Они воняют и шумят, — ответила она на английском с сильным акцентом. — Это была твоя идея? — Где твоя мать? — спросил Ларс. Девочка пожала плечами и что-то сказала по-шведски. Ларс сунул мне в руки обезьяну (вместе с бутылкой), приказал накормить ее и вихрем вынесся из комнаты. Я окаменел, если не сказать больше, а зверюшка у меня на руках вопила во всю глотку. Поэтому я сделал то, что обычно делают с младенцами — заткнул ей рот бутылочкой, она перестала кричать и принялась сосать. Другая обезьяна, увидев, что маленькую кормят, пришла в бешенство и, визжа, начала кидаться на стены и стекло, которое затряслось под ее весом. — Через какое-то время ей надоест, — пожала плечами девочка. — Уродливые твари, — она встала рядом со мной, и оказалось, что она почти такого же роста, как я. — Ты кто? — спросила она, нахмурившись. — Я с Ларсом, — сказал я, слегка ошарашенный ее самоуверенными манерами. Она вела себя так, будто привыкла распоряжаться людьми. Девочка подняла бровь, и я поспешил добавил: — Я Эрик. — Ты парень моего дяди? — Вроде того, — смутился я. — Я Мариам, а эта тварюшка — Джоко; другой — Коко. Два лузера. Если существует такая штука как неловкое молчание, то это было именно оно. Я не знал, что еще сказать. «Привет, я твой новый дядя?» Это стало бы для меня смертным приговором. Ей было четырнадцать, но выглядела она на шестнадцать, и меня это напрягало. — Как ты терпишь дядю Ларса каждый день? Он мудак. — Он часто уезжает. Она впервые улыбнулась мне, и я заметил, что обезьянка, допив бутылочку, крепко спит, несмотря на то, что другая все еще бешено прыгает по стенам. — Мне посадить его обратно? — Нет, он снова начнет орать. Ненавижу их! — Мне кажется, они милые. — Что ж, счастливого Рождества. Забирай их себе, если они тебе нравятся. В любом случае, мой дядя сварит из них суп, как только разберется с моей матерью за то, что она привезла их сюда. — Ты даришь мне своих обезьян? — я был потрясен. — Если они тебе нужны, они твои, но их никто не берет, даже если я обещаю приплатить. Существо у меня на руках было очень маленьким, с мягкой карамельно-коричневой шерсткой и самыми зелеными глазами, какие я только видел. — Нет, я не могу. У меня в Лондоне две морские свинки, — сказал я. — Не думаю, что Ларсу они понравятся. Коко до сих пор еще скакал по клетке, разбрасывая игрушки и пытаясь избавиться от своей одежки. — Почему они одеты? — я нахмурился. — Чтобы они не могли снять подгузники и размазать по стенам свои какашки. Понимаешь теперь, почему я их ненавижу и они никому не нужны? — С таким подходом ты их точно не продашь. Откуда они у тебя? — Мама принесла. Остались от очень большого заказа. Думаю, ей не хотелось, чтобы их усыпили. В любом случае, для тебя это выгодная сделка: каждая из них стоит 45 000 долларов. — Что?! — прохрипел я. Она лукаво улыбнулась и приглушила свет. Потом достала из ящика стола небольшой фонарик, включила его, изменив свет на призрачный ультрафиолетовый, и направила на малыша, пригревшегося у меня на руках. Обезьянка стала зеленой — флуоресцентно-зеленый. Я взвизгнул, как девчонка, и чуть не уронил это инопланетное существо на пол. — Что это за ху… херня? — Он радиоактивный, — сообщила она, и я тут же сунул обезьяну ей в руки. — Вот черт! — выругался Ларс, который незаметно подкрался к нам — как раз вовремя, чтобы увидеть обезьяну из далекого космоса. Я подпрыгнул чуть ли не до потолка и шарахнулся в сторону. Ларс неодобрительно посмотрел на меня, словно сожалея, что мое образование оставляет желать лучшего. — Это биолюминесцентное животное, созданное в исследовательских целях, — назидательно сказал Ларс. — У этих обезьян есть ген, который позволяет белку GFP (4) проявляться в ультрафиолетовом свете. Как у медуз, — его, казалось, раздражало мое невежество, но никто никогда не рассказывал мне о зеленых обезьянах. — Покорми другое животное, разве ты не видишь, что оно голодное? Им требуется молоко каждые два часа, — рявкнул он на племянницу, и, клянусь, Мариам вздрогнула. Она вернула мне обезьянку и ушла, не сказав больше ни слова. — Это ты его создал? — испуганно спросил я, обнимая Джоко, который снова захныкал. — НЕТ, я не доктор Моро, если ты на это намекаешь. Создатели зелёного флуоресцентного белка GFP получили Нобелевскую премию в 2008 году. Насколько мне удалось выяснить, эти две особи являются частью очень большого заказа, сделанного для Китая. Все они клоны. Клоны, как овечка Долли, а не штурмовики из «Звездных войн», Эрик. Ларс в ярости начал ходить по комнате. Я сел в углу, все еще держа обезьянку на руках. Как и предсказывала Мариам, вторая макака в изнеможении упала на лежанку и, забыв о своей бутылочке, заснула. — Ну сестрица у меня дождется! — пробормотал Ларс, созерцая истощенную обезьянку. — Бесполезная потаскуха! — Я думал, что она занимается недвижимостью и не имеет отношения к исследованиям в твоей компании. — Да, но похоже, что они с моим отцом, не посоветовавшись со мной, взяли заказ на 75 животных для китайской лаборатории, и мы их произвели. — Это возможно — клонировать… приматов? — Незаконно — да. Официально их не клонируют по этическим соображениям. Обычно ген белка GFP вводят в эмбрион, а затем имплантируют его носителю. Многие лаборатории используют таких животных для исследований. Но эти макаки являются идентичными копиями экземпляра, который был изменен много лет назад для совершенно другого исследования. Этим самцам понизили уровень тестостерона, что делает их менее агрессивными, чем обычный половозрелый резус. — Такое вообще возможно? — Более или менее, но будет не смешно, когда такая обезьяна прыгнет и сломает себе кости, потому что у нее развился остеопороз. Ты хоть понимаешь, что следующий месяц мне придется провести за зачисткой собственного двора, начиная с этих двоих?! — Почему? Это просто маленькие обезьянки! — Это не домашнее животное, забудь. — Забыть что? — Ты не возьмешь их домой, и точка. — Я и не прошу! — запротестовал я. — Но ты не должен убивать их только потому, что они не такие, как все! — Отлично, теперь ты выставляешь меня чудовищем. Этих животных намеренно создали больными, только для того, чтобы держать их в качестве домашних животных; их нельзя использовать для исследований или возвратить жить в дикую природу, не говоря уже о такой мелочи, что они клоны, и если это всплывет, имя моей компании будут полоскать во всех соцсетях. Это конфиденциальная технология, которая принадлежит нам, и теперь ее передали в Китай без моего согласия. Мне не доставит удовольствия усыплять животных — гораздо разумней было бы усыпить весь совет директоров вместе с моей сестрой и отцом. — Ты сказал, что они для лаборатории. — Это обман, который очевиден любому, но только почему-то не тем людям, которые работают на меня. Этих животных нельзя использовать для исследований или тестирования. Хольгерссон сейчас выясняет, какая лаборатория заказала и оплатила заказ авансом. Я почти уверен, что официальным предлогом для покупки этих животных было то, что это якобы подарки для высокопоставленных партийных чиновников и их подруг. Ну да, как же! Просто китайцы, как обычно, крадут наши технологии. — Что? — изумился я. Кому нужны неоново-зеленые обезьяны? Ну, если подумать, на свете много чудаков. — Ни пониженный тестостерон, ни замедленное взросление не сделают этих животных более управляемыми, когда они достигнут половой зрелости, — с ухмылкой сказал мне Ларс. — Резус успеет оторвать тебе все пальцы, прежде чем ты поймешь, что он тебя ненавидит. Или сделает это только затем, чтобы подняться в социальной иерархии. Обезьяны — не домашние животные. — Вот этот малыш?! — Он быстро вырастет, и когда достигнет половой зрелости, будет кусать тебя от двух до четырех раз в день. Тебе придется менять подгузники и убирать за ним в течение следующих двадцати-тридцати лет, и если ты будешь кормить его неправильно, недостаток тестостерона увеличит его шансы заболеть диабетом, так что будь готов гоняться за обезьяной со шприцем. Не говоря уже о том, что эти животные не были должным образом социализированы в стае, и они будут очень несчастными и невротичными. Я потерял дар речи. — Я еще не сказал про их опасность для здоровья человека — например, мучительная смерть, если ты заразишься от них герпесом B. Не часто, но такое случается. Кроме того, обезьяна будет постоянно висеть на тебе или вот так кричать весь день напролет. — Но ты не можешь убить их. — Это самое гуманное, что можно сделать. Я ужаснулся. — Но, вероятно, некоторые из них уже ушли по назначению. Люди Хольгерссона пытаются вернуть большинство до того, как они покинут Швецию. Гребаный китайский Новый год, — пробормотал он. — В феврале начинается год Обезьяны, и, возможно, кто-то заказал этих нефритовых обезьян под предлогом, что они приносят удачу. Мы были настолько глупы, что купились на эту ложь, вместо того чтобы сообразить, что китайцы пытаются украсть наше ноу-хау. Ты даже не представляешь, сколько технологий и знаний стоит за этими зелеными паршивцами! — А ты не можешь отправить их в какой-нибудь приют или что-то в этом роде? — И продавать билеты? Аттракцион «Подстрели светящуюся обезьяну». Это может стать сенсацией. У Ларса поистине мрачное видение мира. — Я отдаю миллионы в год на проекты по орангутанам и восстановлению численности горилл. Ты хоть понимаешь, что сегодня мне придется уволить много сотрудников, а завтра найти этим людям замену?! Что мне придется разрушить карьеры многих людей из-за того, что они нарушили основные принципы этики, всего лишь следуя приказам? Что я должен уволить сестру и положить конец вмешательству отца в дела моей компании? Нет, конечно, я этого не понимал. Я был слишком занят, пытаясь понять, как люди могут играть в богов в лаборатории, не отправив служебную записку владельцу этой лаборатории. Ларс был взбешен и все еще сердито расхаживал по комнате, а я не знал, как его успокоить. Тихий стук на секунду остановил его бег, он рывком открыл дверь. Нильс Хольгерссон, больше похожий на мокрого гуся, чем на человека, вбежал в комнату и, что-то сказав по-шведски, отдал Ларсу пачку бумаг. Ларс выскочил, захлопнув за собой дверь с такой силой, что я вздрогнул. — Со всем этим можно что-нибудь сделать? — спросил я мышонка Нильса. — Сорок пять животных еще у нас. Я беспокоюсь о других тридцати. Двадцать прибыли сегодня утром в Гонконг, и мы пытаемся задержать их на наших объектах, но десять уже отправлены в Пекин. Мы никогда не вернем их, если не заплатим кучу денег или не солжем властям, и в этом случае мы можем потерять, нет, мы потеряем наш завод в Гуанчжоу — так они нам отомстят. — И вы не можете оставить все как есть? Нильс устало вздохнул. — Ты дурак? — спросил он меня. — Как ты думаешь, как бы себя чувствовал Обама, если бы лишился десятка ядерных боеголовок? Именно такое значение имеют для нас эти маленькие твари. Они должны быть уничтожены, прежде чем китайцы начнут их изучать. Довольно экстремальный способ заметания мусора под ковер. — Посади крыску обратно в вольер. Кто-нибудь потом их заберет, — скомандовал Нильс. — Осторожней, ваш босс любит крыс, — огрызнулся я, потому что он уже начинал раздражать своими замашками, как у Людовика XIV, и если он недоволен своим боссом, он не должен отыгрываться на мне или обезьянке. — Осторожней, у босса сегодня грозное настроение: я бы держался от него подальше, тем более, что это меня не касается. Он передразнил мой испанский акцент? Похоже на то, но обычно он сам говорит по-английски как простуженный робот. Нильс открыл дверь клетки, и я попытался осторожно сгрузить обезьянку на пустой лежак. Но из этого ничего не получилось. Джоко проснулся и начал болезненно вопить и извиваться, лихорадочно цепляясь за мое предплечье. — Что я сделал не так? — в отчаянии спросил я, и Нильс пожал плечами: — Ты бы видел их в лаборатории, когда мы еще работали с ними. С грохотом скачут по клетке и бьются головой о стены. Сними его с себя и оставь здесь. Я их ненавижу и рад, что мы их больше не используем. Мистер Берггрен их тоже терпеть не может. Проснулась другая обезьяна и снова начала прыгать и кричать. Когда они завопили вместе, наступил ад кромешный; у меня разболелась голова, когда я попытался их успокоить. — Дай им бутылку или фрукты, и они перестанут, — посоветовал Нильс и сжалился надо мной: — Я скажу на кухне, чтобы прислали сюда что-нибудь. Обе обезьяны теперь цеплялись за меня, и мне пришлось держать их обеих в обнимку. Нильс оставил меня с ними одного, и я снова не знал, что делать. Оба зверька прониклись ко мне доверием и яростно прижимались, не заботясь о том, хочу я этого или нет. Что за день! Сначала я узнаю, что у моего «жениха» есть сын старше меня, а теперь я обнимаюсь с двумя космическими обезьянами…. И это еще не Рождество! Сейчас я должен был бы сидеть дома, есть мороженое с нугой, хамон и терпеть отца и сестер. Мои лохматые крыски в Лондоне ведут себя намного лучше, чем эти два визжащих комка. — У того, кому нужна светящаяся обезьяна, наверняка очень скучная жизнь, — сказал я им; они жались ко мне и выглядели как самые грустные существа, каких я только видел. Мне стало их очень жалко. Ведь всё это безобразие — не их вина, они появились на свет не по своей воле, им просто не повезло с самого начала. Всё как у нас, людей. Горничная принесла мне две маленькие бутылочки, и обезьяны выпили их с такой скоростью, что я испугался, что они захлебнутся. Они явно были голодны и не хотели разрывать со мной контакт. Я провел около часа, обнимая их, прежде чем смог уложить их обратно на их лежанки. У меня не осталось никаких моральных сил. Всё это — не моя проблема. Ну, на самом деле моя, потому что мне надо будет как-то справляться с капризным (в лучшем случае) Ларсом во время каникул. Внизу обстановка была не лучше. Ларс заперся с несколькими сотрудниками компании и высокой блондинкой, видимо, его сестрой, слуги куда-то исчезли, и я остался совершенно один. Вы хоть представляете, как сложно набирать текст романа на мобильном телефоне? Это ужасно, но у меня с собой ничего более подходящего не было. По крайней мере, меня никто не беспокоил, но и никто не удосужился мне что-нибудь предложить. Единственное, что немного раздражало, так это безумный парад входящих и выходящих из кабинета людей, большинство из которых выглядели бледнее ожившего трупа. Ларс, несомненно, использовал на них всё свое обаяние. Пришло время ужина… и ушло, не заметив меня, но учитывая зловещую атмосферу, закупорившую все углы в этом доме, я не рискнул открывать ящик Пандоры со словами: «Эй, а вы тут, в Швеции, не ужинаете, что ли?» Я чувствовал, что назревает катастрофа. — Хочешь пойти потусить? На этот раз Мариам переключилась со стильной Тейлор Свифт на трешовую Кэти Перри. Я до сих пор не понимаю, почему Ларс сказал, что ей двенадцать: этой мини-юбке, макияжу и высоким шпилькам было не меньше семнадцати. — Будет весело. Конечно, это будет весело: выпивка и кто знает что еще, и всё это на фоне хороших ди-джеев. Очевидно, тут был бы другой уровень по сравнению с ночной Саламанкой. — Спасибо, но нет. Не знаю, понравится ли это Ларсу. Может быть, позже он захочет куда-нибудь пойти. — Не рассчитывай на это — он сейчас занят тем, что любит больше всего на свете. Я вопросительно уставился на нее. — Увольняет людей и сеет разрушение, — пожала она плечами. — Ты сам, наверное, уже истратил несколько реинкарнаций… — Возможно, — я не мог с ней не согласиться. — Мне покормить твоих обезьян? — Они спят. Не трогай их. Я оставила им еду — съедят, если захотят. Ладно, увидимся завтра, если моя мать не выгонит дядю Ларса. Или наоборот, но ради духа Рождества лучше всего промолчать. Через какое-то время часы пробили полночь; люди перестали приходить и уходить, а я заснул над своим Великим испанским романом. Было очень рано, когда Ларс разбудил меня вопросом: — Ты провел ночь здесь? — Мне не хотелось без спроса бродить по чужому дому в поисках спальни, — ответил я, и его хмурое лицо превратилось в ту холодную маску, которую он надевает, когда очень недоволен тобой. — Пойдем. С меня довольно. — Ты всё разрулил? — осмелился спросить я, проклиная себя, потому что на самом деле не хотел знать. Чем меньше я знаю, тем лучше. — Отчасти. По крайней мере, я провел масштабную чистку. — А как же обезьяны? Ты не… — мне всегда было трудно держать язык за зубами. В детском саду я, как дурачок, первым признавался в любых проделках. — Я сделаю все, что должен, чтобы решить эту проблему. — Ларс, ты не можешь причинить вред этим животным! Это не их вина! Верни их матерям! Дурачок с суицидальными наклонностями — вот кто я. Никто в здравом уме не станет кричать на Ларса, когда он зол… даже когда он просто расстроен. — Разве ты не понимаешь, что эти животные — отклонение от нормы? Большинство из них близнецы или тройняшки, и матери не выжили после их рождения. Их разлучили где-то через месяц, поэтому матери, если даже выжили, скорее всего, их не узнают. Это больные и бесполезные животные. Я уволил свою сестру и всех ответственных за этот инцидент людей, но больше я ничего не могу сделать. Мне придется заплатить много денег, чтобы избавиться от останков последних десяти обезьян. Нам очень повезло, что мы перехватили их до того, как кто-либо успел до них добраться. Кто-нибудь заберет этих двоих наверху и отправит обратно в лабораторию. — Пожалуйста, не убивай их. Отдай их мне. Я никогда тебя ни о чем не просил, — мой язык работает быстрее, чем мой мозг, и заговорил еще до того, как я понял, о чем прошу. — Обезьяна — не домашнее животное, — сказал Ларс своим лучшим «учительским тоном». — Как только милые времена заканчиваются, они превращаются в злобных существ. Это деспотичные, жадные и эгоистичные создания. Это тебе не собаки. — Отправь их в зоопарк. — Опять ты об этом, — он ухмыльнулся, заставляя меня почувствовать себя настоящим идиотом. — Хочешь, чтобы я платил за содержание шестидесяти обезьян в течение следующих тридцати лет? Это около трехсот долларов за одного паразита в месяц, плюс-минус. Нет уж, спасибо. — Не убивай их. Я не могу позволить тебе сделать это. Они же малыши! — Именно. Малыши, которым нужны подгузники, еда, развлечения в течение следующих тридцати лет. Это если они не станут диабетиками, тогда тебе придется измерять уровень глюкозы следующие пятнадцать лет. Удачи, когда обезьяна обдерет тебе лицо. Эвтаназия безболезненна. Они даже не заметят. — Пожалуйста, Ларс! Я больше ничего не попрошу. — Попроси машину или что хочешь. — Я не слишком хорошо вожу. — У тебя уже есть две морские свинки. — Они больше твои, чем мои. Просто… просто я не могу позволить умереть этим малышам. Ларс долго смотрел на меня — наверное, прикидывал, через какое время обезьяны сдохнут либо мне надоедят. — Хорошо, пожалуй, я cмогу прожить с макакой-резусом четырнадцать месяцев; как только наступит половое созревание, ты будешь умолять меня избавиться от него. И вот что: всякий раз, когда я дома, обезьяна будет возвращаться в клетку и уж точно не попадет в мои комнаты, в библиотеку, в самолет или туда, где я принимаю гостей. — Куда же мне его поселить? — В сад или к рыбкам. Ты сам его кормишь, и если я услышу, как он визжит, то его ждет поездка в один конец в тайский ресторан. — Они не едят обезьян, — сказал я почти весело, потому что победил его неожиданно легко. — Едят. Как ты думаешь, почему их продают на традиционных рынках? Потому что люди любят этих ни на что не годных тварей? Одевай его и выкармливай, сколько хочешь, но он всегда будет лишь обезьяной. Он начал подниматься по лестнице, и мне пришлось поспешить за ним. В доме царила абсолютная тишина, и от этого я чувствовал себя незваным гостем. Ларс вошел в комнату, но я схватил его за руку. — Разве ты не должен подождать ее? Всё-таки это её дом. — Нет, этот дом принадлежит мне, и у сестрицы есть неделя, чтобы освободить помещение. Девочка пусть переезжает к отцу — может, наконец научится хорошим манерам. — Ты выгнал собственную сестру из ее дома? — Он мой, и да, я это сделал. Я потерял дар речи. На носу Рождество, и даже если их затея с обезьянами была плоха, он не мог так поступить с собственной сестрой. — Так ты хочешь одну или нет? — нетерпеливо спросил Ларс. — Я планирую вылететь через два часа. Мы возвращаемся домой. Я исчерпал месячный лимит терпения к человеческой глупости. Ничто не распространяется так быстро, как она. Может быть, он был немного прав насчет того, что обезьяны — грязнули. В клетке царил полный кошмар, потому что малыши, наконец, ухитрились частично снять с себя одежду и подгузники и с большим воодушевлением делали свои первые шаги в разрисовывании фекалиями стен и игрушек. До того дня я и не подозревал, что из банана можно сделать такую кашу. Вдобавок старшая обезьяна, увидев нас, пришла в бешенство и, раскачиваясь, начала колотить маленькую головой об пол. — Не передумал? — Ларс, ты сказал, что они социальные животные, что им необходимо общение. Я имею в виду, почему только одного? — В данный момент они как раз очень мило общаются, — сказал он мне, еще шире ухмыльнувшись; обезьяне не понравился его ироничный тон, и она прыгнула на стекло, которое загрохотало под тяжестью ее тела. Ларс лишь снова ухмыльнулся, глядя на воющее животное, его ничуть не впечатлил вид оскаленных зубов. — Так какого же из них ты хочешь? Мистера Невроз или Мистера Повреждение Мозга? — Могу я взять обоих? — Ты сможешь депонировать в банке один миллион фунтов для покрытия убытков на случай, если эти двое решат испортить картины в моей гостиной? — Тогда маленького, — решил я, потому что Ларс мог оказаться прав, и мелкий был спокойнее. — Джоко. — Мистера Повреждение мозга? Прекрасный выбор — он не протянет больше года. Мне поймать его для тебя? У тебя есть опыт обращения с обезьянами? Он не стал ждать ответа, а принялся рыться в ящиках пеленального столика, пока не нашел пару пластиковых перчаток. — Подожди, а Мариам не захочет оставить их себе? — Я куплю ей гардероб, о котором она мечтает. Потом Ларс достал спирт и детские пеленки и расставил все так, как будто это был операционный стол. Он взял детскую одежду и прорезал дырку в середине подгузника. — У этих обезьян нет лихорадки Эбола, — упрекнул я его. — Скольких обезьян ты трогал в своей жизни? — Только этих двух, — я стиснул зубы. — Тогда не говори мне, как это делается. Он вошел в клетку (и исходивший из нее отвратительный запах почти заставил меня отказаться от моей идеи) и схватил малыша за шею, в то время как второй очень быстро отпрыгнул в сторону. Оба зверя истошно верещали, и звук был оглушительным. Я закрыл за ним дверь, а оставшаяся за стеклом обезьяна продолжала корчиться и кричать. После минутной истерики «Избранный» обмяк в руках Ларса. — Эта обезьяна у тебя ненадолго, — пожал он плечами, укладывая животное на пеленальный стол мордой вниз, придерживая его за затылок. Он спокойно протирал его детскими салфетками, смоченными спиртом, а бедняга только тихонько скулил, испугавшись того, что с ним делают. Ларс даже щелкнул пальцами перед мордой Джоко, но тот не отреагировал. — Почему? — Обезвоживание, недостаточный вес, вероятное повреждение головного мозга, вызванное черепно-мозговой травмой, и, возможно, нарушение зрения. Настоящий призовой экземпляр. Посмотри, он все время держит ноги согнутыми, а глаза у него ввалились. Кроме того, он слишком мал для особи двухмесячного возраста. Если мать вынашивала троих, он последыш. — У обезьян бывает тройня? — Нет, но в случае имплантации пяти эмбрионов для снижения затрат такое бывает. Не так-то просто регулировать циклы самок приматов. Конечно, это самый разумный поступок — дюжинами клонировать зеленых обезьян. Каждому нужна одна такая дома. От уверенных действий Ларса, от того, как он решительно переворачивал Джоко во время чистки, животное присмирело и не двигалось, пока Ларс надевал на него подгузник, симпатичное детское боди и термокостюм. Burberry, конечно. — Вот, дай ему бутылочку и держи ближе к груди. Он должен привыкнуть к твоему запаху и голосу. Детеныши большую часть времени проводят, вцепившись в своих матерей. Удачи. — Что? — я получил в руки живой сверток и совершенно растерялся, возможно, в глубине души уже жалея, что подписался на это. — Держи его у себя на груди — минимум двенадцать часов в день, если не хочешь, чтобы он вырос невротиком. Корми его каждые два-четыре часа в течение следующих шести месяцев и давай ему в основном овощи и немного фруктов. Это обезьяна, а не человек, и она не может есть то, что едим мы. Никакого хлеба, конфет, газировки, соков. Кроме того, у этого экземпляра есть все шансы стать диабетиком. — А какое молоко? — Обычная формула, — он достал банку со смесью из ящика. Возможно, Ларс слегка злоупотреблял гостеприимством своей сестры. Эта банка принадлежала Мариам и ее обезьяне. К импровизированному «обезьяньему дорожному набору» он добавил маленькую бутылочку и еще одно боди. — Ты уверен, что им всё это не нужно? Да, это способ труса критиковать более крупного примата. Вместо ответа Ларс достал бумажник и положил купюру в 500 шведских крон на пеленальный столик. Ладно, пора было заткнуться и двигаться дальше, потому что я все еще не до конца понимал, почему Ларс злился больше обычного. Вернувшись в фойе с закутанной в скафандр обезьяной и дав мне строгое предупреждение не выпускать животное на снег, Ларс обнаружил, что его машина пока не готова. Потерь не избежать… Я сел на одну из плюшевых оттоманок и попытался вовлечь его в разговор, прежде чем он уволит и этого кретина Нильса Хольгерссона, но не получил в ответ ничего, кроме «помолчи, я думаю». — Мы могли бы сходить на каникулах в Музей естественной истории, — предложил я после того, как он с полчаса хмуро о чем-то размышлял. Ничто так не поднимает настроение, как гигантский динозавр (и перспектива прочитать лекцию профану). — Я там ни разу не был. Ларс прервал свои размышления о тотальном истреблении человечества и вздохнул: — Я сержусь не на тебя, Эрик. Меня совсем не радует то, что пришлось сделать, но другого выбора не было ни для животных, ни для компании. Их нельзя вернуть в природу или заставить объединиться в стаю. Со временем они сильно заболеют, и жизнь станет для них мучением. Этого никак не должно было случиться. Я не люблю причинять боль животным, но позволить таким особям жить — это чистой воды жестокость. — Почему? Они кажутся вполне нормальными, за исключением цвета. — Пониженный уровень тестостерона у самцов не сделает их более покладистыми. Это только породит у них многочисленные проблемы, такие как диабет, остеопороз, депрессия, высокий холестерин, бесплодие. Я видел такое раньше — это ужасно, когда обезьяна прыгает и ломает себе кости, потому что они настолько хрупкие. Они живут с постоянной болью. — Откуда ты знаешь? — Из некоторых исследований, проведенных еще в девяностых для армии США. Есть пределы тому, что можно создавать или исследовать, и я усвоил это на собственном горьком опыте. — В самом деле? Усвоил? Напротив меня остановилась высокая блондинка, и я невольно уставился на нее. У нее были те же черты лица, что и у Ларса, и его властные замашки. Да, в тот момент я понял, почему ни у кого не хватило смелости сказать ей, что ее бизнес по клонированию обезьян — плохая идея. Она осматривала меня с ног до головы, и только храбрец не испугался бы того, что его изучают, как муравья под микроскопом. — Я вижу, ты соединил их обоих, — ухмыльнулась она, нагло взглянув на Ларса. Да, оказывается, существует человек, который осмеливается на такое. Я впечатлен. — Притащил их в лабораторию? — Линнея, я не буду повторять снова: ты уволена и я не хочу больше видеть тебя. — Конечно, только тебе позволено играть в бога. Во сколько обошелся этот? Камень в мой огород? Скорее всего. Но я очень дешев, не стою даже 650 фунтов в месяц. Эта макака — принц крови по сравнению со мной. Эрик, в десятый раз сказал я себе, не твое дело, что у них там такое. Крепче держи обезьяну (и свой язык). Ларс выглядел так, будто собирался задушить свою сестру прямо здесь и сейчас. Его лицо не выражало никаких чувств, и это было самое опасное: с таким выражением лица он обычно думает, как вас уничтожить. — Я хотя бы в состоянии следить за своими зверюшками, а ты… — она сделала паузу, и на секунду я взмолился, чтобы она передумала говорить. — …теряешь их в мусорном баке, — закончила она фразу. Мои сестры считали до трех, когда хотели, чтобы я что-либо сделал. Что произошло бы на счет «три», я не знаю. Обычно они не доходили дальше «два с половиной», но думаю, что это могло быть что-то сравнимое со взрывом сверхновой. Именно такое сейчас у меня было настроение. Никто не смеет поливать грязью мой мусорный контейнер. Он защищал меня от холода, когда я был младенцем. — По крайней мере, я выбрался оттуда, в отличие от вас. Это было не очень-то тонко или остроумно, но я был по-настоящему зол на нее. Она высмеивала мой мусорный бак. Теперь она злилась на меня и была готова вместо камня запустить в мой огород ядерную ракету. Ее взгляд обещал войну и полное уничтожение. — О, Ларс, теперь твои игрушки умеют говорить? Без сомнения, эти двое — брат и сестра. Интересно, свою стервозность они унаследовали от мамы или от папы? — У тебя есть сорок восемь часов, иначе я тебя уничтожу, — тихо сказал Ларс. — Оставь Эрика в покое. — Ты даже назвал его? Как мило. Чего она ко мне прицепилась? Не я прикрыл ее подпольную контору по клонированию приматов. Ларс угрожающе поднялся, но она не отступала. — Я сделала то, что лучше для компании! — кипела она. — Я делаю то, что лучше для всех нас. Она посмотрела на него, а потом на меня, и я опустил взгляд — долго я не выстоял. Она презрительно фыркнула. — Ах, Эрик, у кого из твоих родственников был твой цвет глаз? — У аиста, который принес меня из Парижа. Опять это фырканье. Хотел бы я затолкать ей обратно ее издевательскую кривую ухмылку, но Ларс первым занял очередь на убийство. Он схватил сестру за руку и потащил ее прочь, прямо как это делают братья с сестрами. — Наслаждайся своей игрушкой, пока она у тебя есть, — было последнее, что я услышал от нее, прежде чем Ларс сказал ей что-то по-шведски и захлопнул за ними дверь. Фойе снова было в моем полном распоряжении. Я гладил обезьянку и ждал, когда вернется Ларс. — Наверняка у них в самолете есть бананы, — сказал я малышу, и он зашелся долгим, ритмичным, душераздирающим воем. Джоко любил из всего устраивать драму и не останавливался, что бы вы ни делали, чтобы его успокоить. Два психа, две обезьяны, ни ужина, ни завтрака, всем вокруг наплевать на меня — лучшее Рождество в моей жизни. Розовый слон, должно быть, очень гордился собой. В тот момент я всерьез подумывал поехать на такси в центр Стокгольма и заказать банку той вонючей рыбы, чтобы утолить свои печали. — Идем, — приказал мне Ларс на обратном пути. Очень любезно с его стороны не забыть меня забрать. У Джоко случился очередной нервный срыв, когда он увидел снег. Он извивался, кричал, пытался укусить, в итоге выпрыгнул у меня из рук, приземлился на снег и заорал так, словно коснулся раскаленной лавы. Я растерялся и лишь глазел на бедное животное, которое каталось по снегу и плакало. Ларс поймал его за загривок и прижал к своему пальто, заставив Джоко замолчать. — Когда происходит что-то подобное, держи его крепче. Обезьяны ненавидят перемены, а эта еще никогда не видела снега так близко, — объяснил он мне. Джоко отчаянно прижался к нему. Почему животные так его любят? Он самый неприятный человек в мире, но почему-то животные просто обмирают, когда видят его: рыбы, осьминоги, морские свинки, воробьи, бродячие собаки — все до единого. И он всегда точно знает, чего они хотят. — Уже передумал? — спросил меня Ларс, когда мы сели в машину и я не стал брать Джоко обратно. Обезьяна не хотела возвращаться ко мне: Джоко отчаянно вцепился в бицепс Ларса и с невероятной скоростью посылал Ларсу воздушные поцелуи. — Просто… он такой непредсказуемый. Он хочет молока? Он целует тебя, а ты недавно хотел пустить его на собачий корм. — Обезьяны вполне предсказуемы. Они ведут себя как обезьяны: хотят повысить свой ранг в стае, много есть и быть в безопасности. Это не человеческий младенец, хотя и похож. Пойми это наконец. Может быть, до тебя наконец дойдет, насколько по-другому у них все устроено. Этот экземпляр явно реактивного типа, и, возможно, он не доставит тебе особых проблем, когда вырастет, если ты будешь знать, как с ним обращаться. Если бы это был проактивный самец, такой, как его старший брат, через несколько месяцев тебе бы не поздоровилось. То, что ты принял за поцелуи, называется причмокивание и означает, что животное просит у меня милости или защиты. Он обезумел от страха, и те крики, которые ты слышал, были попыткой позвать свою мать. Это не означает, что я ему симпатичен, просто ему нравится, что я большой, и он думает, что я буду защищать, кормить и обучать его. Ему нужен защитник, если он хочет выжить в лесу. Я где-то читал, что, возможно, поцелуи развились именно из этого причмокивания губами. Это жест покорности детенышей и низкоранговых членов стаи, и он означает: «Я принимаю, что ты выше меня». Своеобразное определение любви — как раз в духе Ларса. — Возьми у меня обезьяну, мне нужно сделать несколько телефонных звонков. Передача прошла без особых проблем, и Джоко, наконец, свернулся калачиком у меня на руках. Малыш уже понял, кто здесь главный. Самолет тоже не был готов, и нам пришлось ждать еще около трех часов, чтобы получить полетный лист. Ларс кипел и был готов взорваться, но я не обращал на него внимания, потому что там имелась великолепная еда, и я не мог думать ни о чем другом, кроме яичницы-болтуньи и ломтиков авокадо. Даже Джоко кое-что перепало, и он был счастлив, мусоля яйцо. Ларс время от времени поглядывал на меня из-за своего планшета, хотя предполагалось, что он работает. Я занервничал и стал мысленно составлять список всех «преступлений», которые мог совершить за последнюю неделю (которых не было, поскольку я был слишком подавлен, и меня хватало лишь на то, чтобы читать или писать ерунду). — Ты в порядке? — наконец спросил он меня. — Конечно, — пожал я плечами. Я поел, поэтому был счастлив на 50%; остальные 50% придут, когда я повстречаюсь со своей любимой кроваткой в Лондоне. — Моя сестра — идиотка. Что бы она ни говорила, не обращай внимания. — Не знаю, что там произошло между вами, но она по-настоящему разозлилась на тебя. Я имею в виду, что никто не прогоняет собственную сестру. Я знаю, у меня четыре… три сестры. Иногда они сердятся, но все это довольно быстро проходит. — Это не ссора из-за сломанной куклы, Эрик. Она умышленно скомпрометировала мою компанию и сделала это таким образом, что это могло стоить мне работы. Она обнародовала технологию, которая принадлежит третьим лицам и является конфиденциальной. — Клонирование обезьян запрещено? Я думал, это можно делать с овцами и собаками. — Обезьяны — приматы, и мы приматы. Тут очень тонкая граница, которую мы не должны пересекать. Не публично, во всяком случае. — Играть в богов — чистое безумие и зло. — Я был бы признателен тебе за осторожность и благоразумие. — Сейчас ты настоятельно предложишь мне подписать договор о неразглашении информации? За свое молчание я хочу «Мазерати». Или нет, лучше подари мне «Мону Лизу», — пошутил я, потому что он казался очень усталым и напряженным, и мне стало его жаль. — Ты можешь выбрать то, что тебе понравится, на следующем книжном аукционе. — Я ничего никому не скажу, но ты будешь оплачивать обезьяньего ветеринара. Как думаешь, твоя сестра когда-нибудь извинится за то, что практически назвала меня обезьяной? — спросил я после долгого молчания. — Я извинюсь за те гадости, которые я ей наговорил. Когда я злюсь на кого-то, то не думаю о последствиях и мой язык живет своей собственной жизнью. — Все, что она тебе сказала, — ложь. Не верь ничему, что она говорит. — Не думаю, что она когда-нибудь снова заговорит со мной. Мне жаль, что я опять облажался с твоей семьей. Мариам не обрадуется, когда обнаружит, что я забрал одну из ее обезьян. Она сказала, что не хочет их, но я думаю, что хочет. Фактически я украл у нее обезьяну. — Это твоя единственная забота? То, что сказала Линнея, тебя не волнует? — Ларс недоверчиво нахмурился. Я пожал плечами. — Люди говорят глупости, когда ссорятся, а я как раз попал в самое пекло вашей войны. Мне послать Мариам благодарственный подарок? — Нет, не думаю, что ее отец одобрил бы это, — покачал головой Ларс; странно, ведь Мариам живет с матерью, а не с отцом. — Ты очень важен для меня, — мягко добавил он, и этот редкий момент нежности между нами привел меня в смущение. — Придурок, — смущенно сказал я ему, и он, улыбаясь, ответил: — Ты тоже. Остаток полета он провел, разговаривая с кем-то по телефону на арабском. — Ты собираешься вернуться в Дубай? — спросил я, как только он закончил говорить. — Пока нет. Это был отец Мариам. Девочке нужно место, где жить, и твердая рука, прежде чем она станет испорченной, как ее мать. Он заберет ее после Рождества. — Ты вроде говорил, что у твоей сестры были проблемы с мужем и она не хочет видеть его рядом с Мариам? Она знает, что он приедет? — Учитывая, что она скоро станет бездомной, это только к лучшему, если отец возьмет дело в свои руки. Он неплохой человек; строгий, да, но очень любит свою дочь. Он годами судился, чтобы ему разрешили навещать ее. Если моя сестра сейчас не в лучшем финансовом положении, то у него есть шанс увидеть свою дочь. Он всегда платил вовремя. — Ты оставил свою сестру бездомной? — я не мог в это поверить. Уволить ее, ладно, это я мог понять, но отобрать у нее дом? — Она должна съехать, потому что я больше не желаю видеть ее в моем доме. Линнея может снять себе что-нибудь или отправиться в отель. Я годами поддерживал ее образ жизни и больше не потерплю от нее предательства или неподчинения. Если она попытается снова что-то предпринять, я не остановлюсь, пока не увижу ее в тюрьме. Его слова произвели на меня впечатление, потому что последняя угроза казалась очень правдоподобной. Я не знал, что такого он про нее знает, но Ларс более чем способен отправить ее в тюрьму. Он уже объединился с ее бывшим мужем. Хотя он и мог быть приятным несколько минут, Ларс это Ларс. — Она член твоей семьи. — Сказал тот, кого родственники чуть не отправили в спецучреждение. Как поживают твои племянники и племянницы? — Хорошо, — коротко ответил я. Ларс играет в полемический теннис как Роджер Федерер. По крайней мере, Джоко решил дать мне передышку, и я провел остаток пути, играя с ним, пока Ларс работал, а может, планировал, как испортить жизнь «предателям». Вернувшись в Лондон, я обнаружил, что это кошмарно трудно — обеспечить обезьяну всем необходимым в канун Рождества (вытянутые лица Сабрины и старшего дворецкого при виде Джоко не облегчали положения). К счастью, был только полдень, и я смог найти пустующий накануне праздника зоомагазин и купить клетку и молоко про запас для малыша. Гримаса отвращения Сабрины не осталась незамеченной Ларсом. — Это всего лишь маленькая древесная крыса; вряд ли она вас сильно обидит, — поддразнил он ее, и я заметил, как ее глаза полыхнули ненавистью, но угодливая маска на лице не дала ни единой трещинки. — Просто держи эту гадость подальше от меня, — сказала мне Сабрина, как только ее личный бог оказался за пределами слышимости. Ей пришлось отвезти меня в зоомагазин, и я с огромным удовольствием потратил целый час ее драгоценного времени, неспешно выбирая клетку, игрушки и лежанку для обезьяны. Позже, со своим лучшим придурошным выражением лица, я попросил ее отвезти меня в детский магазин, потому что Джоко нужна была детская одежда. Кульминация наступила, когда я попросил ее перейти улицу и купить подгузники для новорожденных и пеленки, пока я заканчиваю покупать одежду. Мне нравится рисковать. Остаток дня я провел, раскладывая вещи Джоко (и его самого) в маленькой неиспользуемой служебной комнате, которую ему выделил главный дворецкий. Там был даже небольшой холодильник и электрочайник, чтобы не ходить с обезьяной в кухонную зону. Поздно вечером Ларс наконец выбрался из своего логова, чтобы поужинать со мной, и его настроение немного улучшилось. Я еще раз поблагодарил его за обезьянку и попытался отвлечь рассказами о том, что делал Джоко, но Ларс не обращал на меня внимания. Казалось, его больше всего на свете в тот момент интересовали столовые приборы. — Я хотел бы извиниться за то, как мои сестра и отец вели себя с тобой, — прервал он меня посреди рассказа о Большой банановой дилемме. — Забудь. Это не твоя вина. Так бывает, если ты знаменитый Младенец-с-помойки. Могло быть и хуже. Мои сестры поднимали этот вопрос всякий раз, когда злились на меня из-за того, что я что-нибудь сломал. — Спасибо, — тихо ответил Ларс. — Чего я не понимаю, так это почему твоя семья так кипишует из-за моих глаз. У большинства шведов голубые глаза. Мы не в Азии или Африке. Я не такой уж фрик. — Они редкие. — Честно говоря, твои родственники заставляют меня чувствовать себя обезьяной в лаборатории. Ну, твоя сестра практически назвала меня так. Мне не нужно дополнительных волнений к тем, которые у меня уже есть из-за тебя. — Я никогда не считал тебя фриком. — Нет, в твоем случае это был профессиональный интерес. Ты преследовал мальчика со странными глазами, который оказался генетическим браком. Скрытым альбиносом. — Эрик, возможно, меня поначалу привлекла упаковка, но суть мне нравится гораздо больше. Давай попробуем продержаться все рождественские праздники без ссор. Линнея была, есть и всегда будет стервой. С моей стороны было ошибкой привезти тебя туда. — Может быть, идея оставить все наследство китам не так уж плоха. Теперь я лучше понимаю твои мотивы. — Охрана коралловых рифов, переработка пластиковых отходов были бы полезнее, — предложил он, вероятно, радуясь, что я не стал зацикливаться на случившемся. — У тебя достаточно денег, чтобы очистить весь этот пластиковый остров. — Я уже и так поддерживаю проекты по переработке мусорных пятен в Тихом океане… и другие природоохранные мероприятия, такие как реабилитация обезьян или покупка земельных участков, чтобы сохранить популяции нетронутыми. Но то, о чем ты говоришь, не остров как таковой, а миллиарды мелких частиц пластика, двигающихся в воде вокруг одних и тех же точек. Морские организмы поглощают их вместе с планктоном, усваивают, и вся эта химия откладывается в их жировых клетках, а в конце пищевой цепи ее едим мы. Зачем, например, нужно продавать книги, упакованные в полиэтилен? — Надеюсь, это был риторический вопрос, потому что тебе известно, что я так не делаю. Пластик противопоказан тем книгам, которые я продаю. — И ты все еще утверждаешь, что мы с тобой ни в чем не сходимся? У нас гораздо больше общего, чем ты думаешь. — Не будем слишком увлекаться. Я с тобой только ради секса. — Это еще одна причина, по которой ты мне нравишься до такой степени, что я готов на тебе жениться. — Не нужно жениться. Просто продолжай в том же духе в спальне, этого мне вполне достаточно. Примечания переводчика (1) Карл Линней (1707—1778) — шведский ученый, зоолог, ботаник, минералог. Создатель единой системы классификации растительного и животного мира, в которой были обобщены и в значительной степени упорядочены знания всего предыдущего периода развития биологической науки. В Швеции его ценят также как путешественника, который открыл для шведов их собственную страну, изучил своеобразие шведских провинций. Шведы ценят даже не столько работы Линнея по флоре и фауне Швеции, сколько его описания своих путешествий; эти дневниковые записи, наполненные конкретикой, богатые противопоставлениями, изложенные ясным языком, до сих пор переиздаются и читаются. Линней — один из тех деятелей науки и культуры, с которыми связано окончательное становление литературного шведского языка в его современном виде (Википедия). (2) Эрик имеет в виду латинские наименования, в которых есть указание на ученого, впервые описавшего вид растения или животного, и год публикации этого описания. Например, бабочка махаон: Papilio machaon Linnaeus, 1758 (3) batikhäxa — шведский сленг, уничижительно: непривлекательная пожилая женщина, выступающая за политкорректность, мультикультурализм и феминизм. Часто ищет секса или любви у более молодых мужчин-мигрантов или беженцев. (4) Зелёный флуоресцентный белок (GFP) — белок, выделенный из медузы Aequorea victoria, который флуоресцирует в зелёном диапазоне при освещении его светом от синего до ультрафиолетового диапазона. В настоящее время ген белка широко используется в качестве светящейся метки в клеточной и молекулярной биологии для изучения экспрессии клеточных белков. Разработаны модификации белка для применения в биосенсорах. Созданы цельные светящиеся животные (например, свиньи), у которых ЗФБ внесён в геном и передаётся по наследству. Созданы также ЗФБ-содержащие вирусные векторы, позволяющие локально вводить желаемый ген в организм животного и прослеживать экспрессируемый белок. В 2008 году Осаму Симомура, Мартин Чалфи и Роджер Тсьен получили Нобелевскую премию по химии «за открытие и разработку зелёного флуоресцентного белка GFP» (Википедия).