The Lost Ones

Прошли Рождество и Новый год, а мы с Ларсом каким-то чудом научились не ругаться по всякому поводу, хотя большую часть времени он работал дома. Невероятно, но факт. Сотрудники его лондонского офиса задолжали мне большую медаль: ведь благодаря мне их «любимый» босс последнее время появлялся на работе не чаще, чем раз в неделю. Он брал документы домой и сидел над ними по несколько часов каждый день. Мне же не так повезло, как Ларсу. Оказалось, что уход за обезьяной действительно отнимает большую часть… нет, всё ваше время. Писать с макакой на груди? Этого не удалось бы даже Хемингуэю. Одно дело — удирать от быков (максимум пятнадцать минут), и совсем другое — весь день терпеть обезьяну, вцепившуюся в вашу шею и дергающуюся в ответ на малейшее ваше движение. Это греческая трагедия, если вы вдруг решили сходить в туалет, и апокалипсис, если вы посадили обезьяну обратно в клетку и пытаетесь заняться своими делами. Вы становитесь придатком обезьяны. По словам Ларса, вся эта чехарда — моя вина из-за того, что я не обзавелся другим приматом, который похитил бы детеныша (как это случается в дикой природе) и дал бы матери (то есть мне) отдохнуть. Кстати, самки не спешат возвращать своих детишек, как бы те ни вопили, и я могу их понять. Единственное, что я написал в тот период, была история под названием «101 способ приготовить обезьяну»; что бы мой персонаж ни делал, чертова тварь всегда возвращалась из могилы жалобно выть под окном героя, просясь обратно... и он впускал ее. Как мог он устоять перед этими проникновенными, полными печали, влажными зелеными глазами? В конце концов мой персонаж покончил жизнь самоубийством и, умерев, обнаружил, что ад кишит обезьяньими детенышами. — Одна из твоих лучших вещей на данный момент, но насколько она автобиографична? — спросил меня Ларс, прочитав текст, пока я жонглировал обезьянкой, подгузником и бутылочкой. Естественно, я не давал ему разрешения, но открытый ноутбук для него — ничейная территория. — То, что ты позволяешь четырехмесячной обезьяне с реактивным характером издеваться над собой, говорит не в твою пользу, — глубже вонзил он нож в рану. — Посмотрел бы я на тебя в офисе с обезьяной на шее, — проворчал я. — Это случилось, когда мне было… лет двадцать с небольшим. Как ты думаешь, почему я ненавижу обезьян? И это были взрослые полноценные резусы. — Да-да, мы уже знаем, что ты здесь самый крутой альфа… — Палка и ошейник — твои лучшие друзья, когда имеешь дело с обезьянами. Позови меня, если тебе понадобится помощь, чтобы поставить ему капельницу. Я бы стукнул его чем-нибудь по башке, но он был прав. Джоко доводил меня до предела, и я чувствовал, что у меня от него вот-вот поедет крыша. — Он у тебя всего… два месяца, да? — "Ламборгини" ты мне не подарил, так что Джоко — лучшее, что у меня есть. — Ты не водишь машину, и она тебе не нужна. Пользуйся услугами своего водителя. Признай наконец, что ты был не прав и поступил импульсивно, и я решу эту проблему. — Ты не убьешь эту обезьяну, — да, я выбрал подходящий момент, чтобы присоединиться к WWF (Международный фонд защиты природы), и подходящий повод, чтобы начать борьбу. — Я готов предложить новое жилье для Джоко. В одном из наших заповедников в Таиланде. На волю его никогда не выпустят, но он может присоединиться к стае и мучить себе подобных. Некоторые молодые самки макак иногда усыновляют малышей, но ты должен принять решение до того, как Джоко станет слишком взрослым. — Как я могу быть уверен, что ты сдержишь слово? Я не доверяю тебе после того, что случилось с моими друзьями. — Отдай Джоко чокнутой обожательнице обезьян, которая там командует. Она будет любить его словно родного сына. Через пару недель она приезжает в Лондон просить денег. Я увеличу ей размер финансовой поддержки, и ей ничего не останется делать, как взять его. К тому же это хороший способ снизить налоги. — Если ты так ненавидишь обезьян, почему ты платишь за их содержание? — Мои деньги предназначены для орангутанов, а бывших домашних животных мы туда не берем. Только сирот или животных из лабораторий. Основная наша задача это приобретение земель для сохранения там естественной среды обитания для орангутанов. Макаки, как обычно, идут сверх программы. Орангутаны, которых мы там селим, живут в полусвободном режиме и никогда не смешиваются с дикими популяциями. — Но почему? — Они генетически отличаются, а мы не хотим ставить под угрозу генетическое разнообразие дикой популяции. — Чем отличаются? — Мы не знаем, откуда они взялись, и, к твоему сведению, геном каждой группы немного отличается от других. Они могут показаться одинаковыми, но это не так. — Я все равно не доверяю тебе. — Поищи на Youtube, там есть слезливые видео с ними. Тебе обеспечен целый час «хороших вайбов». Всего за 9,99 в месяц ты можешь почувствовать себя Ричардом Лики, Джейн Гудолл (1) или Матерью Терезой, в то же время попивая у экрана капустный смузи где-нибудь в Сан-Франциско. — Скольких людей ты оскорбил одним предложением на этот раз, Ларс? — Ты все же подумай о том, чтобы избавиться от мелкого паразита, хорошо? Мне нужно время, чтобы распорядиться о подготовке необходимых документов. Прими решение прежде, чем эта тварь начнет тебя кусать, желая стать вторым в иерархии. — Джоко никогда меня не укусит! — Джоко уже понял, кто здесь главный, и он хочет подчиняться непосредственно мне, а ты стоишь у него на пути. — Это всего лишь обезьяний детеныш! Он не способен так думать, — отмел я его безумную идею. Ларс только пожал плечами. Три дня спустя Джоко без всякой на то причины чуть не оторвал мне указательный палец на правой руке. Он просто укусил меня, когда я держал для него банан. Через несколько часов, несколько швов, один укол Rabipur [2] (включая обезболивающие) я принял решение. Мне пригодятся мои руки, чтобы работать, и мне предстоит сделать еще четыре укола всего после одного укуса. Хорошо, что действие вакцины длится два года… но обезьяны живут по тридцать лет, а Джоко определенно вознамерился кусать меня дважды в день или в неделю (если он в итоге поймет, что бета здесь я). — Быстро, — вот все, что сказал мне Ларс, когда я наконец согласился передать Джоко в новую семью. От вакцины я сделался настолько вялым, что даже не смог найти слов для достойного ответа. Что бы ни содержалось в этой бурде, оно убивало меня вместе с той болезнью, носителем которой мог быть Джоко. Не желаю даже думать, какой ужасной может быть смерть от бешенства. — Честно говоря, я ожидал, что этот маленький джентльмен будет мирным еще месяцев шесть, прежде чем начнет создавать проблемы, — сказал он мне добродушно. — Ларс, ты был прав. Я не создан для того, чтобы ухаживать за обезьяной. Мне они не настолько нравятся, я взял его только для того, чтобы спасти от газовой камеры. — Что бы ты себе ни навоображал, животные совсем не страдают, — медленно проговорил он. — В любом случае, металлическая клетка — единственный способ справиться с макакой. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. У меня тоже был идеалистический взгляд на обезьян, который продержался около тридцати минут после того, как мне пришлось иметь дело с моей первой макакой. Потребовалась помощь еще двух человек, чтобы утихомирить эту тварь и привязать ее обратно к стулу. — Что ты с ним делал? Я думал, ты генетик. — Кое-что, что сначала пробуют на приматах, прежде чем перейти к человеческим клеткам. Отец настоял на том, чтобы я работал в этой группе, в то время как сам я был более чем рад попасть в секцию растений. В команде я был ученым самого низкого ранга, и угадай, кому приходилось делать самую тяжелую работу. Да, я могу представить, что он мог бы быть одной из причин революции шимпанзе в «Планете обезьян». — Тем не менее, похоже, ты их понимаешь, — тихо сказал я. — Я просто достаточно долго наблюдал за ними. Очень похожи на людей, но более открытые. — Ты проверял на них… какие-то штуки? — Штуки? — Ну лекарства. — Нет. — Тогда что же ты с ними делал? — Это тебя не касается. Исследования засекречены, но могу сказать, что ни одна обезьяна не пострадала во время пыток, — он скривил губы, и я понял, что мне пора заткнуться. Ларс не говорил о своей работе, и я должен был смириться с этим. Он просто не считал меня достаточно образованным, чтобы участвовать его умных беседах с другими учеными или сверхбогатыми задротами с манией величия. Помню одного чувака, который был убежден (и пытался убедить Ларса), что они должны создать библиотеку генетических профилей всех видов и провести поперечное исследование (3) с помощью вычислительной техники. Этот сумасшедший считал, что человеческую жизнь удастся продлить навечно, стоит лишь «взломать» генетический код Arctica islandica. (4) — Нет, мне было бы интереснее взять образцы из популяции и проанализировать их на протяжении всей их жизни. В изолированных условиях, конечно. Было бы любопытно посмотреть, что получится и что мы сможем изменить. Этим своим выступлением в духе Фридриха II Ларс напугал чувака, и тот больше никогда не заикался о том, что человеческая совесть связана с нашим генетическим кодом. — В любом случае, — пожал плечами Ларс, — трансгуманизм (5) пока что является химерой. Я предпочитаю направлять усилия на улучшение того, что уже есть в наших руках. — Ты имеешь в виду генетический отбор для создания более умных людей? — медленно спросил я, потому что чувак, сидевший прямо передо мной, уже пялился на нашего доктора Менгеле. — Или выносливее, или младенцев с какими-то специфическими чертами, — снова пожал плечами Ларс. — Кто из родителей не заплатил бы за такое? — Кто сможет заплатить за это? Только миллионеры, — при этой мысли меня затошнило. — Хорошо, что ты не знаешь, что делает людей умнее. — Определенно наследственность, — заявил тот парень. — Окружающая среда не имеет к этому никакого отношения. Чистая порода — вот что важно, если вспомнить крупный рогатый скот. — Требования к «чистопородности», как вы это называете, сэр, менялись на протяжении веков. Некоторые культуры основываются на долговременной памяти, в то время как другие имеют более склонный к решению проблем тип мышления. Невозможно знать наперед, какие навыки вам потребуются в будущем, чтобы добиться успеха. — Одна из первых моделей, верно? — спросил он у Ларса, и тот небрежно пожал плечами. Видимо, не считал этого типа достойным своего внимания. — Довольно умно, — пробормотал парень, а затем обратился ко мне: — Что бы вы сказали, если бы я сообщил вам, что мы можем синтетически увеличить вашу память, чтобы хранить огромное количество данных? — Сказал бы, что это бессмысленно. Мы не сможем их обработать. Зачем добровольно превращаться в саванта (6) и жить как неполноценная личность? — ответил я без колебаний, и Ларс усмехнулся, вероятно, позабавленный тем, как я отбрил этого технаря. — Эрик по-своему довольно умен, — похвалил (или нет?) меня Ларс. — Видел бы ты его нейросканы, когда мы добираемся до стадии символического мышления. Даже ты не смог их обработать. Его префронтальная кора и теменные доли светятся, как рождественская елка, и это неожиданный результат. Любой мозг будет так светиться, если добрый доктор попросит вас представить корову, сидящую на багажнике «Шевроле». Как? Со скрещенными ногами или лежа? Настоящая или пластиковая? Вот на что врачи Ларса тратят деньги в его модной клинике. Я уже мог говорить, так что не так уж сильно я пострадал — незачем меня больше проверять. Чувака очень впечатлили слова Ларса, а мне захотелось съесть десерт и лечь спать. Но вернемся к Джоко. Настал день его отъезда, леди была очень мила, но я чуть не плакал, глядя, как его уносят. Она взяла его на руки, и он с довольным видом прижался к ее груди. Она почмокала губами, отчего Джоко пришел в восторг и мгновенно ее полюбил. Совершенно очевидно, что она нравилась ему больше, чем я, и это было как острый нож для меня. Несмотря на много-много споенных бутылочек, сменянных подгузников и внимание, которое я ему уделял, Джоко предпочел мне незнакомку. Персонал и Ларс обрадовались, когда малыша увезли; никто из них точно не собирался по нему скучать. Видя мои переживания, Ларс предложил мне купить любую книгу, какую я захочу. Увы, я это я — вместо книги я предпочел обниматься с ним каждую ночь, просто чтобы забыть Джоко. Ларс был очень доволен таким приятным развитием событий. В конце февраля, когда в Лондоне стало так холодно, что у меня ныла каждая косточка в плече, Ларс сжалился надо мной и отправил на две недели на Мальту. Это время я вспоминаю с бо́льшим удовольствием, чем любое другое. Он был внимателен ко мне, покладист и не ухмылялся каждую секунду, я тоже держался дружелюбно и не спорил с ним. И в какой-то момент я вдруг осознал, что мы уже год живем вместе… и Ларсу я, похоже, не надоел. — Я должен снова начать с тобой ругаться, — сказал я ему однажды ночью после жаркого секса. — Мы вместе уже больше года, и тебе скоро надоест. — Нет, — проворчал он и встал с кровати, хотя две секунды назад обнимал и целовал меня. — Ты сердишься? — Почему тебе обязательно надо все усложнять? Почему нельзя просто наслаждаться тем, что есть? — Он ходил взад-вперед по комнате. — Что с тобой не так? — Ты сам сказал, что тебе быстро становится скучно, а я последнее время с тобой не конфликтую, так что тебе наверно уже довольно скучно. — Когда ты болел прошлым летом, с тобой было гораздо проще. Ты был так болен, что у тебя не оставалось сил на заскоки. Ты был таким тихим, милым. Но потом ты выздоровел, и мы снова проходим через всю эту ерунду. У меня достаточно конфликтов с девяти до шести, чтобы еще проводить дополнительный раунд дома. Заведи себе еще одну обезьяну, если тебе так скучно, что обязательно нужно докапываться до меня. Я не знал, обижаться мне, злиться, возмущаться или смеяться. Все эти чувства были вызваны всего одним предложением. Это ему надо было стать писателем, а не мне. — Прости, что ты сказал? Я тебе нравился, только когда я по твоей милости одной ногой стоял в могиле? — Ну вот, опять, — пробормотал он. — Нет, не по моей милости. Ты сам решил прыгнуть под пулю. Не я заразил тебя инфекцией, которая чуть не убила тебя, и, наконец, я заплатил врачам, чтобы тебя вылечили. Дошло, или объяснить еще медленнее? — По крайней мере, теперь мы знаем, что единственный человек, который способен тебя выносить, это человек, находящийся в коме. Ты сам только что это признал, — я тоже умею обливать презрением. — Ты можешь быть только с тем, кто не способен двигаться или говорить. — Нет, ты говорил и двигался, но не лез в бутылку. Был милым и послушным. Жаль, что это не продлилось долго. — Конечно, тебе жаль, мистер Каждое-утро-я-выбираю-тебе-носки. Тебе не нужен бойфренд, тебе нужен питомец. Заведи себе собаку. — Ваше поколение почему-то считает, что кожаную обувь можно носить без носков. Некоторые даже являются на деловые встречи в желтых мокасинах. Каждое утро моя самоотверженность делает мир лучше. Я захлопнул за собой дверь ванной и услышал, что он загоготал, как идиот. Но мысль о том, что я ему нравился только тогда, когда болел, продолжала крутиться у меня в голове. Скорее всего, так и есть: он обычно добрее ко мне, когда я болею или когда я «мирный», то есть делаю так, как он говорит, никого не вижу, ни с кем не разговариваю, только читаю, пишу или общаюсь с ним. Я бы уехал с Мальты, но это остров, и побег проблематичен, если у тебя нет лодки. Я был холоден с ним два дня, а он даже не заметил этого! Что делал Ларс, пока я враждебно молчал? Читал всякую хрень, хранящуюся в его айпаде, и радовался тишине. Я ненавижу Стива Джобса! Зато он сделал кое-что другое. Схватил меня посреди ночи, как раз тогда, когда я глубоко заснул. От такого жесткого пробуждения я едва не рванулся бежать. Не тут-то было. Он крепко держал меня, его рука, тяжелая, как наковальня, прижимала меня к постели. — Почему ты всегда пытаешься сбежать, но при этом так боишься, что я оставлю тебя, что готов все испортить, прежде чем я вообще что-нибудь скажу? Я не брошу тебя. Я предлагал брак, но ты мне отказал. Хочешь контракт? Просто скажи мне, чего ты хочешь. — Я не знаю. — В этом-то и проблема. Ты не знаешь, чего хочешь, но я знаю, чего хочу, и ты лучшее, что у меня когда-либо было. Ты мне нравишься, и я хочу состариться рядом с тобой. — Это ты сейчас так говоришь. — Я так часто меняю свое мнение? Если подумать, то нет: он стабилен как скала. Ему нравятся носки одного или двух цветов, одинаковая обувь и одежда, блюда, приготовленные по индивидуальному заказу, но в основном он ест дома. Он лучше умрет, чем попробует что-то новое. Иногда я думаю, не берет ли он в офис еду в пластиковых контейнерах. Что касается книг, то я могу потратить два миллиона на большом аукционе, и ему понравится все, что я куплю (для него, конечно, как иначе?). — Как же ты ухитрялся иметь одновременно шестерых бойфрендов? — Из этого ничего не вышло. Вот почему ты здесь. Было ли это своего рода признанием поражения? Нет, я в это не верю. — Ты бегал на каждую дискотеку в… да везде. И получил навечный бан за оскорбление посетителей. — Только в Манхэттене, в Париже я не пробовал, а в Лондоне их называют клубами. Как я уже говорил, там всегда было одно и то же: потрясающее разнообразие моделей для траха, но оказалось невозможно объединить их всех вместе, чтобы получился один человек, такой, как ты. Это была пустая трата времени и сил. — Значит, я твой оптимальный вариант на данный момент? Действительно, чего я ожидал? Роз? Любви? Стихов? Он мог подарить мне первое издание Байрона и сказать, что все метафоры поэта порождены сифилисом. — С большим отрывом от других. Два комплимента за раз? Что творится! Я фыркнул, и он ухмыльнулся в ответ. Мы вернулись в обычный мир. — Чего ты хочешь на этот раз, Эрик? По какой-то необъяснимой причине ты любишь начинать переговоры со ссоры. Между прочим, это не дает тебе дополнительных рычагов давления. — Я хочу пойти учиться. Он моргнул. Этого он явно не ожидал. — Мне надоело сидеть дома. Я хочу делать что-то настоящее и иметь что-то свое, когда ты найдешь лучший вариант для своей сексуальной жизни. — Я думал, что из нас двоих ты более деликатный, коротышка, — поддразнил он меня. — Я поищу что-нибудь подешевле. — И, главное, попроще. Неужели он не может придержать свой язык хотя бы на пару минут? Нет, он отравится насмерть, если немедленно не выпустит наружу свой запас яда. Только есть одна проблема: большую часть времени мы проводим в Лондоне, а с семинарами по писательскому мастерству на испанском языке в столице Британии имеются определенные сложности. Университет же находился примерно в пяти улицах от того места, где мы жили. — Я поищу что-нибудь в Лондоне… — Нет, — оборвал он меня. — Нет? — пробормотал я, как заикающийся попугай. — Еще в самом начале я очень четко сказал тебе: никаких университетов, никаких прогрессивных либералов и никаких студенческих вечеринок с твоим участием. — Я не буду сидеть дома! — Хорошо, иди писать в библиотеку, — пожал он плечами. — Найди редактора, наведи порядок в готовом материале и попробуй издаться. Ты не научишься этому, подсчитывая, сколько прилагательных использовано в абзаце. Используй время, которое у тебя осталось до большого увольнения, чтобы создать что-то хорошее. Сиди дома и не лезь в неприятности, Эрик. Это мое последнее предупреждение. — Я так не хочу! — запротестовал я, прежде чем мозг напомнил, что бывает, если дергать льва за хвост. Ларс бросился на меня, схватил за запястья, заставив вздрогнуть от боли, когда он их выкрутил. — Оставайся дома, — проговорил он низким голосом, почти рыча; я так испугался, что не стал сопротивляться и замер, пережидая его ярость. Наконец он отпустил меня, и я с трудом поборол желание убежать — я был совершенно уверен, что он все равно поймает и на этот раз мне достанется гораздо сильней. Я сел на кровати, прижав колени к груди, и принялся растирать запястья, надеясь, что если кровь снова начнет циркулировать, у меня не останется синяков. — У тебя есть все, что нужно. Это был последний раз, когда ты устраиваешь драму. Мое терпение закончилось. Еще одна такая сцена, и ты по-настоящему пожалеешь. Он схватил меня за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза. — Пожалеешь не только ты, но и люди вокруг тебя. Ты меня понял? Я кивнул. Примечания переводчика (1) Ричард Лики (1944-2022) — кенийский палеоантрополог и политик. Джейн Гудолл (род. в 1934) — британский приматолог, этолог и антрополог, посол мира ООН, почетный член Совета будущего мира. Она широко известна благодаря своему более чем 45-летнему изучению социальной жизни и интеллекта шимпанзе в Национальном парке Гомбе-Стрим в Танзании и как основательница международного Института Джейн Гудолл. (2) Rabiсur \ Rabipur — вакцина против бешенства, неактивная. (3) Поперечное исследование или исследование методом поперечных срезов — метод психологических исследований, при котором эмпирический эксперимент проводится один раз и при этом одновременно изучаются группы людей разного возраста. Как правило, возраст испытуемых принимается за независимую переменную, а изучаемые признаки рассматриваются в зависимости от возраста. В результате эксперимента получается «моментальная» общественная картина, описывающая факты, мнения или образцы поведения на момент сбора данных. Противоположностью поперечным исследованиям являются продольные (лонгитюдные) исследования (Википедия). (4) Arctica islandica (Linnaeus, 1767) — вид морских двустворчатых моллюсков, обитающих в водах Атлантического и Северного Ледовитого океанов. В 2006 и 2007 годах анализ наслоения раковины нескольких образцов этого моллюска, собранных у побережья Исландии, показал максимальный возраст более чем 500 лет, что делает Arctica islandica</b> самым долгоживущим известным животным на Земле (Википедия). (5) Трансгуманизм (от лат. <i>trans — предлог, обозначающий переход, изменение и homo — человек) — философская концепция, а также международное движение, поддерживающее использование достижений науки и технологии для улучшения умственных и физических возможностей человека с целью устранения тех аспектов человеческого существования, которые трансгуманисты считают нежелательными — страданий, болезней, старения и смерти (6) Синдром саванта, савантизм— редкое состояние, при котором лица с отклонением в развитии (в том числе аутистического характера) имеют «остров гениальности» — выдающиеся способности в одной или нескольких областях знаний, контрастирующие с общей ограниченностью личности. ------------------------------------------------------------------------ Макака сердится: https://www.youtube.com/watch?v=UShhzIah-uE