The Lost Ones

От переводчика: зачеркивание - авторское Я никогда не учился в колледже, не посещал университет и уж тем более не получил степень магистра. Ларс очень четко изложил свою точку зрения, а я был слишком осторожен, чтобы дергать льва за хвост. Я даже не попал на семинар миссис Поттс по креативному процессу. Как и в Британскую библиотеку. Библиотека Ларса была достаточно удобной, чтобы работать там, что я и делал. В течение трех лет всё свое время после того, как он уходил на работу, я проводил там (когда не путешествовал с ним). Мне удалось кое-что написать и даже издать две книги с рассказами, но не более того. Это была компания, издающая книги за счет авторов: у меня не хватило духу сунуться в писательскую мафию гильдию. Одного взгляда на очень, очень голубого парня, сидящего за столом, — о нем очень лестно отзывалась тетя Клара, — хватило мне, чтобы понять, что он скорее увлекается начинающими писателями, чем их произведениями. Он более чем жаждал завести для меня связи в издательском мире. То, как рьяно он принялся налаживать связь со мной, совершенно не понравилось бы Ларсу. Если Ларс ревновал к разносчику пиццы, то уважаемого издателя он бы убил ключами от литературного супермаркета. Это был последний раз, когда я ездил в Мадрид. Как доходчиво объяснил мне этот парень, чтобы вас воспринимали всерьез, вы должны быть «в тусовке». Перевод: крутитесь рядом с профессорами, пишите то, что от вас ожидают, льстите тому, кому нужно льстить, и будьте терпеливы — однажды кто-нибудь из «круга» умрет (или опубликует что-то неуместное в Твиттере), и вы унаследуете ключи от королевства. Ни сил, ни терпения у меня на это не было, да еще и Ларс не особо помогал со своими вечными вопросами типа «А он написал что-нибудь стоящее прочтения? Я имею в виду, что-то, что действительно можно читать?» На крайний случай у нас всегда есть Amazon Kindle Publishing. Так что я обосновался там, прекрасно понимая, что мои тексты не соответствуют правилу «сиськи-письки» и «драконы-вампиры», поэтому мои продажи будут… нулевыми. Я присоединюсь к армии неудачников, но, по крайней мере, моя бесполезность не будет так явно бросаться в глаза, как раньше. Вопреки тем картинам, которые возникали у меня в голове, Ларс не высмеивал меня за отсутствие успеха. Он читал мои книги по-испански и посоветовал мне перевести их на английский, потому что они хороши, но, возможно, слишком сложны для широких масс или слишком оскорбительны для интеллектуалов (он фыркнул при этом слове). На английском мои продажи стали выглядеть лучше, чем на испанском, и некоторым из его друзей людей, которых он знал в Сан-Франциско, понравились мои книги (другие возненавидели их и больше никогда с ним не разговаривали). Его это ничуть не расстроило. — Только посредственные вещи не вызывают споров, — сказал он мне. — Но, возможно, ты немного перестарался с «Войнами авокадо». Цинизм — это круто, но вот иронию большинство людей плохо усваивают. — Это была метафора. — В самом деле? Я мог бы назвать настоящие имена некоторых твоих героев с их погоней за алгоритмом счастья. — Они вымышлены, и там шла речь о четырех бедолагах, а не о твоих могущественных приятелях, генеральных директорах. Прочти дисклеймер. Он только хмыкнул. — Придется заводить новых друзей… Или заказать несколько экземпляров книги в кожаном переплете, пронумерованных и подписанных, и испортить в этом году кое-кому Рождество или Хануку. Маленький помощник Гринча. Тем не менее, он никогда не критиковал мои работы. Думаю, ему они даже нравились. У меня было все, что может пожелать писатель. На тот момент. Мне никогда не приходилось терпеть студентов (ужасная участь многих литературоведов); продаваться в рабство в рестораны быстрого питания или есть один вареный рис, пережидая черную полосу неиздаваемости. Пока я держался в границах, установленных для меня Ларсом, я мог иметь все, что хотел или в чем нуждался. Да мне много и не нужно — лишь место, чтобы писать, и немного покоя и тишины. Для остального у меня имелся Ларс, он был более чем готов выбирать, во что мне одеваться, что мне есть, куда ходить, с кем встречаться и многое другое. То, что он держал каждый аспект моей жизни под контролем, ослабило его психотические наклонности. Сначала он перестал так часто ухмыляться в мой адрес, а позже стал по-настоящему добр ко мне. Я решил, что нет смысла беспокоиться о том, выгонит ли он меня завтра или нет, — все равно от меня ничего не зависит — и постарался наладить с ним дружеские отношения. Приятно, когда тебя обнимают каждую ночь. Людям свойственно искать душевной близости с другими людьми. Совместный сон сделался чем-то большим, чем просто секс, — теперь это была еще и нежность. Когда Ларс уезжал, я скучал по ощущению его руки, обнимающей меня, пока я засыпаю, Любил ли я его? И по сей день не знаю. Может быть. С ним было хорошо, когда он не был подозрительным или жестоким. После того вечера на Мальте он больше никогда не поднимал на меня руку. Ну, пока всё не пошло наперекосяк, но об этом речь будет дальше. Давайте пока сосредоточимся на хороших воспоминаниях. Моя семья чуралась меня. После похорон Лойолы это было вполне закономерно. От своих сестер я ожидал большей тонкости, но они просто захлопнули дверь у меня перед носом, когда я попробовал связаться с ними несколько месяцев спустя. Альваро попытался выступить посредником, но это было все равно, что залеплять открытую артерию пластырем. Я тогда приехал с Ларсом в Саламанку, чтобы посмотреть на обновленный дом Эусебио, и решил, что самое время позвонить сестрам. Может быть, они остыли, и возможность увидеть дом (и, может быть, еще тот, что в Касересе) слишком хороша, чтобы ее упускать. Многим хотелось на него взглянуть — да, мы такие провинциалы. Даже моя невестка пробовала уговорить их приехать; думаю, она желала заслужить благосклонность Ларса (и тети Клары) и получить разрешение сделать репортаж о дворце для журнала Hello. Но это не сработало. Пили устами своей горничной послала меня куда подальше, а Мария-Хесус посоветовала «наслаждаться новым образом жизни, прежде чем я сгорю в аду». Мария-Тереза, как обычно, проигнорировала меня. Ларса совершенно не волновало, что думают мои сестры или отец. Он устроил инаугурационную вечеринку, пригласил своих друзей, и те были более чем счастливы посетить «дикую Испанию». С моей стороны пришли лишь тетя и брат с женой, и только их присутствие не давало мне чувствовать себя чумным. Результаты реновации потрясали. Я с трудом узнавал старые руины. Все следы неустроенности исчезли, и дом обрел былое величие. От магазина ничего не осталось; подвал оборудовали книжными шкафами, точно такими же, как в Касересе, и там хранились книги, невредимые и хорошо защищенные… но входной двери больше не было. Ларс официально закрыл мой бизнес, но я не стал ругаться из-за этого, потому что не представлял, каким образом смог бы им снова управлять. Я только спросил его, можно ли перевезти несколько томов из собрания Кортины в Лондон, и он был более чем счастлив предоставить мне место для книг. Для Ларса эта просьба означала, что я начал ему доверять и отказался от мысли сбежать. Для меня это означало, что я наконец принял свою новую жизнь и пути назад уже нет. За всю неделю, что мы провели в Саламанке, я ни разу не пытался связаться со своими старыми друзьями — это не имело смысла. Наши жизни пошли разными путями. Что бы я им сказал? Ничего. Я жил словно на другой планете. У нас произошла небольшая стычка с моим братом, но Ларс предпочел проигнорировать его (или я так думал). Альваро был настолько глуп, что принялся настаивать на браке (не то чтобы я хотел вступать в брак), и Ларс сказал мне что-то вроде: «Почему я должен платить за то, что всегда было моим?» — Потому что изначально это была твоя идея, — напомнил я ему. — Но окольцевав меня, ты все равно не стал бы консортом герцога. Среди испанской знати не было такого прецедента, и, честно говоря, не думаю, что это когда-нибудь произойдет. — Меньше всего мне нужно герцогство в глуши, где среди дубов бродят свиньи, родственники покойного герцога… или твои. Что меня раздражает, так это то, что твой брат лезет в нашу жизнь. — Тогда не надо было ухаживать за испанцем. Фигурки отдельно не продаются. — Из всего праздничного набора я хочу только одну, — выдохнул он мне в губы, и я ответил на поцелуй. — Я бы купил даже юбилейный выпуск, если бы в нем был ты. Иногда он бывал довольно милым. Когда мы наконец отцеловались, Ларс велел мне держаться подальше от брата, но это не стало для меня тяжелым ударом. Альваро мог делать со своим бизнесом на Ближнем Востоке все, что ему угодно, лишь бы он оставил в покое меня. Ларс счел, что получил добро на постройку Великой Шведской стены, и все коммуникации с Альваро были переведены на Нильса (который по сути своей был первосортным мудаком). Если Ларс когда-либо снова и разговаривал с моим братом, то только по ошибке. Сестры и отец общаться со мной не желали, поэтому я решил, что нет смысла наказывать самого себя каждый месяц — унижаться, умоляя, чтобы мне перезвонили. Это ни к чему не привело, поэтому через полгода я о них забыл и сосредоточился на писательстве. Жизнь была настолько хороша, насколько это возможно.