The Lost Ones

Открыто буря так и не разразилась. Атмосфера напоминала душный летний полдень, когда на горизонте маячат насыщенные электричеством тучи и ты молишь о дожде, хотя и знаешь, что после грозы будет так же жарко и влажно. Мне приходилось скрывать сомнения, безжалостно осаждавшие мой мозг. Правда ли это? Или нет? Разве такое возможно? Как? Я не знал, как спросить, не вызвав подозрений и не сорвав план побега. Если бы он у меня вообще был, то есть. Мартин Берггрен был точной копией своего сына, хотя и «хладнокровнее» и «толерантнее» (в отличие от своих отпрысков). Он мог разговаривать со всеми — от вождя амазонского племени до арабского шейха, с которым познакомился в Опере. Однако глубоко внутри у него гнездилось твердое убеждение, что эти двое — низшие существа, предназначенные для изучения, препарирования под микроскопом и выбрасывания в мусорное ведро, как только он закончит с ними. Приближалось Рождество, а я между тем начал подмечать мелкие детали, которые раньше не бросались в глаза. Я никогда не видел, чтобы у Ларса работал какой-нибудь чернокожий — его резюме летело в мусорку, прежде чем парень успевал похвастаться степенью университета Джона Хопкинса. На Ларса работало несколько азиатов, но он держал с ними дистанцию. У доктора Хана, врача, который следил за моим здоровьем, мать была из Скандинавии, что более или менее «спасло» его от полного забвения в лаборатории. К ученым-китайцам в окружении Ларса прислушивались и относились к ним с уважением, но существовал невидимый барьер, который им никогда не суждено преодолеть. Их зарплаты с каждым годом будут расти, но должности останутся прежними. Количество таких людей среди персонала было тщательно рассчитано, чтобы получалось необходимое для современной публичной шведской компании «мультикультурное разнообразие». Ежегодная фотография Mendel Biological Solutions была мокрой мечтой любого политика-социалиста из ЕС. Жаль только, что сотрудники с темными волосами застряли где-то на заднем фоне. К Ларсу были допущены только люди вроде Нильса Хольгерссона, то есть арийцы. До сих пор удивляюсь, как Линнея Берггрен ухитрилась выскочить замуж за парня из Сьерра-Леоне, а до этого за шейха. Или, возможно, она была кем-то вроде карточного джокера, нужного для того, чтобы надежно скрывать еще более темные секреты. Ее дети не получат доли в компании, только наличные. Даже этот кретин Яльмар никогда не займет какую-либо реальную руководящую должность — он оказался недостаточно хорош, и поэтому его сбросили со счетов. Ларс уже планировал продать компанию инвесторам-партнерам, которые сотрудничали с его семьей еще во времена его дедушки. Все знали, что Ларс — движущая сила всего бизнеса, и без него компании будет очень сложно удержаться в авангарде. Поэтому последние десять лет он диверсифицировал бизнес, увеличивая его внутреннюю стоимость. Сабрине, маленькой ведьме, тоже приходилось нелегко. Я осознал это сразу после того памятного разговора с Мартином. Она никогда не упоминала, что она еврейка или израильтянка, но она обучалась в Моссаде. Может быть, ее специально направили сюда, а может, ей очень нравился Ларс — в романтическом смысле, она ужасно ревновала его ко мне, — но жизнь у нее была нелегкая. Он относился к ней как к предмету мебели: холодно, требовательно, с тем легким оттенком безразличия и высокомерия, с каким вы общаетесь с людьми, которых презираете, но с которыми вам приходится иметь дело. Хотя ведьма действительно была злой ведьмой, она облажалась не меньше меня. Если она работала на другую организацию-правительство, должно быть, ей было очень досадно находиться рядом со своей целью и быть вынужденной нянчиться с его любовником, не имея возможности получить доступ к его делам. В этом смысле Ларс был настоящим параноиком. Невозможно было увидеть, над чем он работает. Я никогда не знал этого, хотя спал рядом с ним. Если Сабрина влюблена в него (а я думаю, что да), он отлично придумал, подсунув ей меня. Если она была шпионкой, то выглядела как самая тупая девчонка в классе. Обменять ее на другого «крота» было невозможно: несмотря на то, что Ларс постоянно увольнял людей, его «внутренний (арийский) круг» был неизменен. Сабрина получила эту работу, потому что ее мать была двоюродной сестрой кого-то из Упсалы, и была похожа на ту ведьму Гудрун, светловолосую и мстительную. Тем не менее, к большому разочарованию Сабрины, в окружении Ларса был человек, который присматривал за ней, пока она шпионила за мной. «Оценивал ее деятельность», как позже сказал мне Ларс. И кто, вы думаете, это был? Не кто иной, как Свен, человек, у которого, как она считала, она украла работу. Я уверен, что Сабрина из кожи вон лезла, чтобы ее допустили в «ближний круг». Она была до отвращения услужлива. У Свена имелись все основания ненавидеть ее, но Улыбающийся Датчанин лишь выжидал подходящего случая, чтобы разделаться с ней. Свен был гончим псом и таким хорошим, что я никогда не замечал его приближения. До последней минуты я думал, что он компанейский парень и испытывает ко мне дружескую симпатию. Но вернемся к моей истории. Я медленно собирал маленькие кусочки безумной картинки, и в ней начала проявляться внутренняя логика. Стекляшки моего калейдоскопа каким-то образом умудрялись снова осмысленно складываться друг с другом, сколько бы раз я ни поворачивал так и эдак слова Мартина или эпизоды моего общения с Ларсом. Оставалось всего два дня до Рождества, но настроение у меня было совсем не праздничным. Я изо всех сил старался скрыть свою подавленность от Ларса, но не умел убедительно притворяться. Я чувствовал себя загнанной в ловушку крысой, но это сравнение весьма приблизительно, потому что у крыс острые зубы и они переносят чуму. Я же в отличие от них был совершенно безобиден. Я умолял Марию Хесус (точнее, ее автоответчик и аккаунт в WhatsApp) пригласить меня к себе на Рождество, чтобы у меня был предлог оказаться подальше от Ларса, но она так и не ответила мне. Пилар не поленилась лично бросить трубку. Альваро так взволновался бы от моего звонка, что примчался бы в Лондон прежде, чем я успел бы договорить. Спать с Ларсом стало для меня пыткой. Мы продолжали заниматься сексом, но я двигался на автопилоте. Делая все, что он хотел, я молился, чтобы он как можно скорее кончил и оставил меня в покое. Нелегко изображать привязанность, которую так жестоко умертвили. Ларс, конечно, заподозрил, что «прогнило что-то в Датском королевстве», но ничего не сказал. Он любил наблюдать, как я сам рою себе могилу. — Они не пригласят тебя на Рождество, — сказал он мне в то утро за завтраком. У него есть эта омерзительная способность читать ваши мысли еще до того, как вы облечете их в слова. Врать ему было просто самоубийственно; он сразу бы понял это. — Я хочу съездить домой, — слова сорвались с моих губ, прежде чем я успел прикусить язык. — Я думал слетать на Мальту на каникулы. Для Уппсалы ты выглядишь не совсем здоровым. Очень живо представив зимнюю Швецию, холодную и темную, с волками, рыщущими в лесу вокруг дома Ларса, я невольно вздрогнул. — Похоже, ты сейчас переживаешь острый приступ тоски по дому. Как насчет того, чтобы поехать в Касерес? — В Саламанку, — прошептал я. — Я хочу снова увидеть этот дом. — Дом? — Ларс ухмыльнулся. — И только? — И мои книги, — ровно ответил я. — Ты прекрасно знаешь, что последние четыре или пять лет я ни с кем оттуда не общался. Мои друзья, должно быть, забыли меня. Побуду туристом. — Туризм это когда ты в другой стране, а не в ста километрах от дома вашей семьи. — Вот, например, Леон очень приятный город… Ты когда-нибудь был там? (1) — Бывал ли в Леоне Дон Кихот? — Нет. — Тогда ты знаешь ответ. — Это чудо, что ты добрался до Касереса (2). Вероятно, в Сарагосу ты не попал. — Я же не за Сидом следовал (3), — он пожал плечами. — Но если ты хочешь в Леон, то мы можем провести там два-три дня после Сильвестра (4). — Почти невозможно найти там жилье в такой короткий срок. — Мои сотрудники сумеют найти нам место. Или их навестит Гринч. — Я с нетерпением предвкушаю, как проведу этот отпуск с тобой, Эрик. Ты делаешь меня счастливым. Есть кое-что, о чем мы должны поговорить. Мне с трудом удалось выдавить нервную улыбку. Вряд ли речь пойдет о годовой премии, скорее, о том, чего я боялся все эти недели: впервые в жизни он решил вести себя как «человек» (то есть сентиментально, по его собственным словам) и сделать предложение на Рождество. Днем двадцать третьего Ларс был более чем готов ехать в Испанию. Я, как обычно, пытался тянуть время, паникуя: Мартин сбросил бомбу и исчез (как и следовало ожидать). Я остался один и не знал, как собираюсь отреагировать на предложение Ларса. Почему бы ему просто не подарить мне на Рождество попугая и не успокоиться? Нет, лучше вообще исчезнуть из моей жизни… История Мартина казалась мне все более и более реальной, и все, чего я хотел, это сбежать. Даже ползти на коленях обратно к моему отцу выглядело более приятной перспективой, чем оставаться с Ларсом. Я подумывал о том, чтобы стащить его ноутбук и проверить, нет ли там чего-нибудь обо мне, но он был защищен паролем, и не думаете же вы, что я смогу прочитать там что-нибудь, кроме названий файлов? После третьего или четвертого существительного, оканчивающегося на «ин», мой мозг обычно отключается. В тот же день Ларс запихнул меня в свой самолет, и мы вылетели в Саламанку. Мне хватило времени только для того, чтобы сунуть в свой багаж рождественский подарок для него (Дон Кихот, которого у него не было: миниатюрное издание, напечатанное в Париже в 1827 году, которое я купил в Сен-Дени по «разумной» цене — в смысле, парень, который его продал, понятия не имел о его реальной стоимости). Первый конфликт произошел в самолете. Мы собирались взлететь, и стюардесса подала мне неизбежный апельсиновый сок. Я вспомнил слова Мартина и оставил его на столе. — Почему ты не пьешь? — спросил Ларс; к тому времени нетронутый стакан простоял рядом со мной не больше десяти минут. — Не хочется, — пожал я плечами. — Его уже тебе налили. Правильно, если что-то подали, ешь-пей, даже если это яд. — Нет, он не пойдет на пользу моей изжоге. — Эрик, не упрямься, — предупредил он меня, и я подумал, что лучше всего будет выпить весь стакан и посмотреть, действительно ли туда что-то подмешано. Не прошло и пяти минут после того, как я выхлебал сок (никакого странного вкуса я не заметил), как меня стало клонить в сон и захотелось прилечь. Ларс подошел ко мне — мы уже поднялись на крейсерскую высоту — опустил спинку кресла и накрыл меня шерстяным одеялом. Я лишь на мгновение закрыл глаза и больше ни о чем не ведал до тех пор, пока Ларс не разбудил меня в аэропорту. На нетвердых ногах я спустился по трапу и сел в машину. Дома я практически дополз до большой общей кровати и рухнул на нее, но Ларс ничего не сказал, хотя обычно в таких обстоятельствах он ожидал бы какой-нибудь благодарности за то, что привез меня в Испанию. — Спи, Эрик, — шепнул он, снимая с меня куртку и обувь. Не знаю, что случилось с остальной одеждой, потому что на следующее утро я проснулся в пижаме. Прежде чем я заснул, моей последней внятной мыслью было: «Всё это правда». Мне нужно было бежать от него. * * * Типичная реакция животных на любую опасную ситуацию — «нападай или удирай». К сожалению, я не умное животное. Так что я ничего не предпринимал, потому что не знал, куда идти, что делать и как избавиться от него навсегда. Ларс непоколебим (во всех смыслах этого слова), а я его игрушка, и этот бульдог скорее умрет, чем разожмет челюсти: вцепляться в свою добычу у них в крови, и сами они отпустить ее не могут. Только применив внешнюю грубую силу, можно разжать им челюсти. Сочельник прошел без особой суеты: поужинали и в постель; я начал надеяться, что ошибся. Может быть, он не имел в виду ничего серьезного. Верденское сражение разразилось на следующее утро, во время позднего завтрака. Всё началось вполне невинно. Я подарил ему «Дон Кихота», и он остался очень доволен. Я выжидающе посмотрел на него, но коробка, которую он приготовил для меня, была слишком велика для кольца. Мой дурацкий оптимизм снова поднял голову, и я подумал, что пронесло (ну, конечно, это вполне мог быть и собачий поводок от Prada — примерно так он представляет себе брак). Но оказалось, что это часы. Очень симпатичные и изящные. Что, черт возьми, это может значить? — Разочарован, что не получил в подарок носки, коротышка? — его голос окрасила еле заметная настороженность. Ладно, может быть, мне следовало сказать «спасибо» с бо́льшим энтузиазмом. — Нет-нет. Я просто потерял дар речи, вот и все. Они очень красивые, но что я буду с ними делать? — Смотреть, который час? — уже спокойнее сказал он: до меня медленно доходит, это все знают. — Нет-нет, — сказал я, и он пристально посмотрел на меня: назначение часов — показывать время, это знают даже детсадовцы. — Я имею в виду, они слишком хороши. Я бы побоялся выйти в них на улицу — а вдруг украдут? Ларс вздохнул. — Тогда мисс Энгельберт должна молиться, чтобы этого не случилось. Надевай их, только когда идешь куда-то со мной. Ладно, это просто модные наручные часы; такие люди, как он, покупают их, чтобы спасти производителей подобных вещей от безработицы. — Поскольку ты не собираешься спрашивать, почему я тебе их подарил, позволь мне объяснить, — он потянул меня за руку, и я чуть не упал на него на глазах у дворецкого, ставившего шампанское на маленький столик. Я отодвинулся, надеясь скрыть смущение, и дворецкий ушел, оставив нас одних. Я перевел взгляд на Ларса и ждал. — Кольцо для нашей помолвки было бы слишком безвкусным подарком, — ухмыльнулся Ларс, и у меня буквально остановилось сердце (уж точно не от радости). — Можешь выдохнуть, Эрик. Я на тебе не женюсь, — лаконично добавил он через две долгие минуты. — Что? — Я не собираюсь делать тебе предложение, если ты этого боишься в данный момент. — Но… — начал я, но больше ничего не смог из себя выдавить. Я окаменел, но какие чувства испытывал в тот момент, затрудняюсь точно сказать. Страх? Да. Смятение? Да. Разочарование? Возможно. Злость? Немного. — Я не женюсь на тебе, это точно. Ты был категорически против, и я принял твои возражения. Не хочешь — как хочешь, было бы предложено… — Тогда что? — Твои персонажи красноречивей тебя, — вздохнул он. — Я ухожу в отставку и эти часы — мой способ сказать тебе об этом. — Ты больше не хочешь работать? — невероятное оказалось не таким уж невероятным. — Обычно выражение «уйти в отставку» именно это и подразумевает. Словарь Merrian-Webster — его настольная книга. — Но да, я устал и хочу проводить с тобой больше времени. Какое удовольствие от денег, если я их только зарабатываю и зарабатываю? С собой в могилу я их не унесу. Это звучало еще страшнее, чем брак. Ларс, в шлепанцах рыскающий по дому двадцать четыре часа семь дней в неделю? — Тебе станет скучно через два дня. — Я так не думаю. У меня довольно большая библиотека, да и ты рядом. Я смогу спокойно путешествовать, не волнуясь, что куда-то опаздываю. Всё я продавать не стану: Mendel Solutions я оставлю себе просто для развлечения — Хольгерссон будет заниматься повседневным администрированием, пока я руковожу исследовательским отделом. Это не будет отнимать у меня больше нескольких часов в неделю. Как-то незаметно я, как исследователь, достиг своей основной цели, и сейчас оптимальное время для перемен. Мне потребовалось несколько лет, чтобы понять, что ты — всё, чего я когда-либо хотел. — Мы каждый день спорим. Об этом ты мечтаешь? — Нет, мы не спорим. Я просто объясняю тебе, как обстоят дела. Время от времени ты истеришь, но на самом деле это несущественно. — Послушай, Ларс… — начал я, но сразу замолчал, не зная, как заговорить о том, что мучило меня последние недели. — Что мой отец сказал тебе на этот раз? — лаконично спросил Ларс. — Откуда ты знаешь? — Мне известно все, что ты делаешь. Я знаю, что он ворвался в мой дом, притащив с собой моего дурачка-сына, сразу после того, как я забросил наживку совету директоров, сообщив, что собираюсь на тебе жениться. Им не потребовалось много времени, чтобы атаковать мой самый слабый фланг. Я прав? — Да, — сглотнул я, сам не знаю почему — ведь всё это его вина и его ответственность за то, что он сделал со мной. — Значит, пришло время тебе высказать мне свои претензии. Озвучивать выводы, к которым я пришел, было неловко. Всё вроде бы было логично, но произнесенные вслух, эти выводы звучали глупо, и я почувствовал себя болваном. — Они говорили о моих глазах. Точнее, Мартин говорил. Они неестественного цвета, — сердце колотилось так сильно, что становилось больно. — Естественного. Просто редкого. — Ты знаешь, кто была моя мать? Та, что выбросила меня в мусорный контейнер? — к концу предложения мой голос упал почти до неслышимости. — С чего бы мне это знать? — Потому что ты нанял ее, чтобы она меня выносила. У тебя должна быть какая-нибудь расписка или что-то в этом роде. Он только приподнял бровь и сделал гримасу, которая появляется у него, когда он читает мне что-то слишком надуманное. — Почему она избавилась от меня, если я был так ценен для вашей компании? — Я не могу отвечать за человека, которого не знаю. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Моя кровь начала закипать. — Твой отец говорит, что я один из твоих уродцев. Что ты сделал меня. — Теперь я еще и доктор Франкенштейн? Серьезно, Эрик, твое воображение плохо сказывается на твоей психической стабильности. — Не отрицай: ты бог знает что сделал и создал в своей лаборатории много-много младенцев с такими же глазами, как у меня. Все они умерли в течение первого года жизни. Твоему отцу известно об этом. — Не знал, что я настолько хорош в своем деле, — ухмыльнулся он, и мне захотелось стереть эту постоянную ухмылку. Просто немного ткнуть каминной кочергой, благо она рядом. — Чем же мой отец подтвердил эти безумные обвинения? — Ты берешь у меня анализы. Время от времени накачиваешь меня какой-то дрянью, я заметил. Я отличаюсь от обычного человека. Мои кости слишком хрупкие, как у Джоко. Зачем ты это сделал? Почему ты не можешь просто сказать мне правду? — Тут нечего говорить, Эрик. Ложись спать, проспись от шампанского, и мы поговорим позже, когда ты будешь более адекватным. Теперь я не сомневался, что всё это правда. — Я не желаю быть твоим подопытным уродцем, — сказал я ему. — Я уезжаю домой. — Эта дверь навсегда закрылась и больше уже не откроется. — Ты мне как отец и хочешь трахаться со мной? Разве это не извращение?! Я противен сам себе! Мне невыносимо думать о том, что я делаю! — Две ночи назад тебе не было так уж противно. Может быть, это не самое твое лучшее выступление, но ты с большим энтузиазмом радовал меня. — Скажи мне правду! Будь мужчиной! — Я не собираюсь обсуждать твои безумные идеи. Это настолько… неправдоподобно, что из них не выйдет даже дешевый бестселлер. — Твои люди сделали это с теми обезьянами. Ты сам сказал, что они при их создании использовали старые исследования. Старые исследования — это я? — Ты не светишься под ультрафиолетом. Эрик, ложись спать, выспись. И больше я не желаю слышать от тебя таких нелепостей. Что дальше? Ждешь, что у тебя появятся сверхспособности? Ларс встал, и я слегка вздрогнул. — Нет? Тогда я вернусь к работе, — сказал он. — Не могу поверить, что мой отец втянул тебя в это — ниже опускаться ему уже некуда. Не думал, что ты настолько глуп, чтобы купиться на всю его ложь. — Ларс, его история вполне правдоподобна, — тихо сказал я, заново убеждая себя самого. — Мои глаза необычны, ты сам это говорил. Именно они — первое, что привлекло твое внимание ко мне. — Великолепно, — крикнул он от двери. — Мне еще очень не скоро потребуется окулист, потому что я сумел разглядеть их цвет в плохо освещенной загородной часовне на расстоянии двадцати метров! Вскочив с дивана, я ринулся за ним. Я успел поймать его за рукав пиджака, когда он был уже на лестнице. Он грубым рывком выдернул рукав из моих пальцев. — Ты хоть представляешь, какие могут иметь последствия для моей компании твои предположения? — взревел он. — Мы никогда не нарушали никаких законов! — Ларс… я больше ничего не понимаю! Не сердись на меня! Каким-то образом все вдруг перевернулось с ног на голову, и я больше не знал, что делать. — Разве ты не видишь, что происходит? Он не смеет атаковать меня впрямую и использует тебя как свою пешку. Он знает, как ты важен для меня, и вбивает между нами клин, обвиняя меня в тяжком преступлении. Ты спросил меня? НЕТ. Мой отец втягивает тебя в одну из своих интриг, и ты еще хочешь, чтобы я относился к этому легко? Серьезно, Эрик? Я никогда не слышал, чтобы он говорил с таким презрением. — Я… я не знаю, кто я. Никогда не знал. Я… я только хотел увидеть свою мать и… купился на его историю. — История. Именно. Это просто вымысел. Теперь дай мне пройти. Мне нужно работать. Не трать свое время попусту, сделай тоже что-нибудь полезное. — Ларс… — взмолился я, пытаясь его задержать, но он поднялся наверх и захлопнул за собой дверь. Он был вне себя от ярости. Ни к чаю, ни на ужин Ларс не пришел. Он рявкнул что-то по-шведски бедному (временному) дворецкому, и тот ничего не понял, потому что говорил только по-испански и по-английски. После ужина в одиночестве я, так и не осмелившись постучать в его дверь, пошел в свою спальню. Каким образом я вдруг превратился в обидчика, тогда как пострадавшей стороной был я? Я не понимал этого, и мне было страшно. Меня одолели сомнения. История Мартина снова показалась мне нелепой, и я проклинал себя за то, что купился на нее. Ларс посвятил меня в свой «романтический» (по его меркам) план нашего будущего, а я не только отверг его, но и обвинил Ларса в нарушении принципов научной этики. Если бы я назвал его убийцей, он бы и бровью не повел, но вмешательство в его дела он расценивал как серьезное оскорбление. На следующее утро ничего не изменилось. Ларс позавтракал очень рано (около пяти утра) и уехал. В восемь часов Нильс Хольгерссон постучал в мою дверь с вопросом: — Что, черт возьми, происходит? — Вы здесь, чтобы выгнать меня? — вместо ответа спросил я. — Всё так плохо? — удивился он. — Нет, насколько я знаю. Что ты ему сказал? Он ведь был готов всё бросить ради тебя. И оставить тебя во главе многомиллиардной компании, подумал я, но вслух этого не сказал. Как говорится, в нужде с кем только ни поведешься, а союзник мне был очень нужен. Даже эта лживая крыса Нильс лучше, чем ничего. Я рассказал ему эту историю, и он воззрился на меня с ужасом, презрением и недоверием — что-то в последнее время многие смотрят на меня так. — Ты думаешь, что он твой отец? И ты трахаешься с ним? Фу, — резюмировал Нильс суть проблемы. — Не отец, а… создатель, — вздохнул я. — Звучит безумно, но я не могу выкинуть это из головы. — Ты ненормальный, — сказал он очень серьезно. — Ты хоть представляешь себе последствия того, что ты сделал? — Я ничего не сделал! Просто спросил. — Ты открыл ящик Пандоры, и то, что случилось после той истории с обезьянами, ничто по сравнению с тем, что он сделает с доктором Берггреном и своим сыном. Как ты мог спросить что-то настолько… безумное без каких-либо существенных доказательств?! — Я знаю, что я ненормальный и глупый. Не надо мне все время это повторять. Всё это устроили его родственники. И я не знаю, что с этим делать. — Если тебя это утешит, то он злится не на тебя. Он всего лишь хочет отказаться от Яльмара и заживо сварить своего отца на медленном огне. Его беспокоит наша репутация, коль скоро кто-то распространяет такие сказки. Это может стоить нам миллиардов. — Я ничего никому не скажу. — Уж постарайся, — это прозвучало как завуалированная угроза. — Он уехал на один день в Лондон. Что ты собираешься делать дальше? — Извинюсь, что еще я могу сделать… — Умеешь ты рубить сук, на котором сидишь! Нет, это не только моя заслуга: большую часть работы делает розовый слон. — Тебе должны завидовать все содержанцы на свете, — продолжал он. Разве шведы не славятся отсутствием предрассудков? — Ты поймал миллиардера, который ест у тебя с рук, не требует никаких извращений в постели, дает тебе все, что ты хочешь, а ты с неуважением говоришь о его работе? Если Ларс такой замечательный, почему бы тебе самому не жениться на нем? Вы могли бы вместе есть вонючую рыбу и говорить по-шведски. Купи себе контактные линзы, и ты в игре, малыш Нильс. — Я никогда не планировал начинать карьеру содержанца, — ядовито ответил я. — Вы сами сказали мне однажды, что я не подхожу для такой работы. — Может быть, поэтому ты так долго продержался. — Может быть, это потому, что у меня к шее пристегнут поводок, — выплюнул я. — Эрик, аккуратней выбирай слова, — ухмыльнулся Нильс. — В твоей сфере деятельности молчание — золото. — Я помню, вы были потрясены, узнав, что я приемный. Почему? — Далеко не все рождаются в мусорном баке. — Я не говорил вам этого, когда мы познакомились, — я почувствовал запах пойманной в ловушку крысы. — Возможно, я прочел это в твоем досье, но не хотел упоминать. — Моем досье? — Существуют досье на всех вас… бойфрендов. Запомни мои слова, Эрик. Поменьше болтай и как следует извинись перед ним. Ублажи его, и, может быть, он ограничится тем, что просто урежет своему отцу содержание. Я нахмурился. Странно, я полагал, что Мартин все еще владеет небольшой частью компании. Это вообще не имело смысла. Ларс не стал бы вредить своей любимой “Mendel Solutions” только ради личной вендетты. Я кивнул Нильсу и опустил голову. А что оставалось делать? Этот придурок вроде бы остался доволен моим молчаливым согласием. Что-то во всем этом деле смердело хуже, чем та тухлая шведская рыба, но я не мог понять, что именно. В тот момент я сомневался во всем — вплоть до собственной вменяемости. Ларс вернулся очень поздно, когда я уже был в постели. Я спросил его, ужинал ли он, но он отмахнулся. — Этот дом — твой, — перешел он к делу. — Ты можешь оставить его себе или продать, вырученные от продажи деньги помогут тебе продержаться на плаву еще несколько лет. Считай это компенсацией за потраченное время. — Ты прекращаешь наши отношения? — спросил я в шоке. Я никак не ожидал от него такого шага. Я предполагал, что он будет кричать, бить или угрожать мне, но только не это. — Я распоряжусь, чтобы кто-нибудь прислал твои книги сюда из Лондона. Есть еще что-то, чего ты хочешь? — Только морских свинок. Все остальное можешь оставить себе, — ответил я, чувствуя ком в горле: Ларс уходил от меня, а я не мог вынести мысли об этом. — Тебе действительно нужны эти животные? — Нет, пусть будут у тебя. Всё равно они любят тебя больше. Прости за все то, что я наговорил, но ты прав — так будет лучше. В последнее время я не в себе. — Да уж точно — если ты думаешь, что я тебе вроде отца и из-за этого хочу тебя ебать! Ругательство ясно сигнализировало, что Ларс все еще злится на меня. Он никогда не любил сквернословия. — Такая мысль приходила мне в голову, но это не так. — Я встал с кровати и, подойдя к столу, взял часы и положил их перед ним. Ларс не сделал ни малейшего движения, чтобы их забрать. — Бери, — настаивал я. — Может быть, ты найдешь того, кто их будет заслуживать. — Оставь себе. Возможно, тебе придется продать их ради наличных. И никогда больше не разговаривай со мной, Эрик. К моим глазам подступили слезы, не знаю, от горя, счастья, облегчения или страха. Мы расставались, и для него наши отношения были всего лишь неудачным контрактом: его следовало расторгнуть и переходить к следующему делу. Стоило ли ожидать иного?.. — Прощай, Ларс, — сказал я. Он проигнорировал меня. Примечания переводчика (1) На всякий случай: Леон (León) в Испании, Лион (Lyon ) во Франции. (2) Касерес находится сильно западнее маршрута Дон Кихота. (3) Сид — легендарный Эль Сид Кампеадо́р, живший в XI веке кастильский дворянин, военный и политический деятель, национальный герой Испании, герой испанских народных преданий, поэм, романсов и драм, а также знаменитой трагедии Корнеля. Одно время Эль Сид служил служил у эмира Сарагосы (Википедия). (4) День Святого Сильвестра у католиков = 31 декабря.