The Lost Ones

Сколько требуется времени для осознания того, что отношения закончились? Некоторые говорят, что такой момент никогда не наступает, но это исключительные (почти что жуткие) случаи. У Ларса это заняло двадцать три минуты — именно столько ему потребовалось, чтобы, забрав документы, пальто и персонал, уйти, решив никогда не возвращаться. Что касается меня, то я тормоз, потому что мне понадобилось целый месяц убеждать себя, что это не очередная его хитрость. Да, я, идиот такой, тратил время впустую, ожидая звонка или письма, которых так и не дождался. Единственной весточкой от него стал Нильс, который нанес мне короткий визит, чтобы передать документы на дом. Тогда-то я и осознал до конца, что Ларс ушел навсегда. Было больно. Правда. За эти несколько лет я привык к определенной рутине в своей жизни… И вот он ушел. Сказать, что у меня почва была выбита из-под ног, это ничего не сказать. Я понятия не имел, что делать дальше. Обратная дорога в семью была перекрыта и забаррикадирована на веки вечные. Я позвонил брату, но он не ответил на мой звонок. Намек был ясен. Целый месяц я, как призрак, слонялся по огромному, суперсовременному зданию, в котором мало что осталось от дома Эусебио. С болью в душе я был вынужден продать два рисунка Эдуардо Арройо — этот художник был большим другом Эусебио еще в семидесятых. Увы, власти Кастилии-и-Леона не делают скидку на разбитое сердце, когда речь идет об уплате земельного налога. Было совершенно ясно, что я не смогу сохранить дом (да я и не хотел). Превращать его в отель стало бы святотатством, но мне не нужна была такая громадина. Итак, передо мной остро встал вопрос, от которого я отмахивался целый месяц: что делать дальше? Две мои книги продавались хорошо, но не более того — никто не сумел бы прожить на такие деньги, если только он не индуистский монах-аскет. Мне требовалось найти какое-то занятие, но в свои двадцать пять я чувствовал себя так, словно сошел с дистанции. Сошел с дистанции, еще толком не начав забег. Возможно, я был более подавлен, чем признавал, но стресс или нет, мне нужно было найти источник средств к существованию. Продажа дома и переезд в гораздо более скромное место позволили бы мне жить, пока я не найду работу. В ресторанный бизнес я вернуться не мог, даже если бы захотел. У меня развилась своего рода аллергия на общение с незнакомыми людьми. Физически я был свободен, но морально — все так же запуган, как в тот день, когда Ларс приложил меня головой об окно машины. Я боялся говорить с кем-то, кого не было «в списке» людей, с которыми мне позволено общаться. Но продолжаться так больше не могло. На третий месяц из Лондона вернулись книги, и ко мне пришел адвокат (который в свое время занимался моим наследством), чтобы обсудить детали продажи дома. Мы долго говорили. Он предложил мне устроиться на неполный рабочий день (почти бесплатно) клерком в его юридическую фирму, чтобы я мог начать учиться, если захочу стать юристом. Поскольку я, по его словам, «один из нас», мое присутствие не будет напрягать их знатных клиентов. Я принял это предложение без колебаний. Университет начинался только осенью, но я мог бы начать делать что-то полезное и заодно выбраться из своей тюрьмы. Итак, на четвертый месяц я стал каждый день проходить пешком семьсот метров до офиса. Самому молодому из четырех юристов было за сорок, и он выглядел достаточно бодро, чтобы самому печатать свои документы. Старший же партнер был настолько стар, что больше не видел клавиатуру. Он обладал вспыльчивым характером, и ни один секретарь не продержался у него больше недели. Я получил завидную должность: сидеть с ним целый день, читать вслух его дела (этот стегозавр все еще обладал невероятной памятью), печатать все, что он мне диктует, приносить ему кофе, шляпу, пальто, трость и слушать его рассказы каждый раз, когда он был недоволен одним из младших партнеров. Репутация Ларса как сложного человека достигла даже далекой Саламанки. В фирме рассудили, что если я сумел продержаться пять лет с Ларсом, то и со всемогущим старшим партнером выдержу. Во всяком случае, никто не ждал, что он проживет дольше. Он был хитрым змеем и умел запутывать вещи до неузнаваемости. Как только я стал способен разобраться в хитросплетениях материалов судебного дела, право сделалось для меня увлекательным предметом. Когда пошел шестой месяц моей новой жизни, на меня сбросили нейтронную бомбу, которая убила во мне все живое, не затронув тела. Тамара, жена Альваро, позвонила мне как раз в тот момент, когда я уже собирался уходить из офиса после долгого дня выслушивания историй о героических подвигах Каудильо и юридической неразберихи, в которой оказался какой-то придурок, потому что не подавал налоговые декларации с тех пор, как Каудильо отбросил копыта. — Ты должен поговорить с ним, — потребовала она, прежде чем я успел поздороваться. — Твой брат предстанет перед судом в Дубае, и его навечно бросят в тюрьму. Мой кузен тоже арестован! — Что? Альварито не настолько глуп, чтобы устраивать с Богом Солнца гей-парад в Дубае. Все вечеринки там очень закрытые. — Поговори со своим бойфрендом. Он должен отозвать обвинения и позволить им вернуться домой. Он может подать на нас в суд здесь! — Ты имеешь в виду Ларса Берггрена? Он выгнал меня в Рождество. Я с ним не общаюсь, и он точно не захочет со мной разговаривать. Она оглушительно разрыдалась, и я не знал, что делать. Я попросил ее объяснить, что происходит, и из обрывков, которые я услышал сквозь рыдания, мне удалось составить примерную картину событий. Альварито и Бог Солнца взяли несколько кредитов на свои строительные приключения в Дубае и не смогли их погасить, когда правительство Дубая приостановило свои выплаты за строительство. И кто же тот неумолимый кредитор? Не кто иной, как Ларс Берггрен. Что ж, всегда следует внимательно смотреть в зубы дареному коню. Этот засранец позволил им пропустить несколько платежей, а затем подал иск против их компании, в тот день, когда оба идиота прилетели в Дубай. Их арестовали. (Арабы долгов вообще не любят. Правда, проценты с тебя не берут, но ты либо вовремя платишь, либо пеняй на себя.) Ларсу нравится шариат, и, возможно, он единственный западный человек, который считает, что это лучшая в мире судебная система. Ясно и просто: украл — руку потерял. Ты не заплатил долги? Тогда ты сидишь в тюрьме, пока не заплатишь. Никаких залогов, никаких юридических извращений. — Тамара, я не знаю, что сказать, — начал я. — Мы расстались с ним не лучшим образом. — Заставь его снять обвинение. Мы заплатим ему здесь. Я заложу все, что у нас есть. Папа предоставит свою компанию в качестве гарантии. Ему должно быть известно, что мы всегда платим свои долги. Очень сомневаюсь, что они похожи на Ланнистеров, но Ларс — урод, если он действительно так поступил. Но зачем? Ведь он, не колеблясь, отдал мне дом и ушел. Я ни о чем его не просил, и мы больше не общались. Зачем Ларсу вредить моему брату, если он испытывает к нему одно лишь презрение? Альваро был для него не более чем надоедливой мухой. Когда мы расстались, мой брат тоже должен был автоматически исчезнуть из его жизни. — Сделай это ради своих племянников! — выкрикнула Тамара на другом конце линии, сообразив, что ее рыданий недостаточно. Каких племянников? Тех, на чье крещение ты забыла меня пригласить, несмотря на то, что я отправил подарки, когда они родились? Я был бы счастлив, если бы Альваро хотя бы прислал мне их фотографии по WhatsApp. Твое семейство жаждет быть накоротке с высшим обществом, и мои сестры нужны вам, чтобы вас везде приглашали. Тетя Клара ненавидит вас после того, как вы захлопнули передо мной все двери. Но этот осёл Альваро — мой брат, и он оказался в этой переделке из-за собственной глупости, жадности, амбиций... и из-за меня. Если он попался в ловушку Ларса, то только потому, что считал свое положение безопасным, поскольку я, его брат, был любовником Верховного Урода (к тому же, с официальным предложением руки и сердца). Мой отец, должно быть, проклинает мусорный контейнер, в котором меня нашли. Восемь часов (семь в Лондоне) — время коктейлей, а это значит, что, позвонив, я мог застукать Ларса во время охмурения какого-нибудь бедолаги, и тогда бы он точно послал меня к черту. Стратегия никогда не была моей сильной стороной, но даже я понимал, насколько глупо было бы прервать что-то подобное. Раз я не мог позвонить Верховному Уроду, то решил позвонить Верховному Рабу. Он в курсе всего, и, возможно, Ларс просто хочет получить назад свои деньги и покончить с этим. Если это экономическая проблема, то ее можно было бы решить. Если нет, что ж, нас всех ждет поездка в ад. Никто не пьет коктейли с Нильсом Хольгерссоном. Ларс, по крайней мере, всегда пытался наладить контакт с людьми (а затем платил им, чтобы они исчезли из его жизни); Нильс же считал, что покупка коктейлей — пустая трата (его) денег. Он был настолько скуп, что на свидании наверняка попросил бы разделить счет (притом что он зарабатывает несколько миллионов в год). — Чего тебе надо? — вместо приветствия услышал я. Очевидно, что он не обрадовался моему звонку. — Ничего для себя, — быстро сказал я. — Я по поводу брата. — Этим вопросом занимается юридический отдел. Я ничего не могу для тебя сделать. Поговори с мистером Берггреном, если осмелишься. Издеваешься? Это так по-взрослому. — Дело в том, что он не хочет со мной разговаривать. — Ты пробовал? — Он предельно ясно выразился и потом больше мне не звонил. Что я должен делать? Написать ему письмо? — Неплохая идея. С этими словами он повесил трубку. Понимаете теперь, почему я считаю Нильса Хольгерссона мудаком? Но если подумать, Ларс сказал «не разговаривай со мной», но не сказал «не пиши». Он настолько ненормальный, что, может быть, все это время имел в виду, что я должен ему написать. Помнится, они с Эусебио устраивали мой «брак» по почте. Прежде чем решать с ним какие-либо вопросы, мне нужно было перед ним извиниться. Читает ли он электронные письма, задумался я. Или мне придется ждать, когда почтальон с моим письмом постучит в его дверь? Альваро вполне может посидеть в тюрьме еще недельку. Вероятно, Ларса вообще нет в Лондоне, и его секретарь бросит мое письмо в корзину «для ответов №4». Нет, он определенно хочет получить извинения, написанные от руки, желательно кровью. Так что пришло время взять бумагу и нарушить ее белизну чернильными строчками. Нет, пергамента у меня, к сожалению, не было, хотя он мог бы повысить мои шансы на успех. Как умолять человека, который не признает слабости? Ларс заботился обо мне, когда я болел, потому что видел во мне что-то полезное. Альваро же для него всего лишь камешек в ботинке. Как я уговорю его простить меня и долги брата, если Ларс до сих пор на меня сердится? Одна надежда, что по прошествии нескольких месяцев он всего лишь немного расстроен. Поэтому я написал несколько вариантов, прежде чем смог найти нужные слова, которые не подлили бы масла в огонь. Может быть, наши отношения наконец достигли стадии тлеющих угольков, думал я, и Ларс согласится просто поставить моего брата на колени вместо того, чтобы насадить его голову на пику и выставить ее на обозрение публики. Конечно, упоминать брата в письме было бы ошибкой. Ларс с полным основанием предположил бы, что я чего-то от него хочу, а он ненавидит попрошаек. Я должен писать только о «нас», словно ничего не произошло. С другой стороны, что-то банальное вроде «Я люблю тебя» будет иметь тот же эффект, что и размахивание красной тряпкой перед быком. Не знаю, было ли решение послать ему письмо удачным или нет, но это надо было сделать. Я понимал, что отец прикончит меня, если я этого не сделаю. Сестры, начиная с Марии Терезы, сдерут с меня кожу живьем, если Альварито проведет в тюрьме хотя бы на день больше, чем необходимо. У меня была всего одна попытка. Дорогой Ларс, О многом я жалею в этой жизни, но более всего — о словах, которые тебе сказал. До сих пор не понимаю, какое затмение на меня нашло, почему я принял за истину подобные обвинения против тебя. Они абсурдны, и сейчас я это вижу. Я позволил благоговейному восхищению твоим умом заставить меня поверить в вещи, невозможные в настоящее время. За годы, проведенные вместе, мы сталкивались со множеством проблем, но ты всегда был великодушен ко мне. Я благодарю тебя за это и хотел бы извиниться, что причинил тебе боль. Мои слова были совершенно неуместны. Я чувствую твое отсутствие каждый день, но ты поступил правильно, разорвав наши отношения. Они складывались непросто, хотя ты изо всех сил старался не замечать мои недостатки. Возможно, однажды мы сможем поговорить, чтобы наконец оставить все это позади, и, может быть, я наконец сумею понять, чем ты занимаешься. Мое воображение подсказывает мне ответы, с которыми мое образование не справляется. Искренне твой, Эрик Фотографию письма я послал ему на электронную почту, а оригинал отправил обычной. Он так и не ответил ни на то, ни на другое письмо. Мне не оставалось иного выбора, кроме как предложить Тамаре свой дом в качестве залога для займа, нужного, чтобы выплатить долги Альваро в Дубае. Но недвижимости стоимостью в четыре с половиной миллиона оказалось недостаточно, чтобы начать переговоры с банкирами. Мой босс велел мне держаться подальше от этого дела, независимо от того, замешана ли в нем моя семья. — То, что ты им предлагаешь, — капля в море. Ты лишь потеряешь свое единственное имущество, которого не хватит даже на оплату пеней. Речь идет о долге размером более ста миллионов долларов, мальчик. Через четыре месяца отец Тамары был вынужден продать все, что у него было, и погасить две трети долга. Альваро был помещен под домашний арест, а Тамара с ребенком переехала жить к нему в Дубай. Моя старшая сестра уговорила своего мужа платить за их аренду маленькой квартиры в «развивающемся» районе. Пришлось заплатить за год вперед. Ларс так и не отозвал обвинения, хотя и разорил нашу семью. И не подумал использовать свое влияние в ОАЭ, чтобы помочь Альваро получить оплату (хотя бы частично) за строительные работы, которые они выполняли для правительства. Раньше моя семья меня всего лишь презирала — теперь же они меня ненавидели.