Я буду рядом

Нам с тобой никто не нужен, я не вижу никого

Все на свете мне неважно, кроме друга одного

Если кто посмотрит косо — этот взгляд не замечай

Что бы все ни говорили — буду рядом, так и знай

В доме стояла гнетущая атмосфера. Никто с порога Остина с криками не встретил. Включив свет в коридоре, он принялся снимать верхнюю одежду. Сердце бешено колотилось, кидало то в холод, то в жар. И совсем не от грядущего наказания. Несмотря на возвращение в ненавистный дом, на лице неконтролируемо дергалась глупая улыбка, от прокручивания сегодняшнего дня в голове. В голове совсем не укладывалось все это. Им было так хорошо вместе. Все эти неоднозначные взгляды, прикосновения и улыбки. Обниматься им нравилось, прижимаясь друг к другу телами каждую минуту. Говорить нравилось обо всякой бессмыслице, иногда серьёзные темы затрагивая. Так, например, Остин поведал о том, как дома у него все устроено. Что за каждую оплошность бьют и кричат, что репетитор по музыке на удары по рукам не скупится, за неудачную, по его мнению, ноту. Что приватного места у него во всем доме нет. Что из-за этой гиперопеки токсичной он и вырос таким, по большем счёту. Что впервые он у кого то в гостях, кроме друзей родителей. У самого друзей ни черта. Витя, в свою очередь, про семью рассказывал, про учёбу, которая ему тяжело даётся очень, про полюбившийся баскетбол. С уверенностью сказать можно, что Витя невероятный и самый-самый. Остин просто черты плохой в нем найти не мог, а если и находил незначительные, полностью их принимал в миг. Остин сам одна сплошная неприятная проблема, и непонятно чем заслужил такое тесное общение с этим лучиком солнца. Улыбка с лица мигом спала, когда, зайдя на кухню, Остин в полумраке родителей увидел. Отец, руки перед лицом сложив, сидел за столом, смотря на зашедшего сына. Мать у плиты стояла, грустно в пол смотря. — С понедельника ты на домашнем. Остина как в воду ледяную окунули. Страх сразу его от макушки до пяток окутал. Он столбом стоит, слова не вымолвит, только рот немного приоткрывает в немом вопросе, не имея смелости его произнести. Коленки предательски задолжали, перед глазами пелена образовалась, в ушах гул. Остин где-то не здесь. Он там. В своём защитном стеклянном куполе. Отец молча сына презрительным взглядом окинул и вышел из кухни, руки в кулаки сильнее сжимая. Мать ладонь ко рту подставляет, показательно шмыгая носом. Остину неинтересно. Совсем. Да и не слышит он её. Такой это концерт с её переживаниями, на деле она сына похуже мужа в грязь втаптывает. Это самое больное. Слышать пьяные признания, что не любила она никогда Остина — самое больное. Он ей не верит после этого больше. Но соврет, если скажет, что совсем её не любит. В комнате, выключив свет, Остин номер выученный наизусть набирает дрожащими пальцами. В голове только одно. Только он. Больше некому звонить. Так боялся, так боялся потерять. Ему до этого терять то и нечего было. Поэтому сейчас надо позвонить. Срочно. Трубку берут сразу же. — Остин! Фух, я так рад, что хоть живой, я сам уже звонить хотел. Остин на кровать садится и улыбается в темноту устало. Он здесь. — Чего молчишь? Тебе сделали что-то? По звукам на фоне, можно сказать, что Витя чай делает. — Нет. Просто… В трубке прекращается возня. — Что? Плохо всё? — Немного испуганно отзывается Витя. — Не знаю я. Не били, но сказали, что я теперь на домашнем. — Грустно заканчивает Остин. Несколько секунд Витя просто молча дышит в трубку, анализируя услышанное. — Чёрт. Ладно. Не расстраивайся. Придумаем что-нибудь обязательно. Я придумаю. И от этих слов так хорошо становится. Витя придумает. Остин понимает, что скорее всего способов ко встрече у них нет. Но все равно тепло очень на душе. Витя переживает и обещает что-то придумать. Значит тоже видеться хочет. Это уже хорошо. Они обезательно что-то придумают. И придумывают. Витя Остину пишет постоянно, голосовые и кружочки в телеграме записывает. То, как он в магазин за хлебом вышел. То, как в школе он над математикой пытхит, ничего не понимая (Остин ему, конечно же, помогает с этим). То, как дома он в постели лежит, мелодраму очередную смотрит и говорит, что «тебя не хватает». А Остин только и может что скулить тихонько от желания Витю вживую увидеть. Он уже просто не может. Очень близок к тому, чтоб напролом до самого дома Вити пешком шагать. А Витя ещё больше раззадоривает своим звонком по дискорду. Остин тушевался ужасно, это было невыносимо смотреть на усталое, но не менее красивое лицо и голые плечи Вити. Остин старался не думать о стройном теле скрывающемся ниже. Это просто не-вы-но-си-мо. Это так неправильно. — Ты чего смотришь и молчишь, ещё и раскраснелся. Нравлюсь? — Спрашивает Витя, самодовольно ухмыляясь, одеяло на плечи натягивая. — Есть такое, — неожиданно отвечает Остин, неловко посмеиваясь, надеясь, что Витя его слова мимо ушей пропустил. Сам Остин в полумраке за рабочим столом сидит, ноги к груди поджав. В доме как обычно холодно и одиноко. Остину все равно. Его тело в этой холодной и тёмной комнате, но все мысли сосредоточены на Вите. — Взаимно. — Витя улыбку довольную давит, и не понятно всерьёз он это или просто, чтоб сказать. Витю, как обычно, не прочитать. Скорее, Витя за комплимент это принял. Точно. Остин совсем не готов свои чувства перед объектом воздыхания оголять. Это просто комплимент. — Ты знаешь, я скучаю. Витя говорит тихо, смотря куда то вниз. Одеяло с его плеч спадает и видно немного выпирающие ключицы. Сентиментальний и чувствительный, на самом деле, Остин сдаётся, не продержавшись и недели. — Я тоже. Очень. — Как думаешь, когда ты в школу вернёшься? — Я думаю, что доучусь на заочном. — Всмысле доучишься? Витя выглядел обеспокоеным, даже немного привстал, чтоб экран получше видеть. — Весь одиннадцатый класс, — Остин лицо в ладонях прячет, виски немного масируя, — не знаю что делать. Сидеть тут я не хочу и смысла не вижу. — Плохо. Тебя из дома совсем не пускают? — Сейчас нет. Позже, возможно, они остынут, выходить разрешат в магазин. — Давай я тебя украду? — с грустной улыбкой спрашивает Витя. — Укради, пожалуйста. Меня даже выкупать не будут. На этом и закончили диалог. Под конец Остин вдоволь насладился видом на обнажённую грудную клетку Вити, который совсем не заметил, как одеяло сползло с него.

***

Ещё одна неделя без Вити прошла отвратительно. Остин вёл себя, как полагается хорошему мальчику. Надеялся, что за послушание ему снизят срок наказания, но родители оказались непреклонны. День за днем, он во всем им потокал, на клавишах старался, как никогда. За столом спину держал ровнее всех и все забытые типовые фразы и движения вспомнил, что подобают его статусу хорошего мальчика. За учёбой по пять часов сидел, почерком каллиграфическим каждую циферку и буковку выводя. Во всем он на робота уже походил. Совсем не живой. Побледнел и схуднул. Вымотался ужасно от такой жизни за несколько недель. А раньше постоянно так жил. Нереально это вывозить. На плаву его держали мысли о Вите. Он некое вознаграждение, за которое и год в таком ритме жизни существовать можно за минуты его присутствия рядом. Именно существовать. Поэтому Остин пощёчину даёт себе, встряхивается и продолжает играть в хорошего мальчика.

***

Вите тоже несладко. У него то друзья имеются, и дел полно. Но радоваться искренне почти не получается. И его за это не осуждают и не оставляют. Лев, его друг лучший, по спине того понимающе хлопает и вздыхает тяжело. Он с Остином не сильно знаком, но друзья Вити — его друзья. Витя с плохими не водится. — Лёв… Спасибо тебе, но я никак не могу его из головы выкинуть. Лев слушает внимательно, каждое слово поглащая. Заметил он, что Витя чересчур к Остину этому прицепился. Вот совсем. Все слова о нём очень неоднозначны. Не говорят так о друзьях. С друзьями шутят или по душам говорят под пиво. А за Остина только и слышит Лев, что «его обнимать хочется, трогать просто, рядом всегда быть. Целовать». Прозвучало это тогда тихо, с грустью, и так правильно, что Лев ничего и не ответил. А Витя тему эту больше не развивал, явно надолго о чем-то задумавшись.