Сказка о двух Василисах, Марье и их Иванах

То дЕвицы перед волшебными предметами-подглядывателями засиделись с лакомствами дивными, винами заморскими, косы друг другу переплетая, умениями да разумениями хвастаясь, а Иванам совсем не весело: они-то в беду верят, соратникам же их назначенным (как и препятствователям разным) вОвсе кошмар и сплошной стресс. Иван-на-все-руки-мастер худо бедно сам справлялся поначалу (помощь Серого Волка потребовалась лишь на подходах к землям Кощея): путь-дорогу вызнал (верные люди направили не по прямой, а всё буераками да околицами), голодным-холодным не остался, помощниками липовыми, обещателями сказочными обзавёлся, но и лишений обрёл немало, с лихими людьми повстречавшись. Иван-царевич совсем другое дело: пришлось сначала затьям постараться, из гостей спровадить, да так, чтобы слуги-служки все по пути из терема в терем потерялись. Умаялись все трое, горемыку непутевого до места встречи с Воеводой и другими Иванами провожая: то в трёх деревах заплутает, то простых людей обидит гордыней своей и небрежением к заботам их обыденным, то пакость всякую красивую, несъедобную в рот тянет... И ведь не так далеко ушёл-уехал от дома, а кошеля, коня и одежд богатых лишился, подарки зятьев упустил (и ковёр-самолёт, и сапоги-скороходы, и скатерть-самобранку), ножками же день-деньской топать невместно... Плюнул на заботы Финист, улетел к жене миловаться. Сбежал Серый Волк, предпочитающий людей понимающих и сколько-нибудь разумных тайными тропами водить. Пришлось Ворону-Вороновичу за всех страдать, избалованное чадо царское направляя, порою на крыльях чёрных вынося. Кабы не его заступничество, до лесов-долин заветных-волшебных не добрался бы царевич. А вот Ивана-героя пришлось Воеводе морскому со всей дружиною стеречь, увещевать: всё норовил мОлодец отвлечься на чужие горести и спасать всякого встречного-поперечного, бороться с чудищами и навьими детьми, кои препятствия умудрялся найти в трёх шагах от дорог-троп хоженых и проверенных поколениями купцов и всяких странствователей. Сидят дЕвицы-красавицы... Сласти поели, наряды перемерили, косы переплели, диковинами всякими натешились. В окошки-то посматривают иногда, а столько времени прошло, что уж забывать начали, зачем собрались. Один жених грязен и потрёпан, странствованию с верным другом рад больше, до цели не торопится. -Фу... - морщится Василиса Прекрасная на смеющееся лицо в веснушках и кровище после удачной охоты, косматыми патлами, где прутик с куста застрял — ветер листиками играет. Отложила Прекрасная чудо-визор свой яблочный в сторону и пошла книжки красивые с живыми картинками смотреть, между делом нитками-иглами командуя, новые наряды сотворяя. Покосилась на яблочко наливное вторая Василиса, вздохнула тяжко, на героя своего в зеркало полюбовалась: очередной подвиг совершает дружина морская, отбивая Ивана у очередной страсти-мордасти за тридевять земель. Слухом неслыхано, взором невидано, а для Ивана везде пакость рядом найдётся, которую то обхитри, то побей, то убей смертью лютою, чтобы мало не казалось. Кажется, вовсе не спасать невесту топает, а борется с целым миром древнего, заповедного, живого и мёртвого. -Достал, МЧС бродячий! - обиделась Премудрая, выключила зеркало и в чужую тарелочку с яблочком уставилась: и всем-то чужой суженый хорош! Рукастый, глазастый, смекалистый, на выдумки скорый и друг верный... Подумаешь, испачкался, загорел да поизносился малость? На то волшебство есть всякое, отмыть-приодеть и за пару часов можно. Только нужна ли такому, неунывающему да стойкому волшебница? Со всяким делом справится, всему научится, любую беду переборет-переживёт, улыбка белозубая любую дЕвицу очарует от мала до велика... Черезчур самодостаточный этот Иван, самостоятельный слишком. Сидит Василиса одна в горнице, потому как Марья-Моревна уже и не заходит: целая стена-водопад заколдованный за Иванушкой-неучем следит. Надоело воительнице за нелепицей чужой смотреть, до колик уже насмеялись и наплакались все три подружки (столько живой и мёртвой воды даже Ивану-герою недосталось). Пусть царевич красивый, воспитанный, чувствительный, только и шага без посторонней помощи из терема сделать не способный! Уж на что и терпелив, и воспитан Воевода, а в бороду бурчит непонятно и заковыристо, рукой могучей об руку похлопывает, ногой потопывает, и богатыри-дружинники все обочины пути-дороги заплевали... Не дурак Иван-царевич, но тако-о-ой ду-у-урень! Так тоскливо стало на сердце и душе Василисы... Оглядела она горницу ещё раз и поняла, что нет за мужем счастья, ни за одним из трёх видимых, а других не попадалось ещё. И хоть ей только 17 лет, но на то она и Премудрая, чтобы вЕдать: не нужен ей пока муж ни плохой, ни хороший, ни умный, ни дурак, ни богатырь, ни слабак утончённый — учиться ей и учиться, а там, глядишь, и мОлодец подходящий сыщется-глянется, тогда уж она своего не упастит. Хлопнула волшебница руками белыми и на свету ярком истаяла, домой к наукам всяким возвращаясь. Только записочки подружкам и жениху оставила с извинениями. -Марья-Моревна, подруженька моя дорогая, посиди со мной в светёлке немножечко, а то страшно мне одной... Усмехнулась Марья, ни на миг не поверила: той ли Василисе бояться одной быть в замкнутой комнате, бездверном тереме, что девочкой в полночь по мёртвому лесу прошла с одним-единственным оберегом, служанкой у весьма недоброй Бабы-Яги побыла (примечание: «Баба-Яга» это должность, звание, но не имя, поэтому все они разные возрастом, обличьем и характером), да ещё с подарком от оной домой воротилась... Ох уж «подарочек» тот, конечно, практичный, но светящийся череп-советчик, огнём-пламенем врагов истребляющий, для златокосой прелестницы слишком готичненько. Моревна девушка простая, военные и политические стратегии — одно, а женские каверзы и уловки — совсем другое. С тех пор, как сбежала Василиса Премудрая из высокого терема, якобы плена, вдвоём не так весело: Прекрасная и готовит хорошо, и убирается чисто, и все хоромы ткачеством своим, вышивкой, вязанием изукрасила, только волшебство её больше ночное, тайное, своими руками редко что делает (по великой необходимости разве), днём-то больше спит и лЕнится, за яблочком, зеркальцем и водопадом присматривая... Хороша Василиса Прекрасная, но людям не верит и на грошик ломаный (после истории с мачехой, её дочками и доверчивым папенькой — немудрено), оттого разговоры по душам с нею вести не о чем: наряды, каменья самоцветные, рукоделие да кремы-притирания Моревне надоели ещё в детстве, при дворе Морского царя, у владыки же Небесного роскошь не принята: там упорством, славою, стойкостью, силою гордятся-рядятся, на внешность и происхождение внимания не обращают, больше на честь и достоинство воинское... Посидела Марья-Моревна в горенке, полюбовалась на очередное безобразие в волшебных предметах (три Ивана-дурака, это серьёзное испытание для психики) и молвила: -Хочешь царицей стать? Знала богатырша, что красавице скромного происхождения мечтается не о любви, а о почёте и богатстве. Не от великого ума, но и не от глупости (обдурить Бабу-Ягу весьма не просто, выжить в одном доме с тёмной ведьмою и её дочками особой сметливости требует, а вовсе не послушания с трудолюбием, почитания старших и чистоты помыслов): многим, снизу на пирамиду социальную глядючи, кажется, наверху - широта и простор, всё доступно и можно, а на самом деле... Широка гора у подножия, разнообразна всякою тварюшкою и травушкою от мала до велика, а на вершине всё голо, неуютно, дышать тяжело и ноженьки подгибаются: много ли там жизни? На простор разве что и посмотреть, голову теряя. Загорелись очи ясные колдуньи-рукодельницы, словно звёзды в ночном небе засияли, щечки бледные разрумянились. Переглянулись «подружки». -Чего желаешь за Ивана-царевича? - для дочери купца-торговца не бывает подарков без отдарка, иная сделка не приемлема, ибо с подвохом. -Тебе же тот череп волшебный больше не надобен? - Моревне пригодится: боевая огневая мощь пусть невелика, зато эффект неожиданности ошеломительный, особенно, если как о оповещение в лаборатории о татях тайных использовать, как горелку вечную, регулируемую, опять же поговорить есть с кем, посоветоваться, кто не сгинет смертью безвременной от эксперимента и под руку точно соваться не станет. - Давай... меняться? -А как же царевич? -Мы с тобой ростом и статью схожи, волос только разный. Сначала говори громко, коротко и резко, улыбайся поменьше, хмурься почаще, одёжу, какую оставлю, носи: кольчугу длинную, блескучую, шелОм с бармицей узорчатой, перчатки-рукавицы старенькие, парадные — чуть что, бросай перчатки оземь — загремят они грозно, бояться все будут и помалкивать. Мои-то люди мигом поймут и в сторону отступят, никто и не заметит, как постепенно исчезнут они с глаз долой за спинами слуг да придворных. Потом там-сям обмолвишься скупо, мол, страху невиданного да лишений натерпелась — неможется боле кровь лить, войной идти... Понемногу слабость покажешь, привычки сменишь... Не особо и внимателен царевич, представление для прочих: без сучка и задоринки для. Так-то песня тебе знакомая: «бедная я несчастная, обездоленная, замученная...» Терпения точно хватит. А потом все так обрадуются одомашненной воительнице, что бАловать начнут много охотнее. -По рукам! Только одежду и манеры давай сразу: пока выучу, как встать, как сесть, как смотреть и слово молвить, много дней пройдёт. -Вот ещё что: колдовство своё придержи, не хвастайся. Так-то и я многое могу, но учения у нас разные. Тебе в том польза великая: у трона не мёдом мазано, хоть пчёл кусючих полно и не только, но больше змей подколодных и зверя лютого, тогда умения твои надёжней крепостью будут, чем люд служивый. Семьи тоже берегись, к сердцу никого не пускай. -Понимаю. Много ли родни у царевича? -Родных ближних мало: отец с матерью умерли недалече, три сестры старшие замужем не по статусу рода, от них беды не жди. Дядюшек-тётушек и дальнюю родню цари с царицами прореживали регулярно, оставшихся построишь нАкоротко, только терпи сначала и всё помни; не делай, как скажут, а по-своему, никого не жалей, не жалуй без причины. Улыбнулась Василиса-Прекрасная в водопад волшебный глядючись, так улыбнулась, что Марья вздохнула свободно: не добром, так хитростью, не хитростью, так силой — всего добьётся колдунья, великою царицей станет, честь и славу обретёт. Ну и что, что самозванка?