Я хочу его любить

— Ты ведь подождёшь меня на корте? Пинки задавала этот вопрос каждый вечер пятницы после прошедших занятий, сколько помнила себя и Дерби. Это было традицией, не теряющим своего лоска ритуалом, размывающим границы дозволенного и превращающим их характеры в приятные, что значительно отличались от тех, которые они показывали в стенах Булвортской Академии. — Могу ждать, сколько тебе потребуется, принцесса. Дерби умел придавать каждому своему слову шик и старомодную, претенциозную элегантность, что в их небольшом городке любили порицать, и Пинки это нравилось — они не были родными братом и сестрой, они были двоюродными, вульгарно сошедшими со страниц журналов о высокопоставленной молодёжи, изящно переплетая пальцы. Они были из тех, кто носят только белое и нежно-голубое. Выглаженные воротники, ровные осанки, безупречная репутация. Они были очень близки — единственные дети в богатых семьях среди обилия чопорных взрослых. Странно было находить мимолётное увлечение, когда между двоюродными всё законно. Когда они сами, их круг общения — такие идеальные, свитера Акваберри, золотые карты, особняки в Старой Булвортской Долине, домик на пляже у старого маяка и дорогие комнаты в общежитии академии. Пинки позволила себя интрижку с мальчиком с автозаправки только потому что Дерби год назад неожиданно привязался к молоденькой девочке-гувернантке с большими голубыми глазами и тихим смехом — отец бы всё равно не одобрил, но Пинки отчего-то было нелегко. Тягу к людям не их статуса они с двоюродным братом тоже делили пополам. Но эта тяга разрушает их отношения. Всегда разрушала. — Он никогда не будет достаточно хорош для тебя. Дерби не смотрел на неё в этот момент, он лишь утверждал, даже так зная, что на поверхности её искажённого усмешкой лица мелькают разного рода эмоции — горечь, прохлада, облегчение. — Они все никогда не будут хороши для нас. Пинки никогда не отрицала, он знал её слишком хорошо, порой практически видел насквозь, и от этого в груди поднимался трепет, отдавался болью сотней осколков — Дерби видел её насквозь, но она его нет — всегда только она, маленькая девочка из большого особняка в западной части Булворта, с отцом, который женился на той, которая старше её всего лишь на шесть лет. Изломанная девочка, тихо плачущая у большого холодного зеркала в пустом зале на втором этаже. Изломанные мальчик и девочка, чьи жизни уже давно предопределены. Иметь в себе хоть каплю крови Харрингтонов — сродни проклятию. Находить интрижки на стороне и искать утешение друг в друге — обыденность. Пинки боялась, думала, искала подвох, но все эти сомнения меркли на фоне его глубоких карих глаз, на пальцах, касающихся её тонкой шеи, её ключиц и губ, когда он шептал так завораживающе: они не заслуживают тебя. Ни тот парень с заправки, ни один студент Булвортской Академии, никто даже из их близких богатых друзей. Редкие встречи с Джастином и неловкие переглядывания с Паркером во время уроков грамматики — нет, нет, нет. Не считается. Всё не то. И Пинки верила, смеялась и обнимала двоюродного брата, подставляя бледные щёки под удивительную мягкость губ и прикосновений. Она думала: всё пройдёт, не будет того парня, не будет всех этих дешёвых девиц, останутся лишь они с Дерби и другой, элитный мир, где не будет родительских одобрений. Лишь прохладный бриз с моря и желание быть с тем, кто достоин её. И его. Остальные — разменная монета, некий риск и опасность, не более. Пинки думала: всё будет в порядке, пока они посещают занятия в Булвортской Академии вместе и у них есть дом Харрингтонов, где всегда будет соответствующий круг общения. Где не будет существовать других — только они, компания из девяти во главе с Дерби Харрингтоном. А потом, в полутёмном школьном коридоре напротив Бифа Тейлора ей была противна мысль, коснувшаяся подсознания и потом слетевшая с дрожащих губ. — Быть может, я плохо понимала своего двоюродного брата. Конечно, она отлично его понимала, чёрт возьми, лучше всех. Но она никогда не оправдывала его участившиеся опоздания. Его поздние визиты. Его частые исчезновения. Но ей было страшно, чертовски страшно подобным образом потерять в одночасье любовь двоюродного брата, кажется, единственного любимого родственника. Это жуткий страх мучительно больно скрёб грудную клетку всю жизнь, покорно отступая только под его тихий уверенный голос и откровениями в полутьме особняка Харрингтонов. Только ты. Тебя достоин лучший. Никогда не дам в обиду. Я буду любить тебя больше всех этих дешёвых девушек. Но теперь ей было некому сказать об этом, да и ответом служила гулкая тишина большого дома, шелест пожелтевших страниц романа, найденного в семейной библиотеке на первом этаже. Они не встретились на теннисной площадке снова. Не было его изнеженного, заставляющего биться сердце быстрее обращения принцесса. Его ладонь выскользнула из её рук, словно неуловимый поток воды, а прощанием был лишь вой вечернего ветра и тишина пустого дома. Ей было холодно без него, но она верила, смеялась, прощала. Двоюродный брат придёт раньше, он не опоздает, он скажет ей о том, что она лучше всех. Они будут танцевать под тихую музыку, допуская мысли лишь друг о друге и ни о ком более. Но Дерби не возвращался к ней. Золотой браслет, заботливо подаренный им на её день рождения, казался теперь тяжёлым грузом, а не приятным воспоминанием. Она просыпалась рано утром и не видела его. Прекрасные мягкие светлые волосы, идеально бледная кожа, пронзительно карие глаза, нежные черты лица, мягкие губы, приятный запах его одеколона — всё померкло на фоне ночных огней Булворта ещё в тот вечер, когда Дерби впервые не пришёл на их занятие по теннису. Сказал, что появились важные дела. Он не говорил, что видится с кем-то. Никому из них. Его отговорки уверенные, но до ужаса неприятные. Внутри Пинки стыла кровь, поднималось волнение, но она улыбалась до боли в щеках — она всегда умела улыбаться неискренне. — Это будет самое лучшее лето. Мы с папой поедем в Милан! Это самое ужасное лето. Потому что его нет рядом. Пинки думала: если он не хотел рассказывать ей, значит, слишком любил, слишком заботился, прекрасно понимал, что двоюродная сестра воспитана в совершенно других кругах и не примет ту, с кем он мог бы закрутить очередной летний роман — новая гувернантка, официантка, кто-то небогатый совершенно. Чтобы не знали родители. Друзья. Чтобы она не разочаровалась в нём. Пинки думала: ну и мудак же ты, Дерби Харрингтон, я никогда-никогда не разочаруюсь в тебе. Высокая статная фигура двоюродного брата внезапно стала слишком далёкой. Его голос почти начал казаться чужим на фоне шелеста страниц модного журнала и тихих ноток джаза, гуляющих по петляющим коридорам особняка отца. Паническая боязнь потерять его стала реальностью. Заставила обратить внимание на других, но сердце не стучало гулко от их прикосновений. Не было пылких признаний в ночном свете луны. Не было смятых шёлковых простыней и горящей от поцелуев кожи. Лишь холодные руки и полное спокойствие. Безразличие даже. Прохлада, несмотря на то, что родители бы в этот раз точно одобрили. Паркер Оджильви часто смотрел на неё в школьных коридорах и на вечерах в дома Харрингтона. А Пинки не знала, зачем ловила взгляд другого мальчика на занятиях, зачем механически отмечала знакомых ему девушек и искала в действиях парня в спортивном бомбере и с забавной чёлкой что-то благородное, порядочное, показывающее, что она не зря обратила внимание на него, как только они впервые пересеклись на футбольном поле. Зачем вступила в группу поддержки и познакомилась с Мэнди Вайлс. Тот мальчик всегда восхищался её элегантными туфельками, пригласил на свидание и подарил красивые цветы. Почти такие же цветы, что подарил Дерби, когда ей только-только исполнилось четырнадцать лет и когда Миссис Пибоди показала ей её комнату в женском общежитии. Цветы двоюродного брата увядали долго. Гувернантке пришлось выбросить их. Былой образ двоюродного брата пришлось выкинуть из головы тоже. На некоторое время его заменил другой. Но жуткая агрессия этого мальчика из футбольной команды впечатывалась ярко красным цветов в сердце, заставляя его биться всё медленнее и медленнее. Кирби Олсен, действительно, резкий, жестокий мальчик, любящий издеваться над слабыми. Он не такой, как они. Он совершенно другой — лишь очередное увлечение, не способное на настоящие чувства. Только вандализм и постоянные кровавые избиения. Сердце больше не стучало в груди так быстро, словно бы норовило выпрыгнуть из неё. Пинки горько усмехалась, перелистывая страницы книги. Дерби не было рядом, но он всё ещё был прав. Они все действительно оказались не достойны её.

///

— Извини, богатенький. — Ничего страшного. Паркер всегда спокойно поправлял ворот рубашки Акваберри и лишь снисходительно качал головой, когда кто-то порой случайно задевал его в коридорах Булвортской Академии. Парень в кожаной куртке исчез за углом, он был высоким и даже немного жутковатым, но Пинки ввели в курс дела ещё в тот день, когда она вступила в группу поддержки. Кристи Мартин, рыжеволосая девочка с глубокими зелёными глазами и хитрой, почти лисьей улыбкой так увлечённо рассказывала ей о школьной жизни, что Пинки почти поверила в то, что эта школа идеальна, как и её друзья. Может быть, футбольная команда избивала ребят из клуба астрономии. Может быть, те странные парни в белых рубашках избивали всех в принципе, но на её стороне был Биф Тейлор, который два последних года проводил на боксёрском ринге и на пляже в Старой Булвортской Долине. Он бы всегда защитил её. По крайней мере, Дерби просил его присматривать за ней, когда его самого не было рядом. Когда он периодически пропадал на ночь, на две. Но Пинки вздохнула с облегчением. Это, действительно, была интрижка на лето и, когда они встретились в здании школы, он выглядел свежим, довольным. Он был рад её видеть. Прохладный весенний ветер играл с его волосами, когда он обнимал её. Взгляд — заботливый и мягкий. Такой спокойный, и, улыбаясь, на удивление многих учеников академии, не желчно и высокомерно, Дерби кивал ей, предлагая выпить по чашечке кофе в перерыве. Ему не нравилось оставаться в Булвортской Академии во время перерыва в последнее время. Она больше не встречала его у фонтана, что отделял дом Харрингтонов от автомастерской. Но Пинки не обращала внимание, слепо радуясь тому, что он вернулся к ней. Она эгоистично видела только то, что хотела видеть и что могла видеть. И потом с её подрагивающих, розовых губ слетало ненавистное. — Биф, я так плохо его знаю. И неприятное желание сдержать слёзы, чтобы не разбить образ холодной богатенькой девочки, находясь перед Бифом. Но Биф слышал по голосу, видел по взгляду, по подрагивающим рукам, что далеко не всё в порядке. Он не старался утешать, потому что у него это получалось не лучшим образом — он просто тихо думал о том, кого можно прибить, чтобы этого не происходило и чтобы всё вернулось обратно, когда у мажоров ни с кем не было проблем. Ни с одной группировкой, за исключением лишь мелких, незначительных разногласий. — У меня нет проблем с понтовыми, — как-то сказал Джастин на обеде в кафетерии, когда они все собрались за одним столом. — Но им лучше бы держаться подальше от моей дорогой одежды. — Джастин, это, знаешь ли, грубо. — Пинки, это, знаешь ли, правда. Конечно, это была правда. Чёрт, это была чистейшая правда, потому что Джастина, действительно, однажды испачкали бензином. Совершенно случайно. Он, может, даже сам виноват, потому что был невнимателен, но это произошло на территории автомастерской, точно во время урока, и канистру на него уронил Лефти. Белое поло Акваберри пришлось выбросить в тот же день, поэтому, да, Джастин имеет полное право недолюбливать их. Конечно, с ними были стычки, но они были настолько обыденные, настолько лёгкие, что всё решалось даже без вмешательства старост. Паркер хлопал Рикки по плечу, пусть и нехотя. Нортон говорил, что поможет Чеду на следующем занятии, если тот не будет вести себя, как избалованный болван. Вэнс угощал Горда сигаретой на перемене, а Дерби жал руку Джонни. Спокойно. Благородно. Терпеливо. В такие моменты Пинки всегда осторожно оглядывалась на двоюродного брата и несколько робко, будто не желая пересекаться взглядами с лидером понтовых, скрещивала руки на груди. Помнила же их с Дерби проклятие — засматриваться иногда на тех, кто не так богат, как их семьи. Она думала: плевать, все их с братом увлечения всё равно были слишком паршивыми и грязными, тайные свидания — слишком опасными и низкими, что превращали их с Дерби отношения в отстранённые, почти холодные, лишённые той самой крепкой связи. Испорченные, лишь потому что какая-то бедная девчонка вмешалась в жизнь её брата или какой-то очередной непутёвый паренёк пригласил её саму на свидания. Смешно. Пинки уже ходила на свидания с парой ребят из школы. Потому что ей было скучно и одиноко, когда Дерби не было рядом. Но они бы никогда не заменили ей любовь двоюродного брата. Они бы никогда не были дня неё достойной парой. И когда Джонни и Дерби расходились, Пинки брала кузена под руку и прикрывала глаза, искренне надеясь, что тускловатое освещение коридоров Булвортской Академии скроет отпечаток печали и напряжённо-задумчивое выражение лица. Потому что Дерби был идеальным. — Кстати, ты знала, что Лола и Джонни вроде как начали встречаться? Кристи Мартин не пыталась отвлечь её и не старалась помочь. Она просто сплетничала. Обо всех. Даже о самой Пинки. Обо всех, кроме Дерби Харрингтона. А теперь — Джонни Винсент и Лола Ломбарди. Он носил эту девушку на руках, когда она натирала ноги неудобными туфлями на высоких каблуках. Пинки помнила этого парня и его усмешки на такое соблазнительное, немного даже хитрое: — Джонни, я ведь сама могу идти. Только Пинки не верила, потому что всё это — слишком идеально. Потому что их пара настолько гармоничная и красивая, что даже озаряет Булвортскую Академию. Пинки не верила, потому что не знала, что так можно. Потому что Дерби и их отношения с ним были — были — идеальными. Не были. Пинки усилием воли скрывала собственные эмоции, потому что наследникам крупных состояний принято держаться холодно и скрытно. Дерби был воспитан именно так. Она, чтобы не отставать от любимого кузена, вела себя так же. Чёртовы святоши — даже так выходящая вместе с оскорблениями желчь не перечёркивает идеальную репутацию. Они не вместе, но у них всё равно больше прав друг на друга, чем у кого-либо другого. Пинки и Дерби всё ещё на голову выше всех в Булвортской Академии, но их отношения на бездну ниже, на целую вечность абсурднее каких-либо других. Не будь в них крови Харрингтонов, наверняка они были бы другими. Наверняка могли бы быть более реальными. Приближёнными к обычным людям. — Они очень интересная пара. Пинки даже хотела сказать, что красивая. Они всегда вместе. Ходят за руку, пропадают на уроках, иногда курят на территории школьной парковки. Только вдвоём. Всегда вдвоём. Потому что он не уходит от неё. — Джонни Винсент и… Лола? — натуральная, почти безупречная заминка перед её именем. Будто Дерби слышал о них впервые, но улыбался едва заметно, а у Пинки от таких редких тёплых улыбок двоюродного брата сердце щемило. Ведь так он улыбался только ей. — Отец уезжает на ближайших выходных, и я подумал, что было бы неплохо провести их с пользой. Куда ты хочешь? Дерби коснулся рукой своих волос, а Пинки сильнее сжала в руках страничку журнала, сильнее вжимаясь в спинку кожаного кресла и путаясь в собственных мыслях: подняться, взять за руку, заглянуть ему в глаза, обнять крепче, выцарапать из его груди эту скрытность, желание перевести тему. — Ой, Дерби. Ещё немного — и я решу, что ты их ненавидишь. Они что-то сделали? Он вновь улыбнулся ей. Заглянул в журнал, что она читала всё это время, и заботливо провёл ладонью по её тёмные волосам. — Поверь, если бы Джонни Винсент посмел хоть что-то сделать мне, его бы уже здесь не было. Хотя он проблемный. Такие обычно оказываются в тюрьме после школы. У Пинки мурашки по коже, хотя в зале не так холодно. Тихо потрескивал огонь в камине. Пинки бы читать дальше, чтобы не смотреть на двоюродного брата так внимательно, словно по буквам проговаривая: «Какая к чёрту тюрьма?». — Ты даже его не знаешь в достаточной степени, чтобы такое говорить. — Ох, такой тон, Пинки, — он шутливо повёл плечом, будто от холода. — Мне не надо его знать. Я уже это вижу. Я уже это вижу, Пинки, и советую тебе быть осторожнее с ним и его ребятами. Они нормальные, но мы Харрингтоны, мы всегда будем держаться вместе и любить друг друга — даже если я уйду от тебя и не пойму, что этим сделал тебе невыносимо больно. Пинки вдыхает тёплый воздух. Пинки вдыхает собственные чувства. — А его девушка? — она с удивительной лёгкостью изобразила улыбку. — Лола? Что о ней скажешь? Дерби отвлёкся от поиска любимой книги на одной из полок и обернулся к сестре. Улыбнулся едва-едва видно. За эту улыбку Пинки готова убивать, но гордость в ней намного сильнее. Гордость — единственное чувство, перебивающее любовь к двоюродному брату, и когда-нибудь ей придётся отвечать за это. Но лишь бы не сегодня. Не сейчас, когда она разговаривают и когда впервые они предоставлены самим себе. Хотя бы в эту минуту. — Ей нужен тот, кто не будет возвышать её и относиться, как к королеве, и это явно не Джонни Винсент, — он поймал её взгляд. По губам пробежала ухмылка. — Поэтому он сам уже подписал приговор, связавшись с ней. — А сейчас говоришь так, будто знаешь её. Смех у неё не поменялся, но всё такой же мелодичный и звонкий. Только странное чувство заставило внутри всё подрагивать. А Дерби не придал этому большого значения. — Просто хорошая догадка. Смех Пинки перерос в лёгкое девчачье хихиканье. Она смотрела на страничку журнала, которую не перевернула с того самого момента, как вернулся брат, и думала о том, что раньше он бы обязательно рассказал больше. Пинки думала, что в этой школе могло быть всё идеально. Всё могло принадлежать нам, Дерби, но почему ты настолько отдалился? Но даже так он не скрыл от неё. Ты никого не полюбишь из них. Только его. А Пинки улыбалась. Что ей ещё оставалось делать?