солнце село — я уже не человек

Карпова корёжит от едких колкостей оппонента. И вправду, а кто его надоумил на то, чтобы быть первым? Да он уже не помнит. Теперь перед глазами была только одна цель — признание всех. Абсолютно всех. И Корчного. Да, и его тоже, вернее даже не так. Его признание самым главным и самым сладким для мирового лидера. Они оба точно понимают о какой одержимости говорят. К сожалению, Карпов и вправду не помнит откуда она у него взялась, единственное воспоминание которое не давало покоя — учеба в средних классах, где он уже четко знал. Он будет лучшим везде. Становится мокро. Чемпион снимает пиджак, оставаясь в одной рубашке, чтобы дорогая вещь осталась целой. Он не особо привык к таким подаркам, поэтому если уж государство раскошелилось на такое — нужно хранить бережно. Изводит его до предела, пытается нащупать ту самую точку? Точку на которой он разложится перед соперником, как на блюдечке с золотой каёмочкой, без всяких сопротивлений. Ну уж нет. — я живу тем, что я должен быть первым. мне никто этого не навязывал. я и есть первый. я сам. один. и никто мне не нужен, чтобы быть лучшим. Отчеканил Толя, сильнее сжимая кулак с ожогом. Вместо того, чтобы отойти назад сделал наоборот, пошёл на него с новой силой. — не обесценивайте мою работу и ум. я всё-таки смог вас обойти, просто ваши гребаные психологи, да и вы сами.. давили на меня, но не спорьте. даже не думайте спорить, вы всё, абсолютно всё делаете специально, чтобы задавить меня, а я держусь. и буду держаться, и никогда.. Карпов скалится, и резко хватает Виктора за галстук, притягивая к себе ближе, как бы стараясь взять весь этот театр в свои руки. — слышите? НИКОГДА не прогнусь под вас. я всегда буду выше. просто я хочу чтобы вы это признали. и мы будем играть из-за вас до тех пор, пока вы сами не оденете меня в медали. и поверьте мне, это случится. Карпов отпускает, делает глубокий вдох, снова поправляет волосы и вот опять берет себя в руки. — извиняюсь. но вы сами до этого довели. завтра в 10 вечера у вас. у меня нельзя. я хочу переиграть прошлую партию. мне не нравится. да и вам тоже.. Он резко разворачивается, но задерживается, не идёт сразу. — и хватит на немецком, говорите на родном — на русском. Анатолий покидает площадку. За ним остается шлейф из подавленных эмоций, что весьма и весьма заманчиво для такого как он. Его встречают взволнованно и как-то бережно, будто боясь, что Корчной его как-то повредит или оставит на нем какую-то свою метку, царапинку. Будто он какая-то диковинная вещица, хотя так и есть, на самом-то деле. — я хочу домой и спать. Твердо произносит Толя, после чего уже собирается уйти, но останавливается и добавляет: " я играю с Корчным через месяц где-то, может два.. поэтому я остаюсь здесь, это не обсуждается". Весь стол погрузился в молчание. Первые три минуты они смотрят на уходящего, которого всё-таки догоняет Игорь, и вместе с ним уезжает. Зайцев по дороге выдает лишь тихое, но абсолютно понятное : "ты сумасшедший". В рубашке Карпову чертовски хорошо. Это где-то на глубинах сознания проскальзывает, не доходя до основных каналов. Нет уж. Ещё чего. Щегол и без того достаточно себя любит. Вон, пыжится как. Первый он. Сам. Один. Ага. Как же. — глупость, Толя, не делает тебя плохим игроком. Цап. За галстук хватаются с силой. Не прогнётся. Никогда? Корчной чуть приподнимает брови, тут же сглатывая скопившуюся где-то над кадыком слюну. На последних словах он и вовсе начинает улыбаться, смотря на того с прищуром. Он думает о том, что лучше убьёт его в эту же секунду, чем собственноручно нацепит медаль на него. То, как Карпов за секунды перевоплощается, конечно, достойно похвалы. Стоит отдать как минимум за это должное. — Ich bin ein mann von welt. и вы, Анатолий, мне не указ. Он говорит это вслед, в спину. Без какого-либо желания, чтоб чужие уши его услышали. Он говорит это для себя. Для того, чтоб лишний раз напомнить. Шахматы это не просто его жизнь. Витя состоит из них. У меня, так у меня. Зайти обратно, взглядами встречаясь с Зайцевым. Передаёт деньги на стойке, указывая на столик, и озвучивая номер того. Благодарит, с просьбой подать машину. Уезжает раньше, чем покидает зал Карпов. По крайней мере, они больше не встречаются. В отеле тяжко. Стены давят на Витю, закутывая его в страшные сети. Ему приходится принять ещё пару стаканов на грудь, чтоб наконец-то встретиться с Морфеем. Засыпает в мокром, даже не утруждая себя тем, чтоб переодеться. Просыпается в обед, из-за солнечных людей, что вонзаются в открытое окно. Лёгкий ветерок гуляет по лицу, и он ещё лежит какое-то время. Прикрывает глаза. Перед ними знакомая фигура. Толя, которого он знает почти с самого детства. Который почти что рос на его глазах. Ведёт по собственной ладони, в образе воспроизводя чужую рану. Взъерошенные и мокрые волосы. Рубашка прилипшая к телу, местами просвечивающая и подчёркивающая какие-то места. Корчной резко осознаёт, что испытал вчера возбуждение. Чем-то схожее с тем, что раз в году встречается на матче. И не было бы проблем, да только.. Только почувствовал он это в то время, когда был близ Карпова. Глаза распахивает, ощущая при этом напряжнее. Слегка сцепляет страх, и отвращение. К себе, не к нему. Глупость и вздор. Просто он слишком устал за последние дни, и организм уже сам не понимает как реагировать. До назначенных десяти часов он играет ровно десять партий. Это всё быстро, буквально за пару часов. Спускается в обеденную, где только лишь ужинает, и заказывает выпивку в номер. Будет ли Толя пить это уже его дело, а вот Корчной точно планировал выпить. Переигрывать, ещё и в такой обстановке, это как-то.. В дверь стучат. Витя в серых штанах, и чёрной водолазке. Открывает, учтиво отходя в сторону, чтоб пропустить того. Кажется, серьёзные проблемы со сном не только у Корчного. — вечер добрый, Анатолий Евгенич. проходите, располагайтесь. Номер был двухкомнатный. В одной спальня, в другой гостиная. Как раз во второй и стоял небольшой диванчик, два кресла, и круглый стол, посреди которого была доска с фигурами. Рядом, на полу, стояла пара бутылок и стаканы. — пить будете? вода, виски, шампанское, вино.. и водка с текилой. Ich bin ein mann von welt - я человек мира. Всю дорогу они ехали молча, будто кто-то умер и едут они не к себе в особняк, а на чьи-то поминки. Поминки собственной чести, достоинства и остатков чего-то человеческого. Человек, отдаваясь науке или спорту, перестает быть человеком. Он превращается в безумца с навязчиво идеей быть первым. И по-другому было нельзя, иначе никакой ты не спортсмен и не ученый, просто пустышка занимающая чье-то место. Ты должен жить этим, не меньше. — я смогу ещё раз, правда смогу его победить. просто мне нужно всё и сразу, понимаешь? да, так не бывает, но я так хочу. и точка. даже не думай отговаривать, я способен и здоровья у меня хватит. Тараторит он в ответ на Игоревское молчание. Выходит, хлопая дверью машины. Еще часа два после этого монолога они играют эту партию и Толя искренне не понимает почему Корчной попросту не начал обороняться, а тут же пошел в нападение, неужели чемпион и вправду смог обвести гроссмейстера вокруг пальца? На втором часу игры он всё-таки теряет сознание, и падает на диван. Конечно это было самым предсказуемым исходом, но спорить в игре с Толей равносильно тому, чтобы биться об стены кремля головой. То есть совсем бессмысленно. Утро начинается в восемь часов вечера. Казалось, что всё вчерашнее — сон, который ему приснился, и слава богу, что сон. Такие заявления он никогда бы в жизни не стал озвучивать прямо вот так, напрямую. Это слишком опасно. Голова болит, синяки всё ещё под глазами, а на ладони красуется круглый след от ожога. Не сон. Холодный душ помогает прийти в себя, а Зухарь помогает одуматься, только вот помощь тут бессильна. — я уеду, до утра не ждите. а лучше вообще собирайтесь половина, и уезжайте уже наконец. а то властям это не понравится. я то могу быть здесь столько сколько захочу, а вот ты и ты и ты, в общем все кроме вас. Он указывает рукой на секундантов и тренера. — тут остаться не смогут. уж простите, но ничем помочь не могу. Дверь дома хлопает оставляя сверху качающуюся подкову — признак умиротворения и равновесия. И вот отель. Тот самый отель, в котором и скрывается его главный оппонент в их маленькой игре. Корчной наверняка уже придумал кучу новых подколов, но главное — оставаться равнодушным и не терять настрой. Всё получится. Дверь открывается, её открывает сам Виктор и первое, что стоило заметить — водолазка. — и всё-таки это был пресс. Совсем тихо произносит он, осматриваясь, будто совсем потерялся в мыслях. Сам Карпов напялил на себя сегодня брюки в клеточку, заправил горчичный свитер и подпоясался ремнем, при этом чуть подзакотал рукава свитера. — мне воду. почему на сорок восьмом ходу началась защита? Тут же стреляет Толя вопрос и стоит ему увидеть на столе шахматы, он тут же перемещается к ним и расставляет так, как было на сорок третьем ходу. — тут если вправо немного оборону пододвинуть — можно выйти в ничью. Карпов нервничает, у него дёргается нога, а сам он кусает ногти. — в чем была проблема это сделать? Ну же, Виктор Львович, быстрее отвечайте, я не могу так долго ждать, я не понимаю! Я вообще ничего не понимаю! Переходит на крик, но всё равно неполный. Боится, да и попросту не умеет. Вопросы Корчной мимо ушей пропускает будто бы. Берёт бутылку водки, первый улетает чистым. Во второй он наливает в три раза больше, и льёт чуть сока сверху. Он помнит это всё ярко. Каждую клетку перед глазами с фигурами видит, даже не закрывая те. Ему всего лишь нужно подумать, услышать, увидеть. Оно всё обрисовывается, проставляется, и без каких-либо усилий. — ты ставишь на доске сорок третий, а нужно начать с сорок первого. Витя широко расставляет ноги, удобнее усаживаясь в кресле. Протягивает бутылку воды. Запрокидывает голову вверх, словно на потолке есть ответы на все вопросы. — сорок первый ход. он, вроде бы, не играет важной роли, но то, что ты сделаешь на сорок втором и послужит ответом. Приподнимается на локтях, чуть подползая задницей вперёд. — сбавь обороты, Толя, я же не глухой. Зенки приподнимает, с его встречаясь. Глядит так, мол, понял? Можешь и не отвечать, но в глазах прочесть обязан. И видит. Что-то плюс-минус похожее на понимание. Сразу за этим берёт фигуру с его стороны, и шагает. — через два хода ты проиграешь. Молчание. Стакан к губам, делая добротный глоток. Тянется за пачкой с тумбочки, оттуда же берёт и пепельницу с зажигалкой. Щёлкает, цыбарку тут же зубами зажимая. Тянет, чувствуя лёгкое жжение на губах. Сигарету пальцами зажимает, медленно губы языком обводя. Чуть шершавят, из-за таких вот привычек, да климата всё гадского. — чего, ещё не понял? Вопросительно вскинуть брови, стараясь прочесть по его выражению лица хоть что-то. Напряжение над доской по ту сторону, и гробовая тишина. Да, он специально сделал этот ход. Игра заканчивается так, как хочет Корчной. То, что всё это время не мог понять, или же, принять, сам Карпов. Нет, не так, чтоб Витя был всесилен. Чтоб читал все ходы наперёд, и всё в этом роде. Опыт. Он в два раза больше играл за свою жизнь, чем, по правде говоря, гений перед ним. Лёгкое восхищение всегда сидело где-то там, куда нельзя было докопаться. Это не вытаскивалось наружу. Никогда и ни за что. — расслабься, Толь Евгенич. Манера речи у Корчного была сейчас вольной. Складывалось чувство, что он сегодня слишком расслаблен. А может, это у него тактика такая была. Но вот, он допивает до половины стакана, и громко тот опускает на стол. Тянет сигу до похрустывания бумаги, и хватает его за рукав, чуть ударяя о стол. — очнись ты! что дальше? на, смотри! Свободной двигает на ту, что озвучил сам Толя. Наглядно показывая ему то, что случилось бы дальше. Через два хода он окажется в тупике, и Корчной одерживает победу. Так заканчивается эта партия. И у Корчного действительно были вопросы по ней. Его злило, что Толя не понял этого. Что всё это время он считал Витю, нихуёвого гроссмейстера кем? Кто он был в этих юных глазах? Дымка летает вокруг, когда тот затягивается уже до фильтра, отпуская наконец чужую руку. Это было каким-то вызовом. Он наконец-то показал, что всё это время не он не дотягивал, а сам Толя видеть не хотел. Думал не о победе, а о том, как её достичь. — не передумал? Кивнуть на крепкое. Карпов сжимает кулак. Кажется начинает заводиться. "Расслабься" даже звучит неправдоподобно. Последний раз Толя реально отдыхал наверное лет в восемнадцать, навряд ли больше, всё-таки вся эта муть с чемпионом началась ещё в детстве, поэтому времени на отдых оставалось всё меньше и меньше. Тогда его уже было минимальное количество, а сейчас нет вообще, да и зачем это нужно? Для того чтобы быть счастливым нужно быть первым, а, для того чтобы быть первым нужно работать. Так почему он всё еще не чувствует ощущения окрыленности и свободы. Сделал всё, что мог, но всё ещё напряжён. Даже странно как-то.. А в чем оно ваше счастье тогда? Он прорабатывает все ходы снова и снова и искренне не верит в то что оказался глуп и Корчной опять играл по своим правилам. Тогда это будет для Толи ещё унизительнее и обиднее, чем простая, прямая победа, без всяких моральных терзаний и ножей в спину. Эта чертова насмешка, как над маленьким мальчиком была настолько приевшаяся и самодовольная, что любой другой бы вот-вот и дал бы прямо в лицо. И Корчной был бы наверняка рад тому, что вывел из себя очередного соигрока, но Карпов тоже не так прост. Сам того не замечая он начал вторую опасную игру, будто специально он выводя Виктора из себя. Выдергивает ему ногти, давит на виски и сжимает горло тем, что молчит и не кидается на его выходки, как это делают остальные. Человек ли Карпов? Сложно сказать, шахматы сделали с ним ужасные вещи, сделали из него умного человека. А это самое ужасное, что только может произойти в мире, где настоящее горе может быть только от ума. Теперь он точно понимает, что счастья не будет никогда, всё это время выигрывал Корчной, но понимать это придется только им двоим, что вдвойне ухудшает ситуацию. Только они. Вдвоем. И никто больше. — я.. Карпов сглатывает, глаза у него наливаются страхом, неужели все это было притворством? Не успевает он продолжить, как его руку тут же охватывает чужая ладонь. Руки у Толика были холодные, от напряжения и без того заметные вены казались ещё более синими. Нельзя было допускать такого близкого контакта, Корчной может почувствовать страх, и вот тогда у него разыграются аппетиты, а это равносильно самоубийству. Ход, ещё и ещё, ферзя на д6 и мир перед глазами начинает плыть и руку его держит уже не он сам, а Виктор. Вспышка и тишина. Поглощающая и невероятно опустошённая. — Виктор Львович, вы сделали это для того, чтобы окончательно унизить меня? поздравляю. Карпов сглатывает ещё один ком, застрявший в горле, но дыхание из-за этого не нормализуется, скорее наоборот, дрожь в легких только усиливается. — у вас получилось это сделать. Голова кружиться продолжает, непонятно правда то ли от происходящего, то ли от голода. На столе помимо алкоголя стоит какая-то классическая тарелочка с персиками, в принципе такая наверное есть в каждом отеле, как данное. — я возьму? Робко, всё таким же нетвердым голосом спрашивает он, смотря Виктору в глаза и получая что-то вроде разрешения — берет и тут же откусывает. По какой же причине всё это сейчас делает Корчной? Правда ли, что хочет показать Толе, что унижал его всё это время? Что не ставит его ни во что, и так просто, в открытую смеётся над тем? Нет. Точнее.. его, конечно же, грело то, что Карпов так попался в его сеть. Но то, что на самом деле это сейчас дало. То, что на секунду прочувствовал Корчной, касаясь его ледяной кожи. То была не жалость. Нет. Витя не знает что это. Он презирает это чувство. Понимание. Сочувствие. Налёт грусти, потому что он приложил огромную руку к тому, чтоб Толя сейчас был именно таким. И стоит отдать ему должное. Держался он и правда только так. Сражался и вовсе, почти что на смерть. Но это почти что и скребло душу Корчного. Он желал его чемпионство. Потому что по праву оно было Витиным. Но где-то там, где хоронилось много собственных чувств и личных секретов, было это желание. Увидеть, что Толя действительно заслуживает возможности отбирать у него это. И то не насмешка. То лишь небольшое доказательство. Ты можешь лучше, но не хочешь. Делаешь вид, что кипишь этим желанием. Изводишь себя, только вот сам знать не знаешь почему ведёшь себя так. Кому на самом деле нужна эта победа. Думаешь, что тебе. Но в детстве, выходя по ту сторону стола ты не был человеком, которым являлся сейчас. Не готов был рвать чужую глотку, и душить собственными руками, вырывая чужое. Молчаливый кивок, и внимательный взгляд, пока тащит сигу с бумажной пачки. Щёлкает зиппой фром Багио, и чуть хмурит брови. — я, Толь Евгенич, не планировал вас унижать. правда. вы же знаете, хотел бы, вынес перед всеми. Вынес перед всеми. Ну да, Корчной. Любитель потешить собственное чсв и эго. Такое и чувство, что это всё затевается не для самой попытки выявить победу. Что-то другое. Большее. И оно где-то глубоко сидит, под всеми семью печатями. — мне жаль, но соревнование придётся отложить. организаторы не могут так быстро дать площадку, и потребуется где-то месяц, но я просил уложиться их как можно скорее. если получится, то.. Затягивается, чувствуя лёгкое першение в горле. Откашливается, кулаком прикрываясь, и выдыхая, тут же полирует крепким. — две недели. Их встреча только недавно началась, а время уже успело замедлиться. Удивительный факт, который не мог не поразить. Обычно, у Вити дни за днями летели, сбивая иногда со счёту. Ещё вчера было тридцать, а сегодня.. перед ним сидит он. Губы в спелом нектаре, и одни только звуки жевания, с тлеющей сигаретой. Будь здесь муха, жужжала бы непозволительно громко. Тушить как-то нервно, не докуривая ту, и вновь вперёд податься, с силой двигая кресло ближе. — давай, смотри же. смотри! У Вити проблемы. Огромные. Он говорить не умеет. Не хочет. Не может. Он вместо этого фигуры ставит, как бы тыкая носом. Ты болван, ты тупица! Я не унижать тебя хочу. Я.. Страх. Корчной цепенеет от этих мыслей. Слюна больнюче катится под кадыком, а воздуха будто бы перестаёт хватать на доли секунд. Пелена под глазами, и лёгкий тремор рук. Пальцами по горлу водолазки, чуть оттягивая ту. Давит. Всё вокруг давит. Быть не может. НЕ МОЖЕТ! Вите плохо. Он даёт пробиться этой мысли. Он даёт ей право жить. Всё это время он не унижает его, как может казаться. Он просто не умеет и не хочет по другому. Он так учит. Учит? Сводит зубы, пока он пытается подняться. Делать вид, что всё нормально. Что в привычной манере идёшь “прогуляться“ вокруг, и вернёшься на место. Заходит за чужую спину, и сил не остаётся. Спускается за ним на корточки, обхватывая пальцами спинку его кресла. Старается дышать равномерно. — ты видишь? Хриплый шёпот у чужого уха. Витя дышит так, словно только что три этажа вверх опрокинул. Такая невероятная физическая боль и реакция от одного только осознания. Страшно представить, что будет с ним дальше. Не планировал он, ну-ну. Так и скажи сразу, что хочешь уничтожить не для всех, а для себя. Эта игра уже не на публику, а на нечто другое и оно видно. Не стал бы Корчной размениваться по мелочам, проиграть на чемпионате мира было слишком весомым решением, чтобы просто так взять и сделать для показухи. Или же это было что-то другое? Хотя что может быть в прожжённом гроссмейстере, который повидал за всю свою жизнь больше, чем сам Толя раза в три, а то и больше, что может быть в нём кроме ненависти и решимости? Да ничего, в любом другом — да, сочувствие, понимание, даже любовь, представляете? Но не в Корчном. Толя вздыхает, еще раз кусает персик и поджимает губы, пытаясь понять: что не так? Почему лицо собеседника так быстро меняется и что могло произойти, чтобы эта притворная надменная улыбка смогла сойти с его лица так быстро и просто? "Смотри!" кричит тот, и Толя смотрит. Смотрит внимательно, пытаясь честно понять в чём ошибки, как их исправить и почему он их допустил. Да, унизительно, до противного самодовольный жест был для Толи, как для маленького ребенка ремень, которым возмущённый отец заставлял нерадивого сына признать ошибку в домашке и все переделать заново. Карпов садится ближе, ещё раз откусывает персик и свободной рукой начинает переставлять фигуры за обоих. Выходит в ничью и тут замечает, стоит оппоненту встать из-за стола — Виктору нехорошо. У него ходуном ходит грудная клетка, да и сам он стал бледен как мел, что свойственно в основном самому Карпову, но никак не Корчному. Сначала Толя просто наблюдает и не понимает почему это всё происходит сейчас, и тем более, что делать. И казалось вот, сейчас всё будет хорошо, он вернется и продолжит нравоучать, но нет. Хриплый голос над ухом заставляет вздрогнуть, от него тонкие пальцы впиваются в обивку кресла и сам Толя поджимает губы, будто его током пробило. То была не боль, а переворачивающая все тело с ног на голову дрожь. Дыхание сбивает с мысли. Для того чтобы очнуться понадобилось семь или восемь секунд. И вот Карпов уже вскакивает с места и быстро подходит к Виктору, присаживаясь перед ним на колени, машинально обхватывая запястье своими костлявыми. Большой встал на вену, а остальные плотно прижались к руке. С его отцом к тому времени уже пару раз случался инфаркт, поэтому перестраховаться всё же стоило, Виктор тоже немолод. — Виктор Львович, вы как? все в порядке? вызвать врача? говорите только, хорошо? сейчас я.. я что-нибудь сделаю. Видно напугал мальчика он не на шутку. Чужое напряжение едва ощущается, но Корчной чувствует. Что-то не то. Не так. Всё, что сейчас происходит, вообще быть не должно. Карпов вскакивает с кресла, усаживаясь напротив, чуть разворачивая Витю к себе. Хватает пальцами запястья. Такие холодные. Тонкие. Словно смерть прикасается. Может, так оно и было. Может Толя ей и был. Личная погибель Корчного. Испуганные глаза бегают по хмурому лицу. Вите хватает секунды, чтоб комнату разразил звонкий хлопок. Он бьёт звонкую пощёчину по худощавому лицу. За что? Разве Карпов заслужил это? Нет. Возможно. А может, это лишь меньшее, чего он достоин. Корчной чувствует то, чего не должен. Его крепко и резко хватают за грудки, а он даже не моргает, с вызовом глядя в чужие зенки. Той же рукой, что только что бил, он хватает его за подбородок. — доволен? Его голос всё ещё хрипит. Даже дрожь на месте, но слегка унялась. Внутри буйство красок и эмоций. Он не понимает себя. Такая огромная потерянность, о которой он забыл за прошедшие годы. В его жизни не случались потрясения. Были вещи, что били под дых, но это. Это совершенно не то. Голос становится тише. Приправляется горечью. — это всё из-за тебя. Сильнее сжать подбородок, чтоб почти сразу переместить руку на шею. Пальцы обхватывают почти что нежно. Слегка давит косточкой на чужой кадык, и обхватывает как ошейник, не хваткой цепкой. Подаётся вперёд, сбивая того с ног, и бросает в свободное спиной на пол холодный. Чужие ноги приветственно распахнуты, и Корчной, хватая под левое колено, тащит того ближе. Словно возвращает на место. Как только видит, что Карпов пытается подняться, толкает того в плечо. Он забирается сверху, с трудом оказываясь на животе, коленями пережимая его руки. Молчит. Смотрит грузно. Вот, Вить, ты сверху. Ты выше. Ты главнее. Что дальше? Что ты хочешь показать этим? — вы, Анатолий, действительно умный. но имея глаза не пользуетесь ими. вы не видите. вы не хотите. Правой упереться о чужую грудь, прям над сердцем. Бьётся. Бешено стучит. Карпов бледнее обычного. Только щёки его с алым окрасом, одна больше другой. Чего вдруг? Смущён? Озадачен? Витя и сам, наверное, не планировал т-а-к-о-г-о. — вы зачем всё портите снова? я же вам показал. У самого сердце бьётся бешено. Злость захлёстывает, от человека, что прямо перед его носом отказывается видеть. Ну как так можно! Что за халатное отношение? — думаете, Карпов, я вас унижаю так? ne-ein. Наклоняется, руку в локте сжимая. Так близко к губам чужим. Непозволительно. Дыхание его на собственном лице ощущает, и собственным обжигает. Глаза прикрывает. Не от страха. Просто его взгляда выдержать не может. Не хочет. Снова. И едва касается искусанных губ своими, тут же настойчивее прижимаясь к ним. Внутри всё дрожит. Мешается. Вырвать бы всё, кроме мозга. Только и он не в порядке. Барахлит, сразу видно. Язык толкает. Сопротивление сдерживать тяжко. Карпов всё руки вырвать пытается, и Витя снова хватает за шею, но уже сдавливая ту. Секунда. Две. Чужой рот открывается, и на короткое мгновение они касаются языками, в этот же момент Толя наконец-то получает свободу, пока хватка теряется. nein - протяжное нет :^)