солнце село — я уже не человек

— чёрт, почему так жарко. С толикой возмущения проговаривает Толя, кивая в ответ на распахнутое настежь окно, как бы говоря спасибо. Ощущения странные, сердце теперь отдаёт не только к вискам, но и пульсирует по каждой венке и Карпов это чувствует. Вечерняя прохлада и вправду облегчает его участь и на секунду кажется, что это всё одна большая галлюцинация, и так прохладно стало просто от того, что он переволновался, но нет. Оно продолжается с новой силой. В животе появляется необъяснимое ощущение полёта, внизу всё заполонили мотыльки, которые щекотали всё своими бархатными крылышками. Карпов не помнит этого чувства лет с пятнадцати, когда только-только цвели сирени и начиналась первая любовь. Наркотики, как средство почувствовать любовь — самое мерзкое, что может быть на свете, но таким людям как они только так и любить. Ведь ничего кроме наркотиков не сможет дать им чувствовать эту окрыленность, расходящуюся по крови майским солнцем. Теплом. Он никогда не сможет любить. И его не смогут. Корчной умеет хвалить. Интересное открытие, которое скорее всего не должно было быть сделано вообще, особенно для Карпова. Что-то происходит и Толе это не нравится. Сила теряется, а дрожь в коленях и расхлябанность собственного тела пугает. Стоит руке Виктора прикоснуться к плечу, как сам Карпов поджимает губы и сильнее начинает их обкусывать. Нога дёргается, да и сам он дёрганый весь. Начинает потихоньку лихорадить. Неужели не вылечился от простуды? О нет. Это точно не простуда, это что-то похуже. Корчной называет его молодцом, его самого трясёт, и вокруг стоит эта ободряющая прохлада, единственное, что спасает в этой ситуации. Рука Виктора за это время стала ещё тяжелее и будто бы налилась свинцом, продавливая его кости до хруста, но нет, это только кажется. Наверное нужно немного поднабрать, чтобы не быть таким... хлипким. И стоит ему убрать руку, как тут новое испытание. Он прижимается к спине чемпиона почти всем телом, сердце начинает отсчитывать секунды этого соприкосновения, а сам Карпов робко тянется за пепельницей, передавая её Корчному. Запах терпкого дыма становится еще одной неотъемлемой частью картины. Он раскладывает еще одну партию и потихоньку начинает новую игру, но к ее середине мозги взрываются окончательно. — я не могу так. Хватается руками за голову и откидывается назад, чуть раздвигая ноги. — я просто не могу думать, я не знаю что с этим делать. мне плохо. очень. я вообще чувствовать не должен, херня какая-то. Нервничает, дёргается, то и дело облизывает уже кровоточащие губы, немного припухшие и красные. Но вот неаккуратное движение гроссмейстера и ах! Ошибка влечет невероятные последствия. Пузырек. Как в ларьках с подпольными веществами.Карпов реагирует быстро. Ясно дает понять, что флакончик он уже увидел. Он вежливо поднимает его с пола, но тут же его глаза округляются, стоит ему прочитать, убеждаясь в своих догадках. — какого черта!? Вы думаете это смешно!? Он кидает пузырек в его владельца, и резко встает с кресла, но в глазах темнеет, а голова кружится. — думаете это смешно!? Переходит он уже на крик, но обратно падает в кресло, добавляя — зачем!? Интересно, нормальна ли та реакция, что сейчас видит Корчной? Потому что выглядит Толя не так, чтоб уж шибко очень. Пепельница с Корчным уже давно на местах. Та на столе, он в кресле. Ходит, периодически поглядывая за тем, как дрожит его оппонент. Стоило всё же дать что-нибудь. Думаешь? А если он сейчас коней начнёт отбрасывать, тогда что? Внимание, товарищи. Представляем вашему вниманию будущие заголовки: убит действующий чемпион мира Анатолий Карпов, убийца никто иной, как Корчной Виктор Львович. Бывший советский шахматист, и “невозвращенец”. Так, в мягких кавычках, его кличат предателем родины, чтоб остальные страны относились с пониманием. Подстилки перед великим. Всегда было, есть, и будет. К середине становится заметно, что Толе становится всё хуже. Витя поднимается с кресла на противоположном ходу, и собирается прогуляться вокруг стола, как вдруг тот разрывается. Карпов мертвенно глядит в потолок, и тяжко, почти что болезненно дышит. Корчной идёт закрывать окно, думая о том, что тут всё ещё что-то не так. Ну как же! Кто бы сомневался! Наверное, это специальные такие уловки Карпова, точно. По другому то и быть не может. Ведь в нём всего лишь пол бутылочки афродизиака. Ну с кем не бывает, правда же? С тумбы падает блокнот с записями, уже когда окно почти закрыто. Щ ё л к. И то вновь открыто лишь наполовину. Корчной наклоняется за блокнотом, и чувствует, как с кармана выскальзывает то, что не должно было показаться чужим глазам. Б а м. Витя тянет руку, чтоб забрать тот, даже видя, что сам Карпов заметил. Правильно, он же ещё не знает. Ц а п. Опережение на секунды, и вот, нынешний чемпион уже рассматривает тот в руке. Секунда. Две. Корчной выпрямляется в ожидании. — я не.. Дёрнуться вперёд, тут же себя останавливая. Тело успешно приземляется обратно в кресло. Гадство. Он что, даже стоять не может? Чемпион, как же. Всего половина, а уже в ауте. — Анатолий Евгенич, не кричите. вы как? как себя чувствуете? что вам? воды может? Корчной в кой то веке обеспокоен чем-то. Не так, чтоб прям сильно, но труп из номера прятать не хотелось. Тем более, не просто чей-то, а Карпова, мать его за ногу. — verdammte scheisse.. вы только успокойтесь. давайте вы немного посидите, да, в себя придёте. иначе всем же хуже будет, понимаете? Кому всем то, Витя? Ты ёбнутый. Посмотри на то, что ты наделал. Учить его собирался, да? Ну как, сработало? Нормальный такой урок получился? А напомни ка, что ты ему сейчас показывал этим? Ах, да! То что ты, Корчной, долбаный психопат. Нет у него с собой ничего, никак он на тебя не влияет. ТОЧНО! БИНГО! С собой! Это в тот раз в ресторане ничего не было. И то, не факт! Но в этот раз, когда Карпов не сможет дать ему должного отпора, сейчас то Витя и узнает всё. — вы посидите без резких движений, пожалуйста, а я пока.. Напротив встаёт, наклоняясь к лицу того. Пальцами футболку цап, и зенками на грудь чужую. Ничего себе, как клетка то колотится. Худощавый такой. Рёбра видно, пересчитать охота. Можно целую сетку из них составить. Руки чужие от себя убирает, брови хмуря, и возмущаясь так, словно это он тут жертва. — Анатолий Евгеньевич, я же попросил вас, посидите спокойно. С брюками так не получится, именно поэтому он руку внутрь просовывает, удивлённо в глаза тому заглядывая. Дорогу до чужих бёдер преградил вставший член. Почему-то который всё это время игнорировал Витя. Не встал же он за чёртову секунду, пока тот на грудак его смотрел? Или.. Сглатывает шумно, ощущая как внутри что-то не то происходит. Чувства какие-то новые. Невозможно. Верить в это тяжело, не то что ощущать. Давай, Вить. Это же просто проверка, ничего больше. К шее чужой наклоняется, кончиком носа под мочкой втягивая. Да, именно этот запах его все дни и преследовал. Кожи его. Тела. Может, в этом и есть ответ на вопрос? Думать то продолжает снова в том же направлении, как будто бы игнорируя тот факт, что собственные пальцы аккурат чужой головки находятся, чуть ствола касаясь. Не нашёл прослушку, так теперь до запаха докопается. verdammte scheisse - блять. Такая спокойная реакция от Корчного была чем-то невероятным, тем более что Витя вообще не знал что это такое — быть спокойным и адекватным. А тут такая фамильярность, что даже плакать хочется. Толя напрягается ещё сильнее, пытаясь быть на стороже. Артист! Ей-богу артист. Выделывается, прямо целый спектакль устроил. Театр одного актёра. Окно открыл, потом закрыл, так ещё и помощь предлагает. Сначала он не понимает, но стоит Виктору начать приближаться, как тут наконец-то единственная здравая мысль за последний час: "ищет". В начале Карпов злится. — псих, ты чертов псих. я мог сдохнуть тут из-за тебя, а ты мне влил этой грёбаной отравы. еще и указываешь мне что делать, да хорошего из себя строишь? нет уж Витя, ты меня прости, но я такого терпеть не буду. я могу взять тебя и просто с размаху ударить, да так, чтобы твоя челюсть вылетела, и до Садового кольца летела. как ты ее вправлять будешь — не знаю, но жалеть я тебя не буду. С трудом, но серьезным напором проговаривает каждое слово, словно дробью Толя. — и хватит разговаривать на языке фашист.. Его обрывает Корчной, встав напротив и предлагая еще раз успокоиться. — да как ты смеешь ещё говорить о таком. Сначала кричит, а потом срывается на дрожь чемпион. Так его ещё не раздевали. Унизительно. Сердце его бьется в рёбрах, как птичка в клетке, вот-вот выломает. И так быстро и трепетно, что даже в этом есть своя безумная красота. Мотыльки в животе вновь начинают взлетать и кружить стаей по всему организму. Толя начинает понимать. Он пытается оттолкнуть гроссмейстера, но тяжёлая голова и не слушающиеся руки слишком слабы для такого противостояния. Дышит медленнее, но глубже, и с робостью, будто боясь повредить тех самых мотыльков, осевших на легких. К сожалению, исключением не стал и член, который точно так же реагировал на все происходящее, становясь твёрже по мере возбуждения. Стоит Корчному коснуться органа, как Толя кусает губу сильнее обычного, и выдает неоднозначный вздох. Шумный такой, резкий, и неожиданный. Его рука тянется к шее Виктора, пытаясь сжать ее как можно сильнее. Но тот только не смеется в глаза в ответ на попытке победить. Карпов сжимает сильнее, стоит оппоненту опять приблизиться к шее, пожалуй одной из самых эрогенных зон на всем его теле. Стоит почувствовать дыхание, как по всему телу опять проходит дрожь, а головка члена становится чуть более влажной. — Виктор Львович, нет у меня ничего, отпустите. Разговаривать пытается сдержанно, знает что по другому сделает хуже. Щёки зарделись ярче прежнего. Это Карпов всё зубы заговорить пытается. Не иначе. Нет у него ничего. Как же. Витя правой оба запястья его хватает, в ногах сжимая. А левой не шевелит. руки заняты, но досмотр как-то закончить нужно. И всё тем же кончиком носа заныривает под край футболки у спины. Чисто. Карпов пальцы пачкает, и отпустить вновь просит. Корчной уже голову убрать собирается, как щёки пунцовые замечает. Вновь подрагивание. И только сейчас до него доходит, что Карпов недавно вздохнул так, как Витя на лучших победах не вздыхает. Надо же. Деда рук дело. Во всех смыслах, кстати. — я же не держу тебя, Толь. Может сам Карпов и не совсем это имел в виду, но только Витю было уже не остановить. — давай, можешь идти. Сухо шепчет у уха. Как только чувствует попытку встать, тут же касается головки. Указательный палец очерчивает круг, смазывая пару капель по всему периметру. Оставшимися ведёт чуть ниже, едва обхватывая тот. Главно не думать, Корчной. Забудь вообще о том, что только это делать и умеешь. Иначе твои старческие маня фантазии в момент рассыпятся, и дальше только хуже. Беспросветный Ад. Проблема в том, что он уже. Одна грёбаная секунда на осознание собственного положения. Хуже не будет, Корчной. Хуже быть не может. Давай же, вот он, твой шанс. Используй его на полную катушку. — помнишь, Анатоль Евгенич, ты говорил о том, что я тебя унижаю? как думаешь, Толь, тогда действительно оно было? Всё ещё шепчет. Мерзко так. Щекочет и обжигает дыханием. Коротко губами касается шеи. Чуть высовывает язык, и ведёт мокрую дорожку до ключицы. Хочу вгрызться в ту. Всосать в себя, оставляя на белоснежной коже собственную алую метку. Здесь был Виктор Львович Корчной. Или лучше так? Собственность Корчного. Нависать так над ним ахренительно неудобно. Витя смотрит на раздвинутые бёдра. Всё же, сидеть сейчас на коленях он не планирует. Не в том положении. Не тогда, когда в голове уже зреет уродский план. — Толь, ты же сам этого хочешь. В глаза смотрит. С вызовом. И как бы подтверждая это вновь ведёт ниже, уже до самого конца. И медленно вверх. Чувствуя, как плоть приподнимается чуть выше. Наблюдая за тем, каким вымученным становится лицо Карпова. Кажется, что Корчной и сам на взводе. Только собственного возбуждения не видит. Чувствует. Распознать не может. Думает, что это тот самый эффект, который он отыскать и пытался. Сейчас бы в партейку.. Но ему мало. Уже. — Анатолий Евгенич, вы какой-то бледненький прям.. как себя чувствуете? Ближе, в глаза заглядывая поочередно. Словно удостоверившись в чём-то, чуть отодвинуться. Футболку снизу подцепляет, медленно, играюче ту поднимая вверх. Чуть пачкает в выделениях самого же Карпова, и продолжает задуманное. — боже, Толя, да вы горите. Правда что. Тело было наощупь как утюг, что уже десять минут в розетке. И он щупает. Убеждается. Проверяет. Ведёт по боку вверх, пальцами аккуратно по рёбрам гуляя. Задевает горошинку соска, и слегка бьёт по чужой настырной руке. Цокает. Непонимание. Сам же хочет. Сам же просит, хоть и не говорит. Ремень вытаскивает с чужих штанов, чтоб ещё в более позорное положение затолкать. Связывает запястье не сильно, да он сейчас и не выберется. Аккурат за его головой, чтоб не мешал сильно. — вы пришли, чтоб с первой же игры показать мне, что можете лучше. можете быстрее. что вы, Анатолий Евгенич, вы то и есть чемпион. Смешок. Корчной снова оглаживает пальцами шею, и пытается посмотреть на всё со стороны, а не своими глазами. Щупленький. Но руки крепкие. И даже пресс какой проглядывается. — чемпион, aber heute bist du meine kleine schlampe. Витя каждую букву из этого слова выводит на его груди, наслаждаясь ответной реакцией тела. Видно, что Карпову, мягко сказать, хуёво. И от этого невероятно хорошо тому, кто на его ногах расположился как самый настоящий победитель. И да, псих. Настоящий. В чистом виде. Который до сих пор не может осознать собственного влечения. Оценить вообще-то, КАК ЖЕ СИЛЬНО его тянет к телу напротив. К этой холодной бархатной коже, местами покрытой гусиными бляшками. И он всё же решается. АХУЕТЬ, ВЫ ПОСМОТРИТЕ НА НЕГО. РЕШАЕТСЯ ОН! А до этого мацания члена, а раздевание это, а руки.. а это всё! Что это всё было? Решается, к шее припадая. Сначала зубами вгрызается, от жилки подальше. Как только до ушей доносится стон, так на губы переходит. Посасывает. Оттягивает. Вылизывает это несчастное место, совсем скоро с причмоком то отпуская. Алое. Пёстрое. Такое невероятно завораживающее на теле Карпова. Смотреть бы, да смотреть. aber heute bist du meine kleine schlampe - но сегодня ты моя сучка............................... Что же они делают.. Эта игра или война, или уже непонятно что — стало перебором даже для Корчного. У которого будто открылось второе дыхание, который смог сегодня увидеть нечто большее, чем доска, клетки и фигурки. Он смог лицезреть чемпиона мира, разложенного на кресле, словно самая простая партия. Осматривает каждый миллиметр, разжигает сам себя на очередное преступление против морали, именно таковым считает этот осмотр сам Карпов. Карпов, который позволил этому случиться сейчас сидит и не может сделать ровным счётом ничего. Во рту снова пересыхает. Выбраться не может, а тело само за себя говорит. Корчной проводит языком, а у Карпова голова сама собой запрокидывается вверх, открывая всю шею полностью. Невероятно противное ощущение. Кажется вот она, свобода — осмотр окончен. Больше не держит он, изврат. Нужно быстро уходить. Прямо сейчас. Стоит только податься вперёд, как откуда-то из самых легких вырывается стон, уже больше часа он мучается с этим ощущением возбуждённости, чувствительность не дает и лишнего вдоха сделать, а тут чужие руки, так мягко играют пальцами с его телом. Чувствительная головка краснеет и уже начинает болеть от возбуждения. И каждое прикосновение слишком сильно бьёт по воспаленному сознанию, и слишком хорошо помогает выдавливать из чемпиона вздохи, которых Корчной больше никогда не услышит. Ногти царапают по обивке кресла, а ноги впиваются в пол. Карпов закидывает голову вверх, чтобы не смотреть в глаза, лишь бы не видеть и не знать что на уме у Виктора. Его персональная смерть от унижения и отвращения, от самого себя, от тела, которое выгибалось навстречу издевательствам. Кто бы знал, что это не конец, кроме самого Виктора конечно. А Карпов вновь пылает кострищем, сгорая прямо в руках у гроссмейстера, который изощренно расставляет с ним самые насыщенные партии в его жизни. Так медленно и выдерживающе действует соперник, и Карпов не может, не может этого выносить и уйти тоже. Он попросту не знает что сейчас с ним твориться и почему при одном только взгляде на Корчного у него поднимается температура. Анатолий Евгеньевич только и успевает, что положить свою ладонь на руку и ещё раз жалобно взглянуть в чужие глаза. Толя не выдержит этого позора. Он весь выгибается вслед за поглаживаниями, каждой косточкой подтягиваясь за его ладонью и стараясь попасть под неё. Тело у Карпова хоть больным и было, но спорт никто не отменял, даже золотой значок ГТО валяется где-то дома. Опять пытается "вырваться", тянется к его шее, но получает лишь хлопок удара по предплечью. Остаётся ждать. Мерзко. Сам Виктор уже давно сошёл с ума и Карпов был уверен в том, что его больная фантазия лишь очередная игра в его жизни, что выдавая в ответ вздохи, сдавленные стоны и краснеющие щеки Толя сам подписывает себе смертный приговор из-за странных, чёрных мотыльков под ребрами. Не может сопротивляться не из-за веществ, скажем честно, а из-за того, что это Виктор, под которым Карпов буквально плавиться. Трогает, что-то ищет, издевательский касается самый чувствительных мест, мягко проходится по соску, а тот всё ближе и ближе тянется, выворачивается как может, сливаясь в этом безумии. Наверное это всё-таки персональный ад их обоих. Чувств всегда не хватало и сейчас, когда их через край — вот тогда и настоящие. Непреодолимое желание, влечение, жар от холода, лихорадка и страх на грани отвращения и животной привязанности. Оба проиграли сегодня, оставив последнее от здравого смысла позади. И сердце опять начинает биться с новой силой, выбивая из грудной клетки рёбра. Вдох. Выдох. Еще вдох. Прерывистый, смешанный и неопределенный. Страсть? Боль? Унижение? Наслаждение? Как назвать это чувству Толя подумает позже, но сейчас Корчной стал тем, кто смог вывести его за человеческие рамки. Самый громкий стон раздается, когда Виктор касается нежной кожи шеи губами и оставляет на ней красный засос. Больно? Да. Руки в этот момент неосознанно ложатся на плечи, и сжимают их, а тело содрогается. Толя откидывается назад. Напряжение всё ещё было чересчур сильным, но рано, рано сдаваться полностью. Ещё одна игра, попытка зайти чуть дальше и там можно будет срываться до самого конца и безвозвратно. Комната дышит жаром. Карпов минуты три не может даже пошевелиться, он лежит и судорожно дышит. Довёл. Нижнее бельё мокрое, всё-таки кончил, вот чёрт. Он оклемается еще через минуты три, впопыхах натянет футболку, и собрав себя в руки встанет молча, уйдёт, задержавшись лишь на пороге. — мне больше нравится зелёный, с лотосом. Уходит. Дверь закрывает аккуратнее, выбегает на улицу, почти что падая в нее. Прохлада обволакивала легкие, но не охлаждала, как должна была. — это конец.. Всю ночь шляется по дворам, пытаясь обдумать всё за раз. Сигарета. Ещё и ещё. Пришлось попробовать тушить их о руки намеренно, дабы заглушить Корчного, но его не может подавить даже самый крепкий алкоголь. Две недели. Две недели на то, чтобы принять решение. Жить дальше, или сойти с ума. Наверное стоит попытаться выбрать первое? Он пробует, но. С каждым днем всё сильнее, сильнее, СИЛЬНЕЕ бьется сердце, схватывает в груди, полосует рёбра, бьёт по вискам, растягивается улыбка и сознание затмевает белая пена, так омерзительно мило обвивая твою шею — шипит он :" Шах и мат". Нежнее, ещё нежнее он крошит твои мягкие кости, превращая их в пепел, нежнее вскрывает нежные запястья, выгрызает провалившиеся вены, тебя всего, чтобы выворачивало. Громче! Слышишь? Громче и горше кричи и моли о помощи, чемпион, мальчик, чье сердечко бьётся, как птичка в клетке, на последнем издыхании, в кровь превращая остатки трезвости. Все две недели Карпов не прикасался к шахматам. Слёг. Умер. Карпов серьезен и холоден как никогда, и лишь завидев в толпе папарацци Виктора — смеется. Пришёл, не опоздал. Стоило вновь сесть перед доской уже на турнире — воскрес. Заново. Выбрал второе. И видимо, Витя тоже. Он протягивает руку первый. Толя принимает её. Теперь это их омут, только для них двоих. Игра началась. Руки на плечах, как что-то подтверждающее собственную победу. Вот оно. Всё. Пал тов-щ Карпов. Размяк в его руках. Пятно на чужих брюках цветёт постепенно, не сразу. И Корчной внимательно следит, краем глаза. За считанные секунды лицу напротив становится лучше. Так вот как работает? Нужно лишь кончить? Ил же просто мало влил. Мало? То есть всего этого времени тебе сейчас действительно было МАЛО?! Карпов за футболкой тянется, и Корчному остаётся лишь приподняться с чужих ног. От чего-то выгнанным с них совсем не хочется быть. Сам начал, сам и закончил. В глазах напротив ясности, хоть отбавляй. Поражает. Правда. Где-то на задворках сознания, но всё же. Даже, возможно, восхищает. Толя на пороге задерживается. Но Витя и ухом не водит в его сторону. Даже не шевелится. Зелёный. С лотосом. Запомнит. Щелчок. То замок в дверях на место стаёт. И он всеми фибрами ощущает, что в помещение один остаётся. Вот оно, Витенька. Наедине с собой. Ты же так любишь. Сейчас, правда, это страхом каким-то диким встречается. Пол часа. Час. На счету тринадцатая сигарета. К счастью Толя в бар бредёт, заказывая какую-то закуску в виде чипсов, и водочки. В запой уходит, сам себе в том не признаваясь. Но играть не бросает. Лик темноволосый перед каждым сном видит. Слышит. Как дышит. Стонет. Чувствует, как тело прогибается на встречу. Как замирает сердце. И даже, кажется, пульсирующую кровь в чужих жилках. Место себе найти трудно. Нужно собрать всю волю в кулак. Всё желание к победе на первое место вернуть, скрывая собственную болезнь. Рану, что сочится продолжает. Ему даёт добро на две недели. Значит, осталось не так много времени до встречи. Он не может позволить себе ударить в грязь лицом. Чемпионы же не совершают ошибок, да, Вить? Конечно. Ему не помешает эта блядская чужая причёска. И улыбка такая, стесняющая себя, и всех вокруг. Лёгкие следы щетины. Тонкие пальцы. Даже голос, срывающийся на хрипотцу и стоны. Нет-нет. Лёгкая испарина со лба. То ли с собственного, то ли с твоего, Карпов. На безымянном пальце правой руки у тебя желтеет обручальное. Сучёныш. Вот он, киндер в полной красе. И вашим и нашим. Думаешь, что сможешь подобраться ближе? Тцц. Не выйдет, Толь Евгенич, не получится. Две недели. Тянутся. Невероятно медленно. Давит на Корчного, но тот не сдаётся. Хуюшки. он, может быть, и предатель родины, но человек, по крови, советский. А значит, и бороться привык до последнего. Жизнь его это. Он не оголённый провод. Он долбанная фишка на доске. Е6, Д8, ход за ходом, до мата. До рук вокруг собственного горла, сжимая то до последнего вздоха. Нет. Не сейчас. Позже. Сейчас партии. Отыгрыши. Через каждые два дня он запивает. Сутки проводит в градусном, общаясь не с пустым креслом, а тобой, Карпов. Крича на тебя. Указывая место. Стучит фигурами о доску, пытаясь вдалбливать в твою тупую башку истину. БЛЯТЬ. Соревнование. Корчной вновь в йоге. Не уверовал, но пытается. Легче становится, факт. Кости может тянет, или мышцы какие, он знать не знает. Не его это сфера жизни. Знает только, что даже в йоге теперь мысли свободы не находят. Словно время подогнать одним взглядом пытается, и приезжает тютелька в тютельку. — Виктор Львович, Виктор Львович! Папарацци на хвост жмутся, и где-то в стороне он слышит: “Анатолий Евгеньевич, прокомментируйте?”. Буквально секунда, когда их глаза встречаются. Корчной свои за очками прячет, а вот Толя встречает улыбкой. Не доброй такой. Злорадствующей. Радуется чему-то. Чему, Толь? Есть чему? Расскажешь? Витя хмыкает, очки пальцем тут же поправляя. Стол, за которым их лишь двое. Да, в зале есть люди, но одновременно с тем никого из них нет. Только Корчной и Карпов. Первый руку приветственно и тянет. Толя в ответ протягивает, задерживая ту на пару секунд дольше обычного. За очками не видно, но он смотрит прямо в глубину его глаз. Как-то плохо ты выглядишь, Толя. Собственно, как и всегда. Скажи ещё, Вить, что тебе это в нём не нравится. Как же. Мы обязательно сделаем вид, что верим. Пол игры молча. Корчной ходит жёстко, и радикально. — I’m sorry but there was never enough room on this stage for both of us. Шепчет наклонившись, чтоб судья не пришёл шикать об очередном псевдо-нарушении правил. Чемпионы правил не нарушают. Они их создают. На семнадцатом Корчной очки снимает. На двадцать пятом с глазами е-г-о встречается. Тридцать первый, подходит к доске. — хорошо держитесь, Толь Евгенич. Паузу выдерживает, и с сорвавшимся смешком продолжает. — не так уж и плохо, что вы живы остались.. у меня среди них нет конкурентов. du hast dir wirklich mühe gegeben. das ist prima. И них он так выделяет, словно есть в этом мире только он, и Карпов. Никого больше. Судья поглядывает, недовольно зенки строя. — место, пожалуйста. Смешок со старческих губ, и сам на стул возвращается, Карпова дожидаясь. Двигает фигуру вперёд и влево. Без очков как-то хуже. Благо, Толя не смотрит. Запах чёртов с того конца окутывает. Что-то не до конца Корчной продумал. Партия подходит к концу, а на доске пылает “НИЧЬЯ”. Постарайся кто-то из них, и будет единица по чужую сторону, но время идёт, а позиция сохраняется. — первая встреча Виктора Львовича Корчного и Анатолий Евгеньевича Карпова заканчивается ничьей. пожалуйста, апплодисменты. Зал взрывается. Камеры щёлкают. Корчной как бы мимо дела пожимает руку Карпова, и скрывается за дверью, спешно шагая до крытой курилки. Переждёт там наплыв людей. О месте всего пара человек знает, а заходят и вовсе изредка. По пути его всё же нагоняет репортёр с камерой, тут ще щёлкая окликнув. Корчной, конечно же, не оборачивается. — как считаете, Виктор Львович, Карпов тогда случайно выиграл? просто сегодняшняя игра, и.. Витя поворачивается медленно. Через плечо смотрит. — извинитесь. — простите? — не прощу. извинитесь. — я не по.. — чего это вы не понимаете? а? того, что только что назвали Анатолия Евгеньевича человеком, что получил Чемпионство случайно? вы хоть что-нибудь знаете о шахматах, кроме того, что там семь букв? — но ведь он.. — не сметь! Корчной того за шиворот хватает, чуть приподнимая вверх. — вы сейчас статью писать будете о том, как вас бывший советский шахматист избил. знаете за что? — да. простите, пожалуйста. — ваше счастье, что Карпов этого позорища не слышал. уходите. мне противно на вас смотреть. Дверь скрипит. Небольшое помещение с окнами в пол, и подобием балкона. Там барабанит дождь. Чёрт бы его драл. Льёт и льёт. Словно Петербург преследует, на пятки наступая. Щёлк-щёлк. Зиппа местная работает хуже “родной”. — das miststück! Затягивается, глаза довольно прикрывая. Ничья. Правда ли Карпов заслуживал это? Сложно. Ответить на этот вопрос практически невозможно. Витя кашляет. С мокротой кровь, смываясь с плитки каплями дождя. I’m sorry but there was never enough room on this stage for both of us - мне жаль, но эта сцена слишком мала для нас обоих. du hast dir wirklich mühe gegeben. das ist prima - ты действительно старался, здорово. das miststück - сука.