стонет в глазах твоих отчаянных тоска
Игра была чересчур быстрой для них двоих. Без всяких заминок, которые обычно сопровождали их игры. Корчной начинал выделываться еще с порога, обвиняя всех и во всем, а сейчас не обратил внимания даже на то, что Толя опять качает ногой, чтобы сосредоточиться. Конечно это не особо то и помогает, но как факт стоит принять — это самая быстрая их игра после того, как Карпов в детстве не взял ферзя, тем самым впервые встав у Корчного костью в горле. Он вроде был единственный, кто выиграл молодого гения, по сей день им и остаётся — единственным, кто выиграл у Вити всё, забрал, и до последнего держит, сам того не до конца понимая. На сцене и вправду места мала, да чего греха таить — в мире им тоже негде развернуться, хотя съездить во Флоренцию и съесть итальянской пиццы он бы не отказался. Или в Рим. Говорят, там невероятно красиво. Несколько раз за игру им всё-таки приходится встретиться взглядами. Игра проваливается, как и сам Карпов. Вроде пытается, но в голове пусто, ходит по шаблону, совсем не понимая что происходит, в голове пусто, а в глазах небо. Казалось он хочет охватить собою всё, вобрать в себя всё небо, чтобы услышать от Вити лично слова восхищения, что он смог стать лучшим. Но пока ничего кроме упрёков, и иногда что-то вроде одобрения, но ведь этого недостаточно. У Толи в глазах небо, а у Виктора все остальное. Карпов закрывает лицо руками. Вдох. Выдох. Опять в строю, но что-то мешает. Может быть они созданы, для того чтобы уничтожить друг друга? Знаете, ведь это всё можно объяснить физикой. Сила действия равна силе противодействия. И вот они и есть две противопоставленные друг другу силы, которым категорически запрещено быть рядом, иначе вокруг всё перестанет существовать. Ничья. У них и это уже было, только вот после титула чемпиона мира все на это стали смотреть иначе. Толя знал, что будут говорить, что Корчной наверняка пожалуется на неправильно выданный титул, что Зайцев удивится, так как совсем не понял партию. Абсолютно бесшаблонная, даже наверное бездумная от того и непонятная. Руку пожимает. Издевается? Да вроде нет. К нему тут же вопросы "Что? Как? Почему?" И всё в этом духе. Вас победили? Сдали позиции? Вы не умеете играть? Конечно Толя понимал, что требования к нему будут высокими, но давит это конечно сильно. Он берёт себя в руки и сбегает с высоко поднятой головой, без особых объяснений. За прошлые месяцы уже наизусть выучил где, и когда бывает Корчной. В каком направлении уходит, чтобы в бар, с каким жестом покидает публику, когда искреннее доволен, а когда злится. Чемпион точно находит Витю на "балконе". Уже не улыбается, устал, да и смысла нет. — сигаретки не найдётся? Он садится на подоконник, прямо напротив Корчного, лезет на рожон, будто бы не боится. Жизнь его видимо ничему не научила. Но действовать надо. Нужно поговорить. Хотя бы.. Сигарета находится, Толик наклоняется максимально близко, почти касается губами чужих, но вовремя приставляет сигарету, затягиваясь чуть глубже. — давай поговорим? вернее нет, не так. расскажи. хотя бы немного. я признаюсь, первым не смогу, да и жизнь научила уступать старшим. мы не сможем так играть дальше, я уж точно. запала нет, мне.. Толя сглатывает, всматривается в чужие глаза, чуть приблизившись — мне мало. Голос его не дрогнул, хотя тема серьёзная и оба понимают, что без этого игра будет слишком неполной, да и пора бы уже начать разговаривать как взрослые люди, как бы это страшно и правильно не было. Любезно угостить билетом до экспресса ускоренной смерти. Фигура его вновь непозволительно близко. Корчной губы облизывает подсохшие, от чего фильтр слегка прилипает на очередной затяжке. Толи в последнее время стало много. Уже и представить как-то сложнее, как они без этого всего раньше играли. Стоит ему признание озвучить, как Витя зенки поднимает, с прищуром в его заглядывая. И грамма лжи нет. Страшно. Запала нет. У Толи. Последнее в грудь бьёт. Мало. Корчного чуть дёргает. Мысли пробиваются через поле. Обходят фигуры. Партия вот-вот даст трещину. Первая фигура съедается. — перед турниром оставались считанные дни, как до меня дошли слухи.. речь шла о том, что некто Карпов, Анатолий Евгеньевич, якобы поручался за меня перед партией. интересно, да? Витя затягивается, медленно выпуская дым со рта. Почти что лениво. Говорит спокойно, а внутри всё мечется от такой близости. И запаха, что теперь стал его преследовать повсюду. Решил свести Корчного с ума. Не иначе. — вы, Толь Евгенич системный, логичный.. рациональный. вы мне скажите, есть у нас в этих качествах сходство? Очередное тыканье в то, какие они разные. Но вишенка на торте не здесь. — когда-то вы называли меня своим другом.. ВЫ! знаете что изменилось? вам захотелось отнять у меня корону. и вы сделали это. безжалостно вырвали её с моих рук. Сердце бешено колотится, а воздух собирается в горле. Затянуться ещё, сглатывая скопившуюся слюну. Что-то похожее на боль. Что-то такое, от чего хотелось схватить Карпова, и сильно стряхнув вбить о стекло. — вы отказались от меня. отвергли дружбу, предпочитая сторону страны. страны, которая и не вспомнит о вас завтра. вы же лучше меня знаете, что без победы вам не было бы дороги назад. я слышал, что с вашим отцом.. и да, возможно в тот момент вам она была нужнее. но дело в том, что мне она нужна всегда. Его колотит изнутри. Хочется бить что-нибудь. Взгляд скользит по рукам только сейчас. Витя хмурит брови. Он эмоциональнее Карпова, но эмоции на его лице явление вообще редкое. — зачем вы.. За руку того берёт слегка сжимая, чтоб пресечь возможные попытки вырвать ту. Бычок летит под дождь, мимо урны, а сам Корчной смотрит. Внимательно. Слушает. Сердце Карпова громкое такое. Прислониться бы, ближе слушая. Но так слушает. Пальцем большим на вену, бешеный ритм ощущая. Так душно и тяжко, что даже собственное ускорилось. Витя не из тех, кто извиняется. Для него признать ошибку, это значит сорвать. — du hast alles, was mir fehlt. мне тоже мало. Почти одними губами добавляет. — вас. Это у тебя, Вить, извини такое? Новомодное ваше, немецкое. Тебя ж просили, по-русски давай. На родном.. хаптьфу. Целует рану свежую, и ещё одну. Ещё. На запястье губами задерживается, носом в молочную кожу утыкаясь. Тудум. Т у д у м. Всем богам готов молиться, чтобы сейчас его не откинули. Чтоб они не говорили об этом. Стыдно. Себя стыдится. Желаний собственных. Того, что Толя частью его игры становится. Такой глупый. Такой юный. Хочется вывернуть себя наизнанку, лишь бы не чувствовать. Вернуть прежнюю трезвость ума. Выкинуть лишнее. Никак. НЕВОЗМОЖНО. Карпов давно уже не был чем-то чужим. Свой. Его. Мой. — Толя, я.. Когда весь мир был прикован глазами за матчем, Корчной мог смотреть только на Карпова. И сказать ему об этом — вонзить себе в спину десяток ножей. Воротник кофты пальцами оттягивает, словно мешается тот. Дышать всё сложнее. Это ужас. Катастрофа. — скажите что-нибудь, пожалуйста. прошу.. И вновь последнее почти шепчет. В глаза смотрит, да так, словно нормально всё. Будто бы ничего т-а-к-о-г-о не происходит. А сам его руку по-прежнему сжимает, пальцем оглаживая едва касаясь. Эх, подсознание, злая ловушка. du hast alles, was mir fehlt - ты моя противоположность, или у тебя есть все, чего мне не хватает........................................ Толя смотрит в глаза, то и дело стыдливо опуская голову. Знает что сделал, и прекрасно понимает, что возможность ответного признание крайне низкая и что то, что он сейчас делает может быть поднятым в люди на посмешище. А Корчной может. Он может всё, и Карпов давным-давно перестал сомневаться в его возможностях. Слухи были правильные, да и быть честным, то, как он уверен в Корчном никогда не сравниться ни с верой в свою победу и тем более с верой в других людей. Витя тянет, что-то выжидает, медленно-медленно затягивает сигарету и начинает свою тираду. Карпов сжимается, внутри всё терзает и рвет на куски, не оставляя ни единого шанса на то, чтобы выжить. Его не приняли? Вежливо отошьет и будет хвастаться перед своими дружками-психологами? Как же так? Где Толя просчитался? Неужели ошибся и Корчной сейчас начнет вдалбливать уроки морали? Руки становятся холодными, а глаза наливаются разочарованием. В себе. В Шахматах. Но не в Вите. Он прав. Прав, что Толя забрал то, к чему его "учитель" шел десятилетия, прав, когда говорит о стране и о людях в ней. Сердце отдает барабанной дробью, вздохнуть трудно, а Виктор продолжает его добивать. Толя просто хотел доказать то, что он лучше. А в итоге сидит сейчас здесь, и чувствует себя паршивее всех на свете. Толя затягивает сигарету до фильтра так, что дым в мозгах оседает, а не в легких, чуть щиплет глаза и немного облегчает учесть мальчика которого только что отчитали за свое неприемлемое поведение. Но тут опять просчёт. Как только Витя касается запястья — Толя вздрагивает, опять смотрит в глаза, а не в пол, но всё ещё боясь сказать слово в ответ. Упорно, так трепетно ищет пульс, задерживается на вене и считает. Раз. Два. Раз. Два. Раз. Два. И так быстро и тщательно оно строчит дробь. У Вити глазки мечутся, не понимает, вернее не ожидал вместо одного ожога увидеть семь или восемь, не знает как реагировать и что делать. И вправду, зачем? А мы, Виктор Львович, так вас восполняем и приглушаем так же. А что вы думали, неужели думали, что вы один такой в голове засели? Нет, у нас помимо вас ещё сигареты, персики, шахматы, холодный душ. Т о ж е м а л о В а с Становится жарко. В голове мешаются мысли, чувства, да весь смысл смещается в момент в одну точку. Хочется плакать. Дрожит, ботся и почти что вот-вот норовит сорваться с окна и упасть перед Витей на колени, разбить их в кровь, но лишь бы быть рядом. Толя чуть дёргается, пытаясь не даться Корчному, стыдно, что так по детски поступает, но тот необыкновенно нежно и мягко прислоняется губами к коже, целует ранки и тепло так дышит, так любит, но никогда того не скажет. Опять вглядывается в глаза, пытаясь найти ответ и находит больше, чем простое "да", как на свадьбах или венчание. Находит там себя. — я.. Не успевает ничего сказать, как срывается, и начинает плакать. Рыдать. Воздух глотает рывками, гладит пальцем чужую скулу, тянется руками, чтобы в итоге обхватить его плечи, и сжать их, прижать к себе. То, что Карпов сидит на подоконнике даже лучше. Теперь можно уткнуться носом в волосы, вдохнуть мятный шампунь. Он зарывается пальцами в волосы и плачет, прижимая его голову к своей груди. — простите, Виктор Львович, я вам всё отдам, слышите? хотите, я вам этот кубок в номер принесу и оставлю. только будьте со мной чаще. я не вынесу больше, я не могу так, я совсем с ума сойду без вас. И всё это время он продолжает безудержно рыдать, срываясь на вдохи и хрипы непонятно от чего, просто не может остановиться. Он дрожащими руками опять переходит с головы на плечи, пропускает несколько поцелуев на лоб. Любит? “Это уже не игра”. Первая мысль, которая обретает оболочку в голове. Карпов только рот открыть успевает, как Витя замечает блеск в глазах. Следующий ход, съедается вторая фигура. Руки его необычайно нежные. Столько ласки в них. И какого-то страха скрытого. Толя боится. Его можно понять. Он впервые в жизни чувствует такое. Как можно представить себе советскую любовь? Только там. Болезненно. Раздирающе. Выворачивая изнанку. Душу грязными руками хватая, чтоб как можно больше запятнать. На Корчного это действует всё неожиданно. Он словно до последнего не верил и не мог. Лицо у Толи мягкое. Гладкое. И весь он пропах чёртовыми персиками. Сигаретами. Шахматами. От него веет свободой. Тем, что Корчной себе так давно не мог позволить. Шахматы захватили его, и выбраться оттуда было практически невозможно. Сейчас, кажется, что и вовсе никогда. Сейчас, когда Карпов не просто близко. Он часть Вити. Давно ли? Наверное. Но ему всё ещё боязно думать. Такой взрослый, что уж там, мудрый человек, а боится собственного сознания. Пальцы в волосах, и весь мир под его ноги бы бросить. Витя рукой правой приобнимает, к себе прижимая ещё. По спине гладит. Медленно. Нежно. Успокаивающе. — тише, Толь, тише.. всё хорошо. Ничего хорошего, блять. НИЧЕГО ХОРОШЕГО! У Корчного в груди что-то надрывается. Ему так невыносимо больно, что сам с трудом удерживает слёзы. Пара коротких поцелуев. Лоб. Висок. Щёки. Лицо у Карпова под картины. Хочется архитекторством заняться, чтоб сутками вминать пальцами то. Смотреть. Гладить. Тянуть. И лепить. Сутками напролёт. — Толь.. Дозваться пытается, чуть отстраняясь. В глаза покрасневшие заглядывая. Боже. Такой беззащитный. И весь мир против него, Вить. Посмотри на это. Все они ополчились. Они не верят, понимаешь? Из-за тебя, Вить, их сомнения из-за тебя. Тебе это расхлёбывать. Доказывать.. Невозможно. Как же.. Как он может. Как он будет это делать? Он же Чемпион. Не Толя. Глаза. Красные. Мокрые. Бесконечные. Корчной как от физической боли морщится. Ещё одна съеденная фигура. Тебе нужно отдать ему. Ты должен. — Толя.. послушай. слышишь? не нужно мне этого. мы с тобой соревнование продолжим, да? пусть все увидят. все узнают. мало им было? Толь, пожалуйста.. Воздуха хоть отбавляй, а всё равно дышать нечем. Витя знает почему. И пожалуйста своё к этому и озвучивает. В этот раз глаза не закрывая, так и тянется к губам. Израненные губы. Израненные оба. Никаким клеем не склеить. Никаким скотчем не обмотать. Этим двум не поможет ничто и никто. Только они. Болезнь. Нездоровое отношение. К доктору бы, да им так хорошо. Когда внутри что-то оживает. Вот ты, Вить, что думал? Что шахматы такие простые стали, понятные, да? А потом он появился. Он же тебя и оживил, Вить. Он и есть твой воздух. Поцелуй в этот раз аккуратный. Такой нежный, что куда больнее, чем если бы кусал. Корчного страх захлёстывает. Сердце в ушах стучит. Ещё немного, и точно инфаркт хватит. Всё отличается. И всё не то. И жизнь, блять, не та уже будет. Это всё перечеркнуло. Будьте со мной. Ты, Толя, уже с ума сошёл. В коридоре слышится чей-то громкий разговор, и хлопки главной дверью. Витя замирает, за плечо Карпова внимательно смотря. Тусклый свет в курилке особо не покажет, но люди, кажется, собирались идти сюда. — всё хорошо. Быстро целует прикрытые веки поочередно, и стирает пальцами слёзы, тут же указательный в рот отправляя. Причмокивает. Улыбается. Надо же. Виктор Львович и улыбается. На себя всё берёт, хоть грудью собственной прикрывая. По сигарете достаёт, тут же поджигая, да товарищу в рот толкает. И начинает свой театр. — ладно вам, Анатолий Евгеньевич. людям свойственно умирать. Дверь открываются, и теперь их четверо. Организатор с судьей, приветственно кивая, да с интересом на Карпова поглядывая. Вроде нормально всё. — вы не переживайте, смерть придёт за всеми. понимаю, слова мои звучат не очень утешающе.. но ведь главное, чтоб в этот момент с вами дорогой человек был рядом. Это ты про чё такое говоришь, Вить? На себя намекаешь? Ты то у нас дорогой человек теперь? Шепчет, так тихо и заботливо, что хочется спать, а спать и вправду хочется, хочется наконец нормально побыть друг перед другом людьми, а не игроками. Конечно, это невозможно, но хотя бы убрать эти чертовы, никому не нужные правила. Прижимает, гладит по спине и тепло-тепло так на душе становится, будто ребенка его укачивают, помогают расслабиться и наконец-то спокойно выплеснуть всё то, что накопилось и долго-долго таилось где-то внутри, не давало вставать по утрам и жить спокойно, размеренно. Не сказать, что сейчас получится, но факт того, что он гладит, значит, вправду ЛЮБИТ! Вы слышали? Любит. Нет, не держит насильно, не трахается из-за жалости, даже не впивается ногтями в плечи от их безумия. А сидит на подоконнике, обнимается, прижимаются друг к другу и так хорошо от этого. К губам почти что примыкает, но нет, сейчас не смеет, только смотрит и Толя бы рад сам податься, да сил нету. Наверное, всё-таки нужна им такая разгрузка, чтобы любить, а не убивать друг друга на кусочки, кидая с высоты, разбивая о скалы и каждый раз опять собирая пазл. Дышать не успевает, всё плачет и плачет и больше может плакать, ещё не выплакал всё до конца. У Вити сердечко то как стучит, быстро-быстро колотится, прижимается ближе, и как барабан отдаёт в Карпова. А он внимает и большего не просит и это для него тоже чудо, всё чудо, чего Витя касается. И вот наконец истерика начинает спадать, он прильнет к губам, мягко, почти невесомо целует, и Толя тоже целует в ответ, затаивает дыхание, как бы не сбить их словом или неаккуратным ветром, который потихоньку начал зверствовать. — сыграем, Виктор Львович, как скажете всё сделаю, для вас всё, слышите? вы первым будете, уверяю. всегда им были и останетесь, я правда не хотел, сыграем ещё. много раз сыграем, до смерти ведь играть будем, сами же знаете, Виктор Львович. Будто в бреду повторяет он и руки к лицу чужому тянет. Но то недолго тянется, Витя берет себя в руки моментально, хотя может услышал первый, целует горячие веки и улыбается. Почти счастлив, только на улицу надо выйти, тогда будет наверное полностью. Тут счастью мало место. На вкус пробует солёные слёзы и достает сигареты. Карпов спрыгивает с окна за несколько секунд до, и шепотом добавляет. — любите только, любите... Смерть. Отец лежит при смерти, только вчера пережил почти что клиническую, а Карпов даже приехать не может. Наверное это даже к лучшему, там бы он сам умер. — спасибо вам, Виктор, всё же вы правы. когда рядом есть близкие люди дышать легче становится. Толя затягивает сигарету. Они перебрасываются ещё несколькими словами с теми, кто вторгся в их маленькое откровение, благо в конце, и Толя выходит первый. Корчной страхует, чтобы не дай бог оставить его наедине с собой в момент, когда доходит до вопроса "сами то чего к отцу не едите?". Толя выходит на улицу. Дожидается на крыльце Витю, улыбается, хотя ветер сильнее играется, развевая последние сомнения. — давай сегодня у тебя, только как нормальные люди. без всяких там.. недомолвок. Поворачивается лицом к лицу, смотрит прямо, не отворачиваясь и почти-почти улыбается. Но нет, всё-таки те двое сбили всё то, что должно было случиться. Получая одобрение, руку на прощание не протягивает, просто оставляя его одного, и на последок : "не прощаемся!". Несколько часов до момента икс. Мало Толя внимал, хотелось больше, больше говорить, больше чувствовать, трогать, хотелось больше Корчного, чтобы полностью его понять. Домой приезжает, и тут же падает на кровать, смотрит в потолок, и всё-таки улыбается. Сам себе. Сначала в горячий душ, который под конец все-таки становится прохладным, чтобы утихомирить самого себя и не набросится с порога. Мало. Как же его мало. Сидит весь, как на иголках, есть не стал, лишь бы быстрее. Вокруг никто не понимает что происходит, но ничего не запрещает чемпиону. Главное он сделал, остальное неважно. 19:56 Опаздывает немного. Одевается как можно быстрее, брюки кирпичного такого цвета натягивает, да свитер, серый с какой-то вышивкой. Через двадцать минут уже у его двери. Стучит три раза и стоит ему дверь открыть - начинает улыбаться, ярко-ярко так, как никогда в жизни не улыбался. — ну.. привет? Любите. Только любите. Надо значок себе такой заказать, чтоб на пиджак нацеплять постоянно. будет ходить с ним повсюду. Люди замечать будут, читать, а значение только они знают. Любите. Не будет у них любви. Никогда. Невозможно это. Но что-то похожее. Что-то, у чего при всём при этом нет аналогов — да. Даже здесь они первые. Даже здесь придумали что-то только своё. Корчной недовольно озирается на товарищей, и выходит за Толей, чуть обождя. В произошедшее и происходящее всё ещё трудно поверить. Может, Витя спит. Либо Карпов что-то подсыпал ему в отместку, и теперь он видит это.. Толя предлагает сегодня встретиться. У Вити. Как “НОРМАЛЬНЫЕ” — Анатолий Евгенич, мы с вами оба ненормальные. вы же знаете. Руку на плечо кладёт, чуть сжимая то. Сердце вообще слушаться отказывается. Короткий кивок, и выпустить того на свободу, чтоб ехать в номер, готовиться к моменту ИКС. К партии, конечно же. А вы что думали? Не будет же у двух взрослых, состоявшихся мужчин, что ведут себя ТАК может быть секс. Абсурд! Спешу напомнить, что в советском союзе таких вещей вообще не было. Хотя условно то они сейчас где? В Багио, верно. А значит-с.. Доску с кровати на стол перетащить. Корчной убирает бутылки в холодильник, оставляя только вина. Персики, виноград, дуриан. Пара новых пачек, и пустая пепельница. Теперь и в душ можно. Такой, когда даже не вспомнишь какой температуры вода текла. Потому что мысли не здесь. Они там уже, в начале их вечера. Витя ел когда последний раз вообще? Не помнит, и забивает. Ожидает у окна, выкуривая каждые десять минут по сигарете. Благо, свежесть с улицы, и запах шампуня с головы хоть как-то смягчают накуренность помещения. Были ли нервы и волнение? Да. И ещё какие. Он потому себя так спокойно вёл. Переварить пытался. Пропустить сквозь себя, прочувствовать, и отпустить желательно. Злился. В себе правда, но всё же. Что чувства верх одерживали над головой. Она же холодная должна быть всегда. Уже почти восемь, как в дверь стучат. На Вите чёрные брюки, и та же водолазка, под цвет. Ебать на трауре дед. Удобно, хоронить так и будут сразу. В смысле? Так в прямом! Ему до крышки гроба пять минут осталось. — привет, Толь Евгенич, выпьешь? У Корчного видать уже деформация рабочая пошла. Когда эмоции собственные трудно показывать. Только улыбка его всё равно пробивает, и уголки губ предательски приподнимаются. — заходи, давай. Ладонью по спине скользит, вперёд подталкивая. Замок щёлкает. Корчной губу подминает зубами, сдирая появившуюся корочку. Облизать. Вроде и кровь перестала. Вот вроде старое всё. Номер этот. Витя уже в чём-то привычном. Толя выглядит почти так же, как и всегда. Но всё равно не так что-то. Не то. Пока он спиной к нему, Корчной решается. Хватает сзади, руки на груди скрещивая. Лбом о его затылок. Бам. Лёгкий такой. И выдох. Словно жизнь вся выходит. Покидает он, да в мир иной. — Толь.. Как много мыслей. И что рад безумно. Что сердце щемит. Что нельзя так. Н Е Л Ь З Я. А по итогу лишь молчит. Похуй. Хватит. Он устал. Он больше не может. Не хочет думать. Поцелуй в шею. Такой невесомый. Чувствуешь, Толь? Как шершавые губы, и щетина втородневная касаются твоей нежной. Боязно. Ранить тебя. Ещё больше, чем уже. Руки расцепить. К шее, запрокидывая ту назад. Целовать, как только выгибаться начнёт. От ворота свитера, до самой мочки уха. Прикусить ту. Выдохнуть. Языком так медленно, гадко вести вверх. И дышит через нос, скорее всего щекоча этим. И сука убить решает Карпова. Прям в ухо шепчет влажное. — Толь.. Анатолий Евгеньевич. вы мне простите всё. Вот вроде бы и извинился, а вроде бы и нет! Вроде довёл киндера до обморока, но вроде недостаточно! Потому пальцами левой в волосы зарывается. Тянет чуть, вынуждая шею ещё сильнее назад тянуть. А правую под свитер, ладонью по животу горячему пройтись. Пальцами по бокам, сжимая то. Рычит в шею, стараясь в ней же и зарыться. Исчезнуть. В голове только имя его. Ничего больше. Сегодня, наконец-то, и стояк собственный ощущается. Он им не трётся особо, не до этого. До тела напряжённого, в струю натянувшегося. До бешеного дыхания, от которого рука над грудью уже гуляет. Корчной глаза прикрывает, в какой-то момент стона не сдерживая. Вымученного такого. Прямиком с самых низов его чувств. Выкопали всё же. Губы нещадно сохнут. Голова чуть гулять начинает. Витя руки убирает медленно, напоследок в щёку целуя. Горячо. Просто жуть как. — Анато.. Откашливает хрипотцу, воротник поправляя. — Анатолий Евгенич, давайте всё же выпьем. К бутылке чуть ли не подлетает, хватая ту, и сразу пробку вытаскивая. В стакан не льёт, с горла сначала отпивая так, что аж капли алые с губ по шее катятся, и просто на паркет падают. Улыбается радостно так, чисто и приятно так становится, когда сзади приобнимают, и проводят почти, но тут же переворачивают всё по другому. Стоит Вите потянуть на себя, как у Толи опять его это сердце начинает стучать от страха. Он постоянно чего-то боится, чего? Сам не знает, просто не может по другому, в глазах отражается эта их "любовь", наверное это и есть этот страх и мотыльки. Они опять вспорхнули внутри, и не собираются обратно. Метаются, как глазки чемпиона. Падает ему в руки свободно, конечно есть опасения, что Корчной не выдержит и завалится, но тот стоит крепко. Чувствует сзади, как дыхание обжигает, даёт телу обмякнуть и даже на ногах можно не держаться, если что, точно поймает, и в этом Толя уверен. Витя его если надо на руках понесёт, нет у него никого такого больше, только они друг у друга есть. Толя рукой рот прикрыть пытается, а сам глаза закрыл, и тихо так постанывает, сдерживается, поднапрягся немного, то и видно, щетина оставляет небольшое раздражение, но Карпов от того только громче скулит. Шея для него как единственное место, куда можно лишь прикоснувшись обезоружить всю его защиту. Помнится однажды, то был матч, когда Толе вроде девятнадцать было. Его Витя по шее погладил, был проигрыш, поэтому так "успокоил", а у того чуть ли голова кружиться не начала от этого. А сейчас кружится. Он полностью обмякает. Шею открывает полностью. Свитер немного мешает, но то не проблема, только снять, и всё. Опять что-то ищет. Сначала щекотно так проводит по низу живота, затем пресс. И вот уже Карпов окончательно отдаётся, дальше сам кладя одну ладонь на руку Корчного. Простит. Конечно простит. Тихо стонет и дышит уже прерывисто. Отпускает. Толя глубоко выдыхает и подходит вплотную к Виктору. — вы, Виктор Львович никогда в жизни не извинитесь передо мной, поэтому посмею оставить это "простите" и не отвечать на него. но мне приятно, признаюсь. даже очень. На шее остались красноватые дорожки от поцелуев. Он забирает бутылку, делает несколько глотков, и тут сам тянется целоваться, прильнёт к губам нежно-нежно, у самого возбуждение скапливается всё ниже и ниже, он кладет руку на затылок Вите и чуть мажет поцелуй, специально. Слишком нежно, чересчур, но безумия коротко, и это самое страшное. Слишком больно, быстро. Ещё несколько глотков, и он уже сам лезет под водолазку. С девушками было проще. Тут приходится на всё просить разрешение. Сначала гладит ладонью, греется, холодная такая. Вынимает. Фалангами проводит по скуле и радуется этому. Опять обнимает, а на ухо шепчет:"ты лучший, Вить, самый. мир твой. у ног твоих. просто они не понимают, и я тоже готов склониться". Немного нежнее целует мочку и отрывается, потихоньку передвигается к кровати, всё же там удобнее, хотя прямо говорить не хочется. Толе приятно? Это Корчной голову теряет. Спешно так, и со скрипом съезжает. Толя целует так, словно в последний раз. Отчаянно. Отдаёт себя чуть больше, чем полностью. Блять, Толя. Как же взять тебя так, чтоб никогда и никуда больше. Чтоб вот обеими руками, и сжать до посинения. Витя так любит. Грубо. Остервенело. Его нежность с ума сводит. Ха-ха. Проще уже пересчитать, а что нет. Смазывает так. Трётся. Вминает. Толя жадный до ласки, и Витя прекрасно его понимает. Никто его так больше не поймёт в этом мире как Корчной. Поэтому и отдача такая масштабная. Вино вяжет, но Витя пьёт ещё. Он бы каждый Толин палец облизал и испробовал. Что уж там греха таить, будь у него такая возможность, он бы его вообще живём съел. Дёрнуться от холода, но не больше. Плевать на всё. Лишь бы не останавливался. И руки. Его руки везде. Губы вы зашить вам, Анатолий Евгеньевич. За слова такие.. жуткие. Страшные. Витя такого в жизни не слышал, и точно не услышит. — Толь. Дрожь по спине позвонки считает. Мурашки табуном до поясницы, и расползаются по бокам. — убить меня хочешь, да? Лукаво улыбается, а в штанах всё уже. Место кончилось. Как только движение к спальне чувствует, так сразу за запястье хватает, и за собой ведёт. Скорее. Быстрее. Мало. Больше. Ещё. Карпова спиной на покрывало в цветах отпускает. Лежит. Красивый. Точно картина. Лицо бледнючее. Весь больной такой, во всех смыслах. Прекрасен в своём несовершенстве. Непозволительно юн, почти что воспитан Корчным, и что самое страшное — чувства такие же. Слов не нужно. В глазах читается. Дыхание. Даже в том, как медленнее моргает теперь. — хочешь. по глазам вижу. Что именно хочет, Витя не уточняет. Убить ли, или.. Наклоняется к брюкам, пуговицу расстёгивая. И после ширинки тянет те на себя. Внизу живота пульсирует и жарит. Такое чувство, что скоро вс органы к чёртовой матери сгорят. Всё ещё жарко. Чуть подкачанные бёдра, крепкие, и сами по себе тонкие ноги. Свитер приподнять до груди. Усмехнуться, когда Карпов руки вверх поднимает, чтоб снять тот, но Витя не торопится. У него свои планы какие-то. О которых, кажется, он сам ещё не знает. Все мысли о правильности остались там. В первой встрече. В глазах детских, ни черта не понимающих кроме чести и справедливости. И теперь эти же, но с другим посылом. Жадность и покорность. И всё это по отношению к Корчному. Сам же Витя смотрит по-прежнему. Вообще себя не показывает. Потому и закипает всё внутри. Ранее они уже подобное вытворяли. Корчной садится, только на этот раз на паховую область. Наклоняется, принимаясь оставлять поцелуй на дрожащем теле. Руками гладит бока, периодически проходясь по рёбрам, и чуть выше, под свитер. Пальцы оглаживают шею. Грудь. Пупок. Корчной голову приподнимает, только сейчас за свитер вновь хватаясь. Когда тянет его, специально снизу жмётся больше, проезжаясь задницей на чужом достоинстве в семейниках. Стон в губы ловит, и со своим смешивает. Дышит рвано прям так, не прерываясь. Слюняво. Причмокивая. Кусая. — Толь.. вы невозможный, знаете? И Толя яркий. Как восход солнца. Как первый поцелуй с тем, кто нравится. Как первый снег. Как грибной дождь. Как что-то неземное. Витя терпит тяжко, но стойко. Зацеловывает шею вдоль и поперёк. Прикусывает. Посасывает. Он раскрашивает Карпова алыми пятнами, ощущая как болит член от подобных издевательств. Вжимает запястья в кровать. К уху тычется, сбивчиво дыша, словно уже в процессе. — Толь.. Толя. если бы ты только мог представить что, наделал. как мне теперь жить дальше? ты убил меня, слышишь? убил. Последнее на выдохе. Жаль не последнем. Витя тут же шею кусает, вжимаясь всем телом в корчащегося от чувства Карпова. Блядство. Хочется чувствовать его. Полностью. И он нехотя отодвигается. Нервно водолазку тащит вверх, и шорты куда-то же туда кидает. Так странно. Быть сейчас здесь с ним. Т а к. Странно хорошо. Слишком, чтоб быть правдой. — ущипните меня, Толя. По глазам видно, что не шутит старый. Всё не может поверить. Ну не может это быть правдой!! Не может! У Карпова лоб в испарине. Тело в засосах. Витя не наклоняется. Смотрит. Раздевает его глазами до самых костей. Под душу лезет, не зная что уже там. Это безумство чистого вида. Ложится рядом, на бок, дожидаясь пока Толя повернётся. Руку приподнимает, волосы налипшие с лица убирая за ухо. — я бы жизнь за тебя отдал, Толь. но ты и есть моя жизнь. В глаза прямо. Без страха. Руку взять, к груди прикладывая аккурат сердца. Бешеное. На скачках. Губы облизать, несколько раз сглатывая. К губам льнуть, в них шепча. — я так хочу вас. вы бы знали. Руку на трусы его опустить, сразу же внутрь засовывая. Тудум. Т у д у м. Сколько же смазки, что на саму длину хватает, и Витя мажет. — Herrgott, du machst mich verrückt.. Ему кажется правильным, если Толя станет его первым и последним. Если именно он сделает это сейчас. И дело было далеко не в Чемпионстве. Толя любит. Толя готов на коленях стоять. И Корчной хочет сделать всё, чтобы он стал выше. Сильнее. Он проталкивает руку, и обхватив за спину переворачивается с ним на спину, усаживая сверху. Руки гуляют по бёдрам, сжимая те с бешеным удовольствием. Глазами пожирает. И выше, руками и зенками поднимается. Тело у него чертовское. Не человек Карпов. Точно. На поясницу давить, чтоб к себе наклонить. Язык с собственным сплетает, жадно то и дело на себя утаскивая. Посасывает, аккуратно прикусывает кончик, и сдавленно скулит. Руки как родные на любом миллиметре его тела. Под меня тебя сделали, Карпов. От всего что вокруг наконец легче становится. Будто бы та грань уже, когда теперь только хорошее. — сделаете это, Анатолий Евгеньевич? Herrgott, du machst mich verrückt - Господи, ты сводишь меня с ума.
