солнце село — я уже не человек

Мало. Тело кричит о том, что мало, внутри всё сжимается, каждая венка пульсирует и Толя всё это слышит, чувствует. Существовать так просто уже не хочется, вывернуться бы наизнанку, стать бы всем и сразу и впитать в себя не только небо, но и космос весь, чтобы всё было в Толе, чтобы не нуждаться больше ни в чём, и чтобы Витя это понимал. А Витя и так понимает. В глазах всё это читается и желания его, и Толя в его глазах тоже есть, так может тогда всё правильно он делает, всем и становится, чтобы только Витя рядом и не нуждался ни в чём. И на колени встанет, и мир к его ногам сложит. Слова и вправду страшные и неправильные, будто Толя сам верит в то, что может, а он верит, успел уже Корчной поменять что-то в их партии, сердце? Вошёл в него, ноги перед дверью не вытер, и остался там навсегда, больше никогда не покидал. И жил там и кислотой его разъел, оставив себя и только. Хочет убить, конечно хочет, хочет, чтобы Витя сам себя убил, Карпов и так умрет, точно умрет, от одного вздоха уже замирает, а что там об остальном говорить. На кровать падает легко, а лицо над ним так и норовит растаять и остаться раскалённой печаткой в воспаленном мозгу. Болезнь прогрессирует и её уже не остановить. Сначала сердце Карпов разъел, сейчас плавит мозг, а дальше? А дальше не будет чемпиона и всё. Рукой проводит по его щеке, подаётся чуть вперед и вот уже брюки расстёгнуты, а сильные руки опять шарят по телу, будто забирая последнее и всё равно пытается взять как можно больше, ненасытный ты Вить. Для тебя я и бесконечностью стану. В свитере жарко, а Корчной и не торопится его снимать, только издевается, видимо опять любуется. Толя давно заметил, что у Вити будто жизнь вся встает на место, когда руки находят всё ребра на местах, когда нащупывает ключицы, будто успокаивается что-ли, не может без этого. Ёрзает тоже специально, дразнит до последнего вдоха, а Карпов уже и дышать не может, лежит, как распятый и против ничего сказать не может, слишком весь в Вите. Каждое слово откликается стуком в сердце и Толиным мягким поцелуем. То в макушку, то в скулу или лоб. Впервые слова такие к нему обращены и это смущает, особенно от Корчного. На шее образуются алые тропы и синячки, покрывающие, как лепестки, и только за это Карпов готов полностью отдать себя на растерзание. Но не приходится, сам терзает. В штанах тесно, смазки много, только действий больше. Запястья одной рукой обхватить можно и он обхватывает, вжимает в кровать, и Толя чуть выгибается, на секунду улыбнувшись. — я взамен на мир хочу стать сердцем вашим, Виктор Львович, чтобы вы без меня жить не смогли больше. Хрипло шепчет Толя в ответ, и вслед за улыбкой прикусывает губу. Жарко. Опять его этот глупый немецкий. Шея начинает болеть, а это только начало. Толя уже чуть ли не скулит от этих укусов, всего его подбрасывает, и так каждый раз. Опять целует, вдох-выдох и он у них тоже теперь один, теперь даже дыхание у них в один такт, вместе. Он сбивается со слов, что-то сказать только приноровится, но стоит Корчному прильнуть к шее, так тут же в глазах пелена. Помогает раздеться и сам тоже до конца, чтобы оба до нижнего белья, в игре должно быть всё честно, они так привыкли. Уже никакой игры нет, теперь только жизнь, но и для нее они свои правила думают. Витя падает рядом, а Толя тут же поворачивается, чтобы глаза из виду не выпускать. Руку прикладывает к сердцу и вправду, разрывается. — люблю. Коротко и ясно. И в этом люблю всё есть. И мятный шампунь, и партия, и эта чёрная водолазка, руки, блуждающие по телу, мягкий поцелуй в губы, всё что было у них и будет. Опять его этот немецкий, черт возьми. Витя обхватывает член, и Толя уже готовится к тому, что может быть, но опять просчитывается, и вот он уже сам сидит сверху, целуются, жарко, невероятно жарко и глубоко, как только они могут. Сделаешь, Толь? Конечно сделает. — как скажете, Виктор Львович. Наклоняется ещё раз и целует щёку. И вот наконец усевшись поплотнее - начинает. Пару раз проводит руками по боксерам, большим пальцем очерчивая головку, намокшую. Приспускает их и осторожно так, обхватывая берет в руку член, который налился от возбуждения, и сейчас наверняка болезненно ноет. Толя проводит большим пальцем по головке, затем несколько раз полностью распределяет смазку по всему органу. Он наклоняется чуть ниже, языком проходится по головке и задерживается на самой середине, языком тычась в дырочку. Ещё несколько движений, и он оставляет член Корчного отдохнуть, в то время как сам снял трусы, и опять уселся перед возбужденным органом. Толя недолго думает и вновь берёт член Виктора, чуть надрачивает, а сам морально готовится. Пару минут. Вдох. Выдох. Он осторожно приподнимается, всё ещё подрачивая, чтобы было удобнее. Бедра приходится расслабить. Насаживаться начинает неспешно. Стонет от боли, почти что кричит, выворачивается назад, и дышит так громко. Внутри узко, до боли всё сжимается, руки подбирают простыни. Задыхается, а к глазам слёзы подступают. Всё-таки член входит полностью, заполняя всё внутри. Так больно и хорошо, что слеза срывается. Его же член только сильнее твердеет и болезненно напоминает о себе. Он подается чуть вперёд, и опирается на пресс Корчного. Сам же стонет невыносимо громко, срываясь на хриплый крик. — о боже, Витя, больно, Вить, очень больно.. Воздух в легкие пускает, царапается всё больнее. Глаза закатываются назад, низ живота ноет, да и если вдохнуть можно нащупать то, насколько в его теле не умещается Виктор. Плечи слабого чаю, всё ещё нетронутые содрогаются, терпит и не может ничего, кроме как срывать стоны. Знал бы Карпов, что он уже. Что уже жить без него не может. Гаденько от этих мыслей будет позже. Что в мире шахмат появилось НО, и звали его Анатолий Евгеньевич. Толенька.. Ласковый. Нежный. Это его видят не так. Иначе. Это он сам даёт таким себя видеть. Но Корчной пальцы в чужую душу пустил сразу. Корнями обхватил, и доволен. Забрал ещё одну душу человеческую. И всё бы хорошо, да свою под угрозу подставил. Что теперь будет — и Богу неизвестно. Пройдёт ещё не один день и ночь, прежде чем Корчной перестанет думать об этом “Люблю”. Карпов вонзает острие ножа в грудную клетку, и теперь лишь вопрос времени, когда же тот умрёт. Действительно думал убить, и справился с задачей. Снова. Они как-то не условились на обращение друг к другу. Говорили как есть, как в моменте удобнее. И это его: “как скажете, Виктор Львович”. Оно как кость в горле. Толя наносит глубочайшие раны, сам того не понимая. А может и вовсе, мазохистски оставляя шрамы и себе. Что сходилось бы, если глянуть на руки. За всю жизнь даже мысли не было о том, что окажется в постели с мужчиной. Но Толя был чем-то выше. Он не мужчина. Не человек. На Толю смотреть можно сутками, что говорить о том, что от прикосновений трудно удержаться. Потому что он то по плечу его хлопал, то рук касался отдавая листы. Сам того не осознавая. Всё это время. Жизнь удивительная вещь. Устраивает капканы там, где и ожидать не приходится. Стань моей погибелью, Толя. Так куда лучше, чем от бездушных шахмат. С губ срывается стон. Он обхватывает член руками, и Корчной сжимает в ответ его бёдра. Вот, очерчивает большим пальцем смазку по головке, и медленно, обхватом ведёт вниз. Вверх. Спускается, и Витя видит звёзды перед глазами, стоит только языку коснуться головки. Блядство. Хочется пальцы в волосы запустить, и толкаться на встречу. Б о ж е. Страшно представить, что будет с ним дальше. Чуть морщится, когда тот в уретру языком западает, и выдыхает шумно, голову назад запрокидывая. Толя времени зря не теряет. Даже несмотря на то, что всё тело трясёт и горит, как Корчной ощущает. Вновь движения. Чуть сбитые. Рваные. Женат даже, но не дрочит почти видимо. Понять можно. Взгляд на Карпова. Переживает. К бабке не ходить. Корчной вперёд подаётся в напряге, стоит ему застонать. Самому больно. Внутри Карпова невероятно узко. И не то чтоб это было чем-то неожиданным. Хотя по правде говоря, было. Сексом то они решили заняться, а думали об этом? Готовились? Конечно нет, и вот вам. Нате. В лучшем случае на задницу ещё сутки не сядет. В худшем - трое. Но Витя его на руках поносит, нестрашно должно быть. Руки уже не крепко жмут, а аккуратно обхватывают Толю. Он всё-таки проталкивает до конца, и Корчной замечает пару алых капель. — Толя.. Корчному больно, не так приятно, как хотелось бы, но Толе.. Бедный Толя. То ли мазохист, то ли Корчной слишком садист. Все эти царапания как привычное что-то. Бровью не ведёт, внимательно лишь каждое изменение в лице отмечая. — не могу я так, Карпов! Рыкнуть в конце, по фамилии аж.. Поднимает с себя, в прежнюю позу укладывая. На бок прямо. И вновь рядом. Рукой шарудит рядом, плед поттягивая ближе. Накрывает Толю со спины, а сам в глаза смотрит. — дурак ты, Толя. какой из тебя гений.. Обижает. Не со зла. С обиды собственной. С переживаний. И даже на лице что-то проскальзывает. Брови в жалобный домик складываются, а губы поджимаются виновато. Всех извинений не хватит. И плевать ему там на всё это, когда Ему больно. Когда Он страдает. Ба.. да мы, кажется, влюбились. Не поздно ли? Когда тебе в любви уже как признаются. Витя лбом о его утыкается, и руки в свои зажимает. Целует каждый палец поочередно, и к щеке всё тащит, гладит. Зацеловывает тыльную, и ладони. Член болит, и сейчас трудно сказать по ощущениям, порвана ли его уздечка, или Толина задница. Может снова парное бинго. — вы.. Анатолий Евгеньевич.. вы просто.. Злится. Пытается. Левой по волосам гладит у уха. Назад со лба убирает. Целует в висок. Бровь. Переносицу. Уже не так жарко. Немного липко и вновь волнительно. Осталось лишь придумать что дальше делать. — оставайтесь? вам же больно, я знаю. да и в целом.. куда вы такой поедете. оставайтесь. завтра наступит, и отчалите. Вот бы это завтра никогда не наступало. Вот бы Карпов остался, а Корчной всё зудил над ним ходил, когда ж уедет. В скрытой надежде на то, что ни-ко-гда. Сейчас бы в зеркало смотрел, и себя бы не признал. Рядом лежит настоящее чудо. Погибель, и спасение в одном лице. — вы, Толь Евгенич моё чудо. Здесь не будет признаний в любви. Слов о том, что Карпов для него весь мир, вселенная, и больше. Толя и сам знает. Догадывается. Вслух такое Корчной не озвучит. Возможно никогда. Мочку гладит. на шее узоры выводит подушечками пальцев, и ключицу очерчивает. Постепенно осознавать вообще начинает, что Толя раскрашенный весь. У них игра через пару дней, и есть вероятность, что водолазка может не спасти. А у него жена. Б л я т ь. У Карпова жена. Гадко. Немного правда. Любил бы, не случилось бы этого всего. Любил бы, не говорил бы это Корчному в глаза. От толи глаз не оторвать. И Витя смотрит молча. На брови густые. На нос переломанный. На губы тонкие. И синяки, со впавшими скулами. Болезненный. Привлекательный. Глаза шире, подбородок хватая. — Толя! Нащупывает рукав водолазки, спешно толкая тому в руку. А сам не дожидается, тут же прикладывая к носу. Алые капли пачкают лицо, и падают на покрывало. К чёрту. — нет, не могу так. я же не совсем изверг. как ваше самочувствие? давно вы ели? давайте я еды в номер закажу, поедим перед сном. скажите, пожалуйста, что болит? и могу ли я помочь хоть как-то? Толя болезненно улыбается, нужно же было как-то начать, плохо правда получилось, но к сожалению когда-нибудь да придется ему это прочувствовать, да и Вите тоже. Хотя что такое "это"? Это - это боль? Так Толька уже привык к этому, от Корчного только боль с жаром и идёт, от этого в глазах двоится и приятно становится, так что на губах пена белая. Наверное они сейчас оба лежат где-нибудь в заведении для душевно-больных и всё это им кажется. И хорошо, что кажется, по-другому было бы больно, не так, как сейчас, остервенело и неправильно, как то делает их одержимость, а вот правильная боль для них была бы совсем другой: они бы опять жили раздельно. Карпов всю жизнь искал счастье и только сейчас понял, что быть его не может, не с Корчным. Родись он лет на двадцать позже - возможно тогда и не знал бы Витю и жил бы себе спокойно, с женой и детьми. А сейчас? "Дурак", да не дурак, а просто с тобой, Вить, по-другому нельзя, ты же сам завтра опять с катушек слетишь и меня рвать на куски безжалостно будешь, как обычно, ты это и делаешь, только теперь уже физически. Уж лучше так, чем с тобой без права на слово. Хотя что там слово, мне то и остается, что слушаться тебя, жизни я уже другой не вижу. Хотя другой она никогда и не была, всё это ты...ты виноват, Виктор Львович. Зацеловывает всего, так нежно, а Карпов только и успевает, как ловить и расцветать под этими поцелуями, открываясь навстречу. Весь красный, лепестками раскиданный, поцелуями, а вперемешку с ними синяки от засосов и укусов. Опять целует, да так нежно и заботливо, что Толе остается только прижаться и оставить еле прикасаемый поцелуй на щеке. Устало улыбается. В воздухе висит слабое предвкушение, предвосхищение их ночи и кто бы мог подумать не в жёстком сексе, а в сумасшествии бледных пальцев и мягких прикосновений, которые Витя сопровождает своими поцелуями. До завтра времени слишком мало, но должно хватить, чтобы вдохнуть и дожить по следующего "завтра" и потом еще одно и ещё. Останется, конечно останется. Обниматься опять полезет, опять влюбится, ещё поцелует напоследок и лишь бы больше времени рядом, спать не собирается, но под утро всёравно отключится. Корчной милый такой, когда суетится так, остаться просит, верно никогда у него такого чуда не было и сейчас отпускать его он не будет и навряд ли вообще соберется когда-нибудь. — смешно даже как то, чёрт.. Последнее слово шипит Толя и садится, скрещивая ноги. Кровь скатывается по подбородку, а он слизывает только, улыбается. — вы смешной, Вить, самый смешной человек которого я видел. Наклоняется к уху и тихо так шепчет:"будто вам не нравится, что больно. мы же не знаем, что боли на самом деле может не быть и одержимость наша свами ею пропитана. нравится, Виктор Львович, ещё как нравится, мы с вами и есть эта боль. а от себя не избавишься. любить по-другому не умею." Мажет кровью щёку, и целует, смешивая поцелуй с кровью. Руками в волосах шарит и мягко так хватает их, задыхаясь, весь в крови и этих грёбаных отметинах, которые после такого только ярче стали. Есть, конечно, хочется, но можно еще подождать. Всё-таки не впервой. Улыбка Карповская безумная. Со зрачками этими невозможно расширенными. С кровью на лице, и уже кончике языка. Сам Корчной попачкался, но будто бы и не замечал этого. И его надрезают. Быстро так. Рвано. Смешной? Смешной значит. Это ещё что за выходки такие. Возмутиться почти готов, но тот лишь продолжает. Прав, гадёныш. Витя прекрасно знает, что он снова прав. Конечно им без боли никуда. В их жизнях, с одновременной чёртовой схожестью и полным различием есть только три вещи. Шахматы. Боли. И они друг у друга. Теперь уже. Святая троица, хоть помирай прям сейчас. Любить. По другому. Не умею. Л ю б и т ь Его кровь на лице, а по ощущениям уже с собственной смешалась. Столько лет держать как можно дальше, чтоб так просто облажаться. Одурачить самого себя. Чувствовать, что без Толи правда не сможет. Нет, сможет. Конечно же сможет. Но не захочет. Поцелуй вновь как прощальный получается. Здесь и нежность, и грубость вразрез. И столько любви с болью, от которой в висках отдаёт болезненно. Хватай, Толь, гни, рви, делай всё, что хочешь. Кровь твоя отныне внутри меня течёт. У меня от своего только имя осталось. Остальное поделено и отнято тобой. Пусть так и будет. В данную секунду перед ним юнец. Избитый и израненный отсутствие чувств, которые его с головой захлестнули, да потопили к чёртовой матери. Ты, Толь, от этого хуже не станешь. Безумнее. Отчаяннее. Но никак не хуже. Обещаю, Толь. Как и то, что в моем сердце будет место и тебе. Ты же как я, шахматы. Мы оба не люди. Нет, Толь. Мы что-то неосязаемое. Едим, спим, но это всё иллюзия. Реальность вот она. Там, где ты губами мои обхватываешь. Где твоя кровь солоноватая на моём языке и губах. Где я тебя обнимаю крепко, не к себе прижимая, вжимая. Пусть это не кончится. Никогда. — Анатолий Евгеньевич, вас искать не будут? может позвоните? Корчной сделает больше чем всё, чтоб никто и ничего не подумал. Не для себя, что удивительно. Для обладателя глаз карих, как тёмная ночь, и потайной ящик души. Бездонные. Зияющие. Поглоти его полностью, Толь. Пережуй, да выплюнь. Ему, знаешь, терять в жизни нечего. Он до смерти будет в шахматы играть. Ты же знаешь, для него ничего не поменяется. Станет лишь злее и кровожаднее. Ещё, да. Больше. И на глаза тебе ему будет лучше не попадаться. Витя не простит тебя. Никогда. — погодите, я поесть закажу. С кровати поднимается, трусы с той поднимая. Натягивает, и к халату тянется, набрасывая сверху тот. Трубку снимает, на советском английском заказ делая. В конце ещё кофе просит с десертом, и вешает. — вы пока звоните, а я умыться схожу. И перед уходом в макушку целует. Знает, что Толя его взглядом в спину провожает. В ванную залезает, душ сразу включая. Без шампуня и мыла, только водой обмыться. Волосы растрепать, обмакивая тело полотенцем после. Обратно трусы, и так же халат. В дверь стучат меньше чем через минуту после его выхода, и он идёт встречать. Затаскивает тележку, благодарит, пару баксов оставляя в кармане формы. Прощается, а тележку катит дальше, к столу. — присаживайтесь, Анатолий. На тележке несколько тарелок, и мармит, с парой горящий свечей. Витя крышку приподнимает, впуская в помещение запах румяной картошки и куриной грудинки в специях. Накладывает в обе тарелки, ещё овощей отварных добавляя. Через пару дней у них игра, а Вите, чтобы выиграть, нужно ненавидеть. Напротив сидит он. С взъерошенными волосами, остатками уже запёкшейся крови на кончике носа, и весь в алых и синих пятнах. Он бледнее листа, на котором Корчной записывает что-то насущное. И хрупкий больше, чем хрусталь. Измеряется ли, Толя, твоя ценность хоть чем-то? Аппетит даже прорезался. И Витя пользуется этим, разламывая картофель, да отправляя тот в рот. Человек, отнявший сорок пять лет стараний. Жизнь, дом, семью, но самое главное — мечту. Корчной в глаза глядел. Беззлобно. Будешь ли ты теперь счастлив, Вить, когда он будет корчиться в судорогах, потеряв корону? Или сделаешь всё, чтоб новый луч света в жизни тебя так возненавидел, чтоб стёр собственными руками в прах? Готов ли ты собственными руками выкапывать яму, и хоронить себя живьём? Солёный огурец хрустит на зубах вместе с собственным сердцем. Витя знает. Он признает. Готов. И сделает всё, чтобы это случилось. Ему резко стало максимально плевать на себя. А до этого в его жизни ничего и не было. Он сам. Теперь всё иначе. Всё. Не победи Толя тогда, сидели бы они сейчас ужиная вместе? Помнили бы пальцы Корчного его кожу? Знал бы он эту близость вообще? Конечно нет. Так что, от части стоит благодарить судьбу за этот проигрыш. За шанс отыграться, да? Отыграться. — ну как вы? Всё же решает в трапезной паузе сделать перерыв, довольно облизывая губы после курицы. Вино в кружку льёт, и Толя протягивает. Себе наливает, вперёд протягивая, чокнуться. Дышит томно, то и дело прислоняется носом к шее, дабы еще раз захватить воздух пропитанный терпким одеколоном и табаком. Пора бы вернуться на землю, Вить, нам с тобой нельзя так далеко от нее отрываться, так и ходить разучимся, и дышать и как людей понимать тоже забудете. Так и останетесь обломками в космосе. Искать будут, наверное волнуются, Вероничке названивают. Всё это наводит на мысль, которая делает только хуже: жалость. Зачем он женился на ней? И вправду любил? Нет. Наверное тогда она казалась меньше и беззащитнее, поэтому и приютил рядом, спас её и теперь они вроде как пара. Только вот у Карпова так и не получилось её полюбить, хотя так старался. Но сердцу не прикажешь. Вернее Витя только и может, что им приказывать, но никто кроме него. Его слова обладают магическим свойством содрогаться грудную клетку. Ещё успеет отомстить за то, что тот проиграл, а пока просто лежит и любит, что невероятно странно и по своему интересно. Заказывает что-то, серьезный такой стоит, хмурится, тщательно следя за каждым звуком. Стоит Вите отлучиться, как его током прошибает. Соскакивает, одевается: белье, штаны, можно наверное без футболки Корчной навряд ли будет против. Набирает сначала Зайцеву, от него только и слышно: "Да я в порядке, а голос сорван из-за того что на футболе кричал. У меня всё хорошо, я в отеле и тут ночевать буду. Веронике тоже позвоните, скажите что я в норме и как никогда счастлив и что победителем я буду всегда. Пусть не беспокоится за это. Ага, люблю её. Всё, давай, не могу разговаривать больше, идти надо". Трубку бросает. Люблю. Бросает дротик в сердце Вити. Он точно слышал и Толя знает, наверное даже специально обходить слово это не стал, чтобы Корчному больнее стало, чтобы точно никогда не отпускал и держал при себе. Чем больнее ему сделаешь, тем он сильнее и крепче будет твой. Звучит холодно и совсем безэмоционально, будто он цифру какую-то или элемент в таблице Менделеева назвал. Всё-таки Витя один за кого сердце сжимается от одного только имени. Жестоко вы, Анатолий Евгеньевич, любите то. Всех и сразу, его и никого вообще. Холодный и рациональный плавитесь под его руками и убить готовы стоит только узнать о том, что ему плохо сделали. От мыслей отвлекает еда, так аристократично поданная. Со свечами и всем положенным, будто не друзья они, а пара. Доходит еле-еле, но держится. Хотя вроде бы так и есть. Молчит, ковыряет вилкой картошку и как-то с отвращением смотрит на неё. — да в порядке всё, Виктор Львович, не ел просто давно. одни апельсины, яблоки, да вы. а тут еда.. как то даже организм не готов был. непривыкший. В руке болтает вино и звон в ушах — ударились бокалами и сидят счастливые, если так это назвать можно. Всё болит. Всё, что сделано Витей болит. Молча он съедает совсем немного картошки и вздыхая ложится на стол — спать. — милый вы, Вить. никогда бы не поверил, что так заботиться умеете. и целуетесь нежнее зефира. я такого нигде и никогда не видел. интересно, сможете больше удивить? Зевает. Встаёт, но идти не может, сзади на доедающего Корчного облокачивается, и ручонками своими ложится на плечи его, а дышит в шею, мягко оставляя невесомый поцелуй. — целая жизнь впереди у нас с вами, смерть, и ещё одна жизнь. Еле как доковыляет до кровати, рухнет в нее, в одеяло заворачивается и смотрит. Сначала за Витей, его настроением, а тут уже глаза сами закрываются. Рано утром вставать не хочется, слышит что зовут, но опять в одеяло заворачивается и бубнит. — отвалите, я отдыхаю. Не ел давно, и Витя это знает. Как тут не знать то? На лице буквально всё написано. “персики. ещё из них вы состоите”. Красное катится по глотке, проваливается. Корчной оставляет немного еды, да на Толю смотрит. Ложится. Устал. Такое чувство, что он от энергии воздуха питается, ей и живёт. Как будто бы всегда без сил, но при этом невероятно сильный. Талантливый, это факт. Хотя талантом звать это трудно. Труды. Огромные. И Карпов тот ещё трудяга. Словно по стопам Корчного идти желает, жизнь свою отдавая за это. Корчной губы стягивает в полоску недовольную. М и л ы й. Ему это слово не подходит. Витя не милый. Он злой. Змея, крокодил, носорог, китобой. Попивает, слушая каждое слово-отзыв по свою душу. Целуется нежнее зефира. Кому скажи — не поверят. И Витя не верит. Вздорно как-то. Ему это всё как брошенная издёвка воспринимается. Как скажете, Толя. Как скажете. Обходит. Двигается медленно. Змеёныш. Позади, руками опираясь. В шею дышит, и губы чуть касаются её. Жизнь. Как же. Корчной прекрасно знает, что ждёт их дальше. Игра рано или поздно закончится. Витя “домой” поедет, а Толя к себе, на Родину. Вот и всё. И без того не самой счастливой истории наступит к-о-н-е-ц. Редкие встречи на выездных соревнованиях. И может быть созвоны. Только Корчной уверен, что Толе не надо это. Что пройдёт время, и он осядет. Успокоится. Оно же ясно как белый день. Его плавит. Чужое место. Столько напряжения. Это Корчной привыкший, Толя же.. что Толя? Уходит, только и успевая ноги перебирать. Голова вперёд тянет походу, вот он на кровать потому и падает. Переворачивает всё. Витины штаны на пол, водолазка где-то в плед закутана, а сам одеяло подбирает. Варварски так. Видимо всеми силами последними пытается. Витя в кровать не спешит, хоть и хочется. Он сигарету в рот тащит, зажигает, и тянется, облако перед собой пуская. Мысли его может и покинули, но не навсегда же. Толя звонил себе. И Витя слышал. Не всё, нет. Но то, что слышать не хотел. Припомнит это, и ещё не раз. Это порезало достаточно, чтоб шрам остался. Витя ему это простить сможет, но с большим. Невероятным трудом. Любит. Мог же и не говорить. Витя уверен был, что мог. Дым табачный воздух выел. Комната — глава в крученыховском аде. Вспомни — за этим окном впервые руки твои, исступленный, гладил. Сегодня сидишь вот, сердце в железе. Затягивается так, как будто у него и это отнять могут. Что за план такой у Карпова в голове? Сердцем стать. Чтобы разбить, наверное. Мало ему короны. Мало. Он же не раз говорил, что хочет всё и сразу. Хочет, да только запала в глазах нет. Стойкости не так много. Корчной с силой тушит сигарету, обжигая сами пальцы. Морщится. Эти чувства привычнее. Бытовые. Обычные. Не то что к Карпову. В одеяле никто не шевелится, и Витя встаёт с кресла, оставляя и свечи гореть. Гасит лампу у окна. Мрачновато. Сезон дождей в Багио продлится ещё около недели-двух. По крайней мере, так по прогнозам говорят. У окна встаёт, и смотрит долго. Сквозь всё. Вперёд куда-то. Куда-то туда, где ещё ничего нет, но уже и быть не может. Как его и Толи, например. Халат на кресло бросает, в семейниках одних и оставаясь. Позади ложится, чуть двигая того поглубже, ближе к середине. Одеяло с головы снимает, и к шее прислоняется. Лежит, правую сверху закинув. Ветер по спине гуляет с мурашками, а он прислушивается к сопению тихому. Диковинно это всё. Потом слова Толины врезаются. МИЛЫЙ ВЫ. Милый. Корчной носом по шее проводит, и целует напоследок её же. Удивительно мягкая. Пёстрая. Аккуратная. Толя красивый до безумия. Руками плед тянет, и накрывается, на спину ложась. В потолок смотрит, но удержаться не может. Выдыхает недовольно, но левую руку на его голову кладёт. Гладит медленно. Пальцы в волосы пропускает, и лба касается. Толя сопит тихо, иногда вздрагивая. Корчной около часа так лежит. Гладит, дышит носом, и думает. В какой-то момент всё же прикрывает глаза, перед этим на Толю глянув. Щёлк, и уже утро. Витя снов не видел, а по ощущениям и не спал вовсе. Так, глаза прикрыл, и уже утро. Толя спит. Перевернуться успел, раскрыться. Корчной накрывает, и снова прокручивает его “милый”. Не милый он, блять. Просто адекватный. Взрослый. Правильный. Последнее вообще в яблочко, после того, как с мужчиной в постели оказался. Вот он, советский человек. Двери прикрывает в спальню, и уходит. Умывается, пьёт вчерашний кофе, и накидывает плащ. Из номера уходит прям так. В трусах, плаще, и шлёпанцах. Слегка помятый, толком непричёсанный. Внизу берёт кофе, и свежую выпечку. В пакет складывает, и возвращается. Со стола убирает посуду грязную на тележку, сразу же выкатывая ту в коридор. Поворачивает громкость на радио. Вешает плащ. Расставляет кофе, выпечку кладёт на раскрытую салфетку. К Толе идёт, сначала подзывая того. Раз, два. Уже и одеяло стаскивает, но тот назад тянет. Ну вот, силы вернулись, это хорошо. — Анатолий Евгеньевич, ну же. что вы как маленький, право. пойдёмте. захотите, ляжете назад. Витя милый. Он самый милый человек на земле. Так нежно он гладит скулы и палит дыханием затылок, невероятно мило улыбается, скалясь и смотря с высока, будто тебя и нету совсем, шею сжимает, оставляя милые синяки, которые потом придётся как-то объяснять, кусает тоже мило, и душу в руках сжимает так, чтобы все соки выжать, да выпить его всего залпом, как будто не его вовсе, а персики выжимает. Наверное кажется, что ему всё легко даётся и Витя уверен в этом тоже, но как бы не так. Сердце его он лет восемь уже вытаскивает. Упорно, муторно правда сильно, но того стоит. Да не хватило сил на то, чтобы жить, но зато в его руках мировая корона и Витя. И этого достаточно, даже если от кровопотери умрет к тридцати - то всё от жизни и мира лучшее и худшее самое взял уже. Из худшего анемию, головокружение, Корчного Виктора Львовича тоже из лучшего то же самое всё, аль ни за это ли его любят? За слабость и силу, за то что чувственный и мнётся как глина, за логику и холодный расчёт. Ненавидит его Витя, это как есть принять надо. Поэтому и по голове гладит и целует с кровью твоей же, Толь. Как котёнка, ей-богу, Толь, он наверное тебя котёнком видит, ты такой весь сам по себе ходишь, а стоит хозяину погладить не против шерсти, весь тут же расплываешься, только в нос ещё не целовал и за ухом не поглаживал, а если бы и сделал то, так ты точно бы расплавился. Не чувствует, что опять его обмиловали, но знает об этом, а как не знать, если уснул раньше. Это Витя может сутками на ногах, а Толя то уже иссяк. Утро тоже нежное. Солнце яркое светит чуть правее Толькиного глаза, оставляет след на острой скуле и уходит куда-то в волосы, разделяя его на две части, тёмную и яркую и обе те спят умиротворённо. Но надо же потревожить было. Одеяло снимает, бесстыдство то какое! Сначала Карпов сжимает его и не отдаёт, потом солнце всё-таки в глаза бьет и приходится приподняться. Одеяло чуть сходит вниз и тот час же плечи, ключицы перламутром светиться начинают, ярко так под солнцем, что кажется будто и не человек он вовсе, а ангел с жемчужной кожей и глазами - яшмой. Несмотря хватается за Витю, и валит к себе на кровать, обнимая сзади и ногами, и руками. Сопротивляться не стоит - держит крепко, вернее старается. Утыкается в плечо, легонько целует, присасывается, языком что-то делает, совсем аккуратно и нежно и опять глаза закрывает. Минута. Две. Три. Опять уснул. Конечно встать всё равно приходится. Он садится на край кровати, пять минут висит в прострации, смотря в одну точку, но отходит, стоит Корчному напомнить о том что Толя то и не один. С кровати встать тоже через силу приходится. Брюки надевает быстро, но вот свитер... Не спрашивая — шарится по шкафам и находит какую-то рубашку цветастую с коротким рукавом, гавайская вроде, Витя часто куда-то ездит вот и рубашек у него таких куча. Поэтому от него не убудет. Выходит в этой рубашке, улыбается своей же выходке нахальной, даже на радостях есть садится. — ну как вас, Виктор Львович, скажите я неплох в вашей рубашке? ну же, Виктор Львович, ну красивый же, правда? В руке булочка какая-то, а в глазах звезды. Солнечное утро, и пока ещё без дождя. Это что, всё потому что они вместе? Вместе. Бр. Толя под солнцем вообще иной. И выглядит сегодня здоровее, чем когда-либо. Кажется, что даже выспался. Корчной пару раз за ночь просыпался. Беспокойно ему как-то было. Может из-за того, что ново это. Может по тому, что дико. А может из-за того, что соревнования продолжаться должны. И исход у них будет только один. Карпов вообще с огнём игрался, продолжая здесь находиться. Его домой весь союз ждал. Ходили слухи, что сам Брежнев должен был встречать, со своим великим рукопожатием. А он здесь. Нежится в кровати. Но ему же можно, правда? Болезнь отца, депривация сна, чувство повышенной ответственности. Да и перед выбором Толя не был. Корону бы он не отдал тогда за “просто так”, как тв-щ Фишер. А сражаться нужно было до крови. До самого конца. Здесь, в Багио, ещё совсем недавно было не обыкновенное шахматное противостояние – это была настоящая война на уничтожение, где каждый до последнего отстаивал свою точку зрения, в которой все средства были хороши. И только масштаб личности противников позволил обойтись тогда без «человеческих жертв». И что теперь? Теперь аккуратные пальцы, которыми бы на пианино играть, тащат Витю на себя. Опрокидывает на кровать, как мягкую игрушку какую-то. Виктора то Львовича. Видали? А тот сопротивления не оказывает. Ладно, пусть. — не зря вас, Анатолий Евгеньевич, уральским самоцветом называют. Сколько же нежности хранится в этом хрупком сосуде. Толя Евгенич, не тем вы по жизни занимаетесь. Губите себя. Злодея из себя делаете, а вы же как вата наощупь. Как шёлк. Нежный. Ласковый. Едва ощутимый. Толя, тебя бы разложить на столе, да препарировать. А как иначе? Как можно позволить однажды тебе умереть? Ты оставь после себя как можно больше. Прошу. И обязательно уйти позже меня. М о л ю. Корчной поднимается не сразу. Сопение у уха слушает, и про себя забавляется с чужих слюней на собственном плече. Слюнявыш.. Выходит в залу, партию расставляя под танец коней Мхедрули. Составляет, пока тело чужое под лучами солнечными сопит. Кофе стынет. Выпечка свежесть теряет. Прямо как сердце Корчного в своё время, пока он в шахматы не влюбился. Измена, выходит. Вторая за сутки. Закроет ли Толина рубашка Витины следы? Или Вероника будет глубоко ранена увиденными снимками? Играет. С Корчным. Как же. А сам спит там с кем-то. Ни с кем иным, как с ним же. Пёстрая алая рубашка с цветами, на пару размеров больше. Толе всё идет. — знаете же, Анатолий Евгеньевич. подлецу всё к лицу. Фигуры на себя, и в доску убирает. Само как-то выходит. Машинально. Нечего Толе знать раньше времени, что его будет ждать. Шахматы на тумбу, булку в рот. За пару глотков выпивает кофе, и хочет ещё. — вижу вам лучше. назад собираетесь? или может.. к морю хотите съездить? За всё время в Багио он был там однажды, и в шумной компании. Не то что так любит Корчной. Не один. И даже не с этим самоцветом. Доедает, крошки с пальцев над салфеткой стряхивая. — собирайтесь тогда, минут десяти хватит? чем раньше уедем, тем больше шансов, что никто не заметит. Да уж, неловко бы вышло. Два соперника на пляже разгуливают под слепящим солнцем. Витя из-за стола встаёт, и в комнату направляется, переодеться чтобы. Шорты песочные ниже колена, рубашку с коротким рукавом цвета горчицы. Очки. Ты в которых был на соревнованиях. Пара пачек сигарет в авоську, и маленькую книжечку с ручкой.