уходи, Бог с тобой
Брежнев ещё встретит. Главное чтобы мы с тобой не последний раз прощались, чтобы ещё тысячи раз погибали в молочных реках слов и поцелуев, чтобы запутаться в тебе и даже если знать как выйти — остаться в тебе. Хотите, значит, меня одного оставить, а себе участь облегчить. Чтобы уйти первым как настоящий эгоист, Виктор Львович, нельзя же так, советским людям характерно быть добрыми и щедрыми, а вы? Обрекаете меня на пожизненные мучения лишь бы вам хорошо было. Ну что же.. Как скажете. Я буду терпеть. Считать дни. Любить. До конца своей смерти. Вас. Комплименту радуется, нос к верху и оскал такой задорным, даже высокомерный появляется. Как же так, Толь, пример с Вити берете? Неправильно то как-то, не думаете? Вот заразитесь от него этим зарубежным нарциссизмом, а дальше? Сначала это, потом шорты в ресторанах, а потом вообще с мужчинами спать будете, что про вас СССР то думать будет? Толику и вправду лучше, он на ногах увереннее держится и крови на удивление мало, только в венах пульсирует горячая, но ничего, ночью выпустим, а сейчас наверное стоит всё-таки прогуляться. Дожди это конечно плохо, но не всю жизнь же теперь в полной клетке с Корчным проводить. Молчит. Опять в свою математику пустился. Мычит что-то одобрительное в ответ, доедая булку, яростно сжимает в руке и кусает ещё раз. — восемь. восемь минут. Отвечает чётко и точно, как Витя в шахматы играет, преступник хренов, даже тут догадался тебя скопировать. Рубашку застёгивает, а брюки подворачивает, оголяя ноги до середины лодыжки. Кофе разом всё прямо перед выходом в себя вливает и ровно через восемь минут у двери стоит. А люди любят. На улице пусто, будто только они одни в мире и остались. Всё равно страшно. Их в Петербурге так запугивали, что даже лишние два слова — смерть, расстрел без права смягчить наказание. И вот Витя ведет его на море. Можете себе представить? Вот и Карпов тоже нет. — знаешь, я ведь мало где был, только соревнования и всё. в море купался пару раз за границей. везет тебе, что ты тут. я тоже с тобой хочу. уехать. очень с тобой хочу, ты у меня вся жизнь теперь. как я без жизни то теперь буду? Берег мягкий, песок белый-белый и вода бирюзовая, будто и не море совсем, а кристалл один большой. Карпов сбрасывает кроссовки и тут же в воду заходит босыми ногами. Прохладная, небо в тучах, вода больше не греется, верно даже холодная. Стоит думает о чём-то, к воде наклоняется, рукой поводит и опять задумается. — если я уйду, вы будете плакать? назовёте море в честь меня? океан? страну может.. Смотрит пронзительно искренне. И нет, чтобы отвернуться хоть на секунду, смотрит и ждёт. Даже если в лужу посмотрев вспомнит, будет счастлив. Ногой болтает в воде, быстро разворачивается, и брызгает на Витю. А потом ещё и ещё. — Виктор Львович, ну что же вы! знаете же, что с чемпионом стоите. нужно на чеку быть. Корчной забрасывает пару фруктов в авоську, и небольшую бутылку воды. Лишним точно не будет. К тому же, они туда на машине, да и обратно на ней же. Главное, чтоб никто не увидел. Главное.. Любить. До конца своей смерти. Тучи сгущаться начали ещё на выходе из отеля. Машину Витя на ресепшене заказывает, и стоит чуть поодаль от Толи. В отеле и так, скорее всего, кто-то что-нибудь да видел. Как Толя отель не покидал, или как Витя брал по кофе на двоих утром. Водителю пара баксов сверху, чтоб отвёз его куда-нибудь, где людей поменьше, а лучше и вообще не будет. И договариваются о том, что с будки наберут, и он вернётся. Уже на пляже Витя руку ко лбу его прижимает, и хмурится, тут же бровь вопросительно вскидывая. — Анатолий Евгеньевич, умудрились солнечный удар словить без солнца? Беззлобно подшучивает, а сам думать не перестаёт об это. Уехать он хочет. Хочет. Да не может, и не сделает этого. Витя всем нутром чувствовал. Вся жизнь, но тебе, Толь, и жить то видимо не очень хочется. Корчной выдавливает подобие улыбки, и прямо в шлёпках шагает по песку до воды. На пляже только их двое. Интересно, изменится ли ситуация позднее? Толя сейчас как батарейка. Носится туда-сюда. Улыбается непомерно много, и глаза. Блестят. Живут. Вместе с пышущей душой его оголяют. Корчной садится не спешит. Воду пробует, но не заходит. Кивает. Молчаливо. Знал бы Толя, что он бы шахматам второе имя дал: Карпов. Выжег бы на сердце железом раскалённым, а что осталось бы? Витя думать не хочет о том, что будет через месяц, неделю, сутки, час. Он давно не жил прямо здесь и сейчас. И он.. Такой невиданный давал коснуться мира в момент. — Анатолий! Витя отходит в сторону, но брызги всё равно долетают. Тоска затягивает сердце, пряча за своей пеленой новые чувства. Словно бы тебя, Толь, уже с нами нет. С Чемпионом. Правда что. Уже завтра вечером они вновь сразятся. Какой будет эта битва? Что оставит за собой прошедший матч? Корчной не может эти мысли с головы вытравить. На Толю смотрит непрерывно, пытаясь ухватиться за эту реальность. Где они кое-как вместе, и вроде как даже счастливы. И снова мысли. Роем. Завтра он у тебя остаться не сможет. Завтра у тебя, Витенька, гости. И ваших встреч на одну меньше. Корчной блокнот с авоськи достаёт, и пишет быстро, пока Карпов занят. “ты в редких солнечных лучах, спустившийся ко мне с небес. если душу заберёшь, то поставь мне, пожалуйста, крест”. Дописывает, и убирает обратно. На песок садится, а самому ебано так. Тяжко. Мерзотно. Уже завтра. Завтра он сядет напротив как враг. Как соперник. Как чужое лицо. Витя с себя всю дурь выбить хочет. Пойти в воду, да утопиться. В бликах бирюзы пропасть. Вы, Толя, лучше сделать хотели, а вышло что.. Не вините себя, Карпов. Кто же знал, что так всё обернётся. Одно из двух сердец точно будет испепелено. Даже ставки не будем делать на то, чьё именно. Вите нужнее. Он же от ненависти играет. Он же потом и чувств в жизни не испытывает, потому что они на доске все у него. Надо же. Правда что. — Анатолий Евгеньевич, сядьте, пожалуйста. давайте поговорим? влажные звуки. твоей тихой речи. мутные воды. в сонных глазах. держи мою руку. сожми её крепче. и я научусь. держать тебя на руках. Толя ещё пару раз брызгает, а потом и вовсе забывается, ногой по водной глади бьет, как крапиву палкой, ей-богу, все его поведение сейчас, при Корчном выливается в детский лепет, что непозволительно для человека, которому еще немного и тридцать. Детства у Карпова как такого не было. Отец хороший, мать тоже, но не детство. С пяти лет его посадили за игру, после чего мир стал крутиться только вокруг неё. И казалось бы что такого? Но на деле же после этого детство и прекратилось. Детские турниры, ночь - шахматы, день - шахматы, вся жизнь теперь безжизненная, только на доске можно было чувствовать. Ему не дали выбора, поэтому он сейчас здесь, ведь другого просто не знает. Песок приятно щекочет ступни, от чего он глаза закрывает и руки за голову скрещивает. Ветер рубашку срывает, а ему всё равно, будто ничего не происходит и стоит он не под тучами, а под ясным небом. Вите душно. Ему тяжело дышать, и Толя это замечает, пока сам Корчной стоит и думает о чем-то самом ужасном. О завтра и о матче, о том как они завтра будут ненавидеть друг друга, будто и не знают вовсе. Хотя нет, знают, даже слишком хорошо знают. Опять заигрывать будут, а потом воздух друг другу перекрывать начнут и выиграет тот, кто туже верёвку затянет. Садится на песок, и тоже сверлит тебя взглядом, видимо совсем ему тошно стало. Он тебя, Толь, верно от тебя у него то кружится и в глазах только ты мелькаешь. А для тебя что? Толька сходит на берег и останавливается на стыке заброшенных волн и сухого песка. Для тебя он всё. Ты безоговорочно можешь взять и отдать эту корону прямо сейчас. Ты живёшь шахматами, тоже живешь и честью будет как выиграть, так и проиграть самой игре. Самому Корчному. Ведь теперь они одно целое для тебя, ведь не существует больше шахмат без Вити. Мешает только давняя установка: Лучший. Карпов кивает в ответ на голос, подходит и рядом садится, скрещивая ноги. — разговаривайте, Корчной. небось об игре, так ведь? в глазах написано, что беспокоитесь.. Он вздыхает и поворачивается так, чтобы быть почти напротив гроссмейстера. — играйте, Вить. рвите на куски, давите, делайте всё, как делали. без поддавков и подобного. я только рад буду, если вы собственноручно мне нож в печень засадите, хотите прямо в голову можете попробовать. главное не в сердце. Ладонью он накрывает Витину руку и грустно так улыбается. Заболел. Точно заболел, так еще и смертельной болезнью, кислотой легкие выедающей. Вами. Выбор даёте самый ужасный: между жизнью и вами. А он умрет за вас. Точно умрет. — я правда боюсь проигрывать, вы когда соперника во мне увидите, нож не в сердце, а в спину засадите. когда в глазах вся боль исчезнет, целовать нежно перестанете и меня в вас больше не найдется. я вытерплю. правда вытерплю. но вас из сердца выкинуть не смогу. Улыбается. Надо же, хватает сил улыбаться. Через боль и ненависть к самому себе и тому кого безмерно желает. За то что исчезнуть может если выиграет, и если проиграет.
