почём твоей звезде сиять?
Витя его слушает внимательно. С упоением какие-то. Опьянён вами, Толь Евгенич. Губы в усмешке тянутся. У Толи речи сладкие. Как на хлеб масло прям. Идеально ложится, и аппетитно проваливается. Конечно будет бороться. Конечно порвёт. И на секунду не ослабит хватку. Потому что за столом они уже не те, кто в глаза друг другу по несколько минут может молча смотреть. За столом нет образа Виктора Львовича и Анатолия Евгеньевича. За столом они два короля. Безымянные. — тише, Толь, тише. Половину яблока своего протягивает, и за бутылкой лезет. Оглядывается, но всё ещё пусто. Расслабиться полностью не получится. Но он себе вольность позволяет, за руку Карпова берёт, и у песка пальцы сплетает. Какие же разные. Во всём. — Анатолий Евгеньевич, завтра Белла Егишевна прилетает. аккурат к турниру будет, чтоб застать ещё.. Так, Витя. А дальше что? Что дальше то? Мнётся, губы друг о друга потирая. — я могу ей поездку предложить, может в салон какой.. или что здесь, чёрт бы его дери, вообще есть. У Корчного настроение ни к чёрту. У Толи нельзя. Уже завтра и у него будет никак. И что им делать? Всё? Конец? Короткий курортный роман, длиною во всю жизнь? А ведь это и правда большая часть твоей жизни, Толь. Второй ладонью руку Карпова накрывает, и оглаживает пальцы уверенно. В глаза наконец заглядывая. Очередная кривая улыбка, и Корчной тихо смеётся, в последствие и вовсе переходя на обычный смех. В плечо Карпова утыкается, а сам телом вздрагивает, так ему смешно. Истерика может. И сквозь смех, да сбившееся дыхание всё же продолжает. — попался, киндер. не переживайте, Толь, не будет её. шучу я. забыли что ли? моей семье запрещён выезд. Руки убирает, к бутылке на ногах возвращаясь. Крутит крышку до щелчка, и делает пару глотков. Какие шутки у тебя, Вить.. Дурацкие. Глаза его видел испуганные? Ну ладно, считай, что подобрался ближе к своей мести, за то его брошенное в трубку “передайте люблю”. Как тебе такое, Толь? Да. Вот и Вите не нравится. — правда думали, что я из ума выжил, да игру с вами обсуждать планирую? вы же знаете, я себе изменять не буду. никаких поддавков. н и ч е г о. играем так, как и играли. и пусть всё решится в честном бою, как мы и начинали. как и должно быть. Вновь осмотревшись, на Толю глядит, задумавшись о чём-то. — нам с вами тут долго нельзя.. рискованно это. мне терять, знаете.. а вам вот ещё возвращаться. Бутылку убирает, и собственным мыслям улыбается, ехидно так, с прищуром. — можете рубашку снять? Смеется над ним, чёрт ты, Корчной, а не шахматист. Вылез из своего подземного мира и сидишь тут перед ним и кидаешь свои кости: шесть выпадет — в любви задушит, а меньше — корону с головы скальпелем вырежет, да чтобы больнее было, но и при любом раскладе душу возьмёт, оближет всю, понаставит засосов и как яблоко понемногу откусывать начнёт, а смеяться прямо в глаза будет, надменно так, чтобы толя сам к ногам припал и туфли его расцеловывал. Нужно будет попробовать как-нибудь в ноги Вите припасть, интересно, как бы он отреагировал? Мир к ногам обещал, значит будет. Из размышлений вырывает другое: "Белла", ах Белла! Прекрасная женщина, столько для Толи сделала. Экономический факультет с ней под руку казался сказкой Карпов безмерно ей за это благодарен, ведь даже когда Корчной бросил всё и уехал, Толя всё ещё периодически видел Изабеллу. Низкий поклон этой женщине за её нерушимую дружбу. Толя дергается. Она всё ещё жена Вити. Он всё ещё её любит? Разговаривает, как с любовником на месяц, как в фильмах. Как с другом... Другом, понимаете? Улыбка кривится, но он стойкий. Вытерпит и не покажет. Смеётся. Чёрт возьми, смеется! — дурак! дурак вы, Витя, честное слово, дурак! плохие у вас шутки, право вы в квн не играли никогда. жуть. Сжимает чужую руку и невзначай губами лба касается. Вокруг точно никого нет, они тут были пару раз с Зайцевым и сколько были — вообще никто не ходит. До часу дня точно, а в такую погоду тем более. Ты живёшь от сигареты. Сигарета от огня. Огонь в тебе игра наша разжигает, хотя нет, не игра, а война. Война, любишь ты всё называть своими именами, а ты тогда кто в этой войне? Её бог? Смотришь сверху на то как я сам с собой насмерть дерусь? Ты смотри, смотри, только люби, хорошо? Обнимай меня за талию. Смотри мне прямо в душу, Мне уже интересно Кто кого.. — вы правы, долго нельзя. но не мы ли сами правила придумываем, Виктор Львович. не забывайте, вы же с чемпионом, нам можно подзадержаться. главное не слишком долго, хочу ещё сегодня с Юрой несколько партий прогнать. Он задумчиво всматривается в руки. Как контрастно всё-таки. Время идёт, а он все таким же детским кажется. Ужас. Где же мужественность вся теряется рядом с Витей? Никто не знает. И тут что-то меняется, опять что-то замышляет. Как в этот раз кубики встали, Виктор Львович? Не томите же, ну? Ах, мило. Ничего не сказать, кроме как покорно расстегнуть оставшиеся пуговицы и скинуть с себя его рубашку. Его запах с себя стянуть, чтобы голову юношескую меньше кружило, его и так мало, последнее забираешь? — убивайте медленнее, Виктор Львович, так приятнее. Разрушит. Небо затягивалось тучами стремительно, и каждая была темнее предыдущей. Корчной усмехнулся. — не кажется ли вам, Анатолий Евгеньевич, что мы и есть с вами правила? Толя вновь подчёркивает собственное чемпионство, и Витя гладит его острую коленку, чуть похлопывая. Как же ему нужно это знамя над головой. Ему кричать хочется всем налево и направо. Чтоб признали, понятное дело. Не бумажный чемпион, не бумажный!! Самый настоящий, смотрите на него! — можете отсюда обратно и отправляться. рубашку я вам как-нибудь в пакете передам. Не сказать, что Витя прям рад был этой новостью. Но и не так, чтоб уж расстроен. Ему и самому готовиться нужно. Много. Внимательно. Спать всё равно не выйдет, он наверняка знает. Столько лет живёт, уже не только колени о погоде сообщают. Так это всё дико. Дико и странно. Ещё позавчера они были друг другу больше, чем враги. И страшнее их битвы не существовало нынче воин. А теперь.. Теперь Корчной следит за ловкими пальцами, расправляющиеся с каждой пуговицей. И на последней в карман тянется, сигарету в зубы зажимая. Щёлк. Щ ё л к. Хороший табак, крепкий. Смешок, как последнее, что Витя выдаёт из реакций. Дальше только действия. Сигарета в зубах, а рубашку забирает, на головы их накидывая. Ближе подвигается. Так, чтоб только вода их лица и видела. Ветер холодает, и Толя мурашками покрывается. Затяжка. — разделим? Губы Корчного льнут к Толиным. Правой рукой к шее, пальцами под волосы, и к себе. Ближе. Выдыхает в его рот, а сам дальше целует. Влажно так. Дёшево. Но где-то в этих действиях не только разврат с Амстердамских улиц происходит, но и что-то.. Что-то больно похожее на любовь. Что Витя никогда в жизни не скажет. Не признает. Он знать не знает об этом чувстве ни черта. Не знает, но снял бы всю одежду, и Толю бы закутал. Не знает, да сердце в висках стучит. Не знает, но завтрак, почти что в постель приносит. Не знает, но злится от переживаний, когда видит кровь его. Не знает. Ничего Витя не знает. Ни че го. Партии наизусть. Вперёд ходит на десяток ходов. Логик с большой буквы в любом месте, но что такое любовь.. Что такое любовь — не знает. Сигарета тлеет в руке до половины, когда он наконец-то прекращает поцелуй с нотками садизма. Ещё бы, царапать такую кожу лица щетиной. Затягивается. А на водной глади появляются первые капли зарождающегося дождя стеной. В номер нужно. В ванную, заполненную ледяной водой, чтоб голову в порядок привести. Убрать всё, что сможет напомнить о случившемся, только рубашку его на стуле оставляя. Там, где сам лежит. Карпов пахнет так.. Ах, как же он пахнет. Если бы ты Толя мог остаться. — Анатолий Евгеньевич, а вы вашей свите как объяснятся планируете? Бычок в песок. Витя целует в лоб, и снимает рубашку, набрасывая её на плечи Карпова. Погода беспокойная, как собственные мысли. Уже совсем скоро наступит это “завтра“. И что будет дальше неизвестно никому. Ещё нет никого, да и, скорее всего, уже не будет. Где-то на горизонте бьют лучи солнца, и пробиваются местами через чёрные тучи. Дождь набирает обороты. — потанцуем? Ветер обдувает, холодный, от чего дрожать приходится, прямо перед Витей, сам же примыкает к нему и ближе, лишь бы ближе и чтобы дыхание опаляло душу. Тело само как-то сможет выкарабкаться из болезней, но вот внутри всё уже давно от холода съежилось и жить не хочет. Ах, да, вот оно ещё больное место! Мы конечно доберемся ещё до него, но не сейчас. Сейчас жить хочется и пока есть желание - нужно глотать его, захлёбываться в Вите и больше, только больше в себя вбирать. Коленки чуть сильнее сжимает друг с дружкой, щекотно, даже приятно. Щёки краснеют. И снова в точку! Опять нашел слабое место, а вначале казалось что их вообще нет, что же теперь? Наверняка Корчной и это в свой ежедневник пишет. Интересно, удастся ли однажды вытащить у него эту книжечку? Что он думает на самом деле? Может рисует что? Что нравится ему в тебе, и как он видит тебя. Кроме любви твоей мне нету моря, а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых. У любви ли.. Каждое его слово всё так же волнами разливается по телу и Толя ближе жмётся, греется, улыбается, до ужаса много улыбается, будто зараза какая-то его одолела. Разделим. Всю жизнь с тобой разделим. Обещаю. Его сухие губы опять обхватывают сигарету. Так привычна стала эта картина, что любой другой замечать бы уже перестал, но не Карпов. Он смотрит за тлеющей, за пальцами немного встревоженно сжимающиеся на фильтре, глубокий вдох, шумный. Выдох прямо в чужие губы, судорожно внимающие твой яд. Даже тут ты отравляешь меня, да? Закрываются от всего мира за этой ширмочкой, Витя целует страстно, огненно, будто то не дым от сигареты, а кислота, чтобы быстрее избавиться от неё. Избавляйся, Виктор Львович, я приму, от вас всё приму, пусть даже умру. Главное таким меня тоже люби, хорошо? Языки сплетают под конец и мягко расходятся, а потом теми же губами лоб целует. Он руки на колене Корчного ставит, и гладить начинает, неосознанно почти, чтобы успокоиться. Рубашку быстро надевает обратно, растирая плечи. — свита? а, да скажу им что-нибудь про девушек, бары, клубы. они поверят, они сами то тем грешат, поэтому ничего сказать не смогут. а для Вероники я слишком хороший, даже если скажу — не поверит. Он плечами пожимает и пальцами щелкать начинает. Всё-таки волнуется. Ещё целуй. Ещё целуй, пожалуйста, я хочу ещё. Мы не увидимся больше никогда, я дышать хочу, больше воздуха, молю тебя, слышишь? Витя слышит. И тут как гром только хуже делает, чтобы когда домой приехал, совсем жить разучился видимо. — да, хорошо, станцуем, Виктор Львович. Карпов быстро встаёт, оттряхивается и руку протягивает Вите. Любит его до безумия и бешенство это давно мозг в кашу превратило Нету его больше. Толя встает в стандартную позу, ведь этому тоже учился, краснеет сильнее и уже почти плачет, глаза влажные такие, неужели такой сентиментальный сегодня. Шаг, ещё шаг и ещё, и ещё — Карпов начинает потихоньку вальсировать, так чётко и правильно, что когда на ногу наступает, даже незаметно. Будто это часть их шоу. — так вы хотите, Виктор Львович? я лучше не умею, поэтому, что получается. Голова уже кружится. От того, что любит. Тяжело это всё, уж лучше б мама отдала в теннис. — вы солнце, Виктор Львович. Кроме любви твоей, мне нету солнца.. В согласие Карпова сомнений не было. Рубашка начинала мокнуть вслед за волосами. У Корчного много танцевального опыта за плечами. В бункере, рыжеволосая девчонка, которой не стало через полтора месяца. Юношеские года, и две тёмных косички в длинном платье. Уже к тридцати короткий роман с похожей на ту, рыженькую. Она всегда звала его танцевать. “ты, Витя, каменный. непробиваемый. но я тебя двигать буду, не переживай. доску бери, и пойдём“. У Вити память своеобразная, но железная. Как и нервы, внутри где-то. Это он на людях себя как шизоид ведёт. Так очень даже человек приличный. Бывает.. Рука вперёд, приглашая с улыбкой. Обхватывает обе своими. Да, не идеально. Да, как помнят, умеют, и могут. Но самое главное, рядом. Друг с другом. Сейчас. Когда дождь сильнее. Вдалеке видно фигуру, но ничто не имеет смысла. Не каждый же в этом чёртовом Багио будет их знать. — тогда вы, Толь Евгенич, луна. Ах. Ох. И не встретятся они никогда. Два важнейших. Спутник и звезда. Голову чуть в бок, уха его периодически в движении касаясь. И шёпотом напевать начинать. — ты моя мелодия, я твой преданный Орфей.. Звуки дождя о беспокойную, уже мутнеющую гладь. — дни, что нами пройдены, помнят свет нежности твоей.. Трудно так вспомнить, пел ли когда-то Корчной, да ещё чтоб и кому-то. Смысла нет говорить о том, чтоб ТАК. Так он здесь и сейчас. Ему. Карпику. Правым указательным о его гладится, и вести продолжает. — стань моей вселенною, смолкнувшие струны оживи.. Вите паршиво. Его от чувств внутри подташнивает даже. Сейчас ещё пара слов. Пара фраз, предложений, и такси. Дорога по разным местам, а дальше засосёт обратно. В ту жизнь, где даже представить себе танец с ним будет нельзя. — сердцу вдохновенному.. Больно. У Корчного в груди мышцы сердечные пережимаются. Все разом. И крови не даёт идти. Ещё немного, и опадёт. Невероятно тягостно. Он выдерживать это больше не может, и глаза закрывает. Жмурит с силой. — верни мелодию любви. Руки разжимает, и голову Толину правой прижимает к себе. Не смотри только, киндер, не надо. Слёзы всё смоют, дай пару секунд. Он разбивается ежечасно. Растворяется в горячем воздухе, и остаётся под твоими прикосновениями. Вывернуть себя наизнанку бы, да выкинуть. Бросить к чёртовой матери “блинчиком” по воде. У Вити сердце щемит по-настоящему, и воздуха всё меньше. Не хочу так, Толь. Не смогу. Играть. Побеждать. Что хочешь. Но без тебя теперь как? Какая ночь нынче сможет стать спокойной, когда в постели не будет Его? Как же пальцы в волосах рассыпчатых? А запах, пропитывающий собственную кожу. Витя кричать хочет. Вырвать сердце. Вырезать. Больно. — поедемте. Левой ладонью мокрое лицо вытирает, и авоську с песка берёт. Убежать бы вперёд. Оставить бы Толю одного. Позади. Навсегда. Чем дольше это будет, тем хуже потом. я тебя никогда не увижу. я тебя никогда не забуду. Витя назад идёт только так. Не сможет ждать Толю. Обернуться. Не сможет. Уйти. Дальше. Встретятся уже у телефона. Пожалуйста. Только не беги за ним, Карпов. Оставь. Знаешь же, далеко никуда не денется. Светлые вспышки в небе. Корчной мимо лавок проходит, что закрываются. И видит. То, что, наверное, лучше не видел бы никогда. Потому что за взглядом мыслей нет. Он уже принял решение. За него всё заранее решили. Судьба. Шахматы. Родители Карпова. Даже Белла. Все. Кто хоть как-то был причастен к его жизни. Вы думаете, что они управляют собственными судьбами? Эти двое, серьёзно? По карманам шарится, на мятые и намокшие купюры глядя. Отсчитывает, и покупает, несколько раз громко в шум дождя благодаря. Оборачивается, когда Толя начинает подходить. Навстречу идёт его, и за запястье хватая, в сторону отводит. От любого взгляда, кроме собственного. “Die goldnen Locken vom Mond entfacht Ich seh die Sehnsucht, doch du kannst nicht bleiben Komm tanz noch einmal mit mir durch die blaue Nacht” — Толь.. Толя. Благостно. — Анатолий Евгеньевич, der weiche wahnsinn spendet trost In deinen armen..* Все помнят, как дед пять минут назад почти умер? Забудьте. Умер всё-таки, старик. Двумя пальцами сжимает что-то, так напоминающее кольцо. Погодите. Не напоминает. Это оно и есть. Что-то похожее на несколько тонких лесок, и пара узоров по бокам. В глаза его смотрит, а у самого зрачки бешеные. Видать с кольцом ещё что-то прикупил, да не удержался. Или это то, что он не понимает. И знать не знает. Любовь, видимо. Сказать не может. Не даётся ему это: я люблю вас. В небе уже гремит, а одежда насквозь. Но Корчной даже дрожать не думает. Стянулся весь. Застолбенел. Как это? Что он сейчас должен. Не замуж же звать. — werde meine seele*. Не может он ему по-русски. Ну не может он!! Как это нужно? Как это? Он же ещё глазами своими смотрит, внимательно. Злюче. То на кольцо, то на Корчного. Ну что, Толя, ну что! Витя обе руки его обхватывает, и к груди своей тянет. Шаг, встаёт лбом ко лбу. Где вода стекает, а где сам Корчной уже не ясно. — я навсегда буду с вами. навсегда.. *нежное безумие дает утешение в ваших руках *стань моей душой.
