убей меня.
У Толи пару лет бальных в школьном возрасте, поэтому держится он красиво, стройно натянулся, словно струна, и идёт за Витей. Плавно, ему во всём уступая, так легко, со стороны даже кажется, что не шахматист он никакой, а спортсмен, но нет, просто тут он тоже первый. Травма какая-то в детстве точно была, какая вот только он уже не помнит, не может без звания чемпиона жить, будто после этого люди вокруг любить его перестанут, Витя перестанет смотреть так влюбленно, будто всё на этом звании держится и он боится потерять этот идеал, панически боится. Расслабляется он только когда Виктор Львович голову на плечо кладёт. Луна.. Значит нам остаётся только издалека почти касаться друг друга до конца своих жизней, самое страшное наказание, вот совсем немного и дотянуться вроде можно, но нет. Лишь бы после них было не так. Хоть немного больше. Если бог есть, то, пожалуйста, дай нам ещё немного? И нежный голос его, родной тихо-тихо так укачивает Магомаевым, разрывая себя и тебя в клочья. Прикасается, боясь разбить, а Толя и дышать забыл. Внутри всё трепещет. Витя. Витенька, пожалуйста, не надо. Мы сможем, правда, я верю, мы будем ещё вместе и сможем и.. Глаза влажные от слёз закрывает и почти-почти слеза срывается. Зачем так любить, милый мой, милый мой Витя, я расколюсь, я не выдержу твоей любви, я от своей трескаюсь. Руку сильнее сжимает, а в горле ком, который не проходит, вот-вот закричит. И в груди давит, вырывая крик. Но кричать нельзя. Можно только тихо в себе таить и плакать. Безудержно, навзрыд. Я тебе отдам всё, что у меня есть. Я сам к тебе в Швейцарию перееду, только не умирай, Витенька. Больно. Как же больно. Мне кажется, что я тебя теряю. Нельзя им разъезжаться, они не смогут жить больше так, по одиночке. Они же попросту друг другу скальпелем грудь вскрывать начнут, стоит только в самолёт сесть. Шахматы напоминают друг о друге и этим всё сказано. Персики — надрез, чай с лотосом — второй, шахматы — вырывают его бьющееся с корнем. Витя совсем один, а Толе дома в глаза жене смотреть. Но нельзя же так, но невозможно по-другому. Остаётся только задыхаться. Не больше. Прижимает к себе, и сам Толя хватает его себе в руки, прижимает и губами всю макушку проходит, знает, что сейчас взорвутся, и ни кусочка не останется. А сам дышит еле-еле, сбивчиво и так больно, что лопатки сводит. Любовь ломит рёбра и мало жизни чтобы всю её отдать. Пальцы руки его оглаживает, опять нежно и ветрено. Введите внутривенно ему противоядие. Я потерплю, пусть только он здоров будет. Сказать что-то хочется, а связки при первой встрече ещё вырвали и ближе он прижимается к Вите, запах вдыхает и хуже становится. Промокшие насквозь, полностью голые и правдивые друг перед другом. Душа Витина сейчас у Карпова на ладони. Изломанная вся, пробитая им же самим. Прости меня. Витя, прости меня, я сам себя убиваю. Корчной быстро отрывается и в руки себя берёт, а тебе только смотреть в него, прожигая глазами карими и в воспоминание превращаться, оставаясь сзади огромным шрамом на груди и сердце. Идёт медленно, не может лишнего шага сделать - умирает. Плавиться в холодном ветре и распыляется на весь мир от боли. Молчит. Опять в себе всё оставляет. Из мыслей выхватывает рука Витина, вытаскивая его обратно в реальный мир. Смотрит так испепеляюще, что слёзы сами на глаза выступают. Карпов не знает почему он сейчас стоит и опять плачет, а остановиться не может. Кольцо, Толя! Кольцо.. От этого хуже становится. На своем немецком что-то тихо выводит, а ты и не понимаешь, вслушиваешься только как буквы и слова складываются в "люблю". Как дышать забывается и вот он уже тонет в глазах и слезах своих тоже тонет. Кольцо, Толь. Ты судорожно снимаешь обручальное не на секунду не задумавшись, переодеваешь его на другую руку. Со смертью своей обручаешься, Анатолий Евгеньевич и даже не думаешь перед этим. Руки твои сжимает и к сердцу прикладывает своему. Слышишь как стучит? Его сердце. Твоё сердце. Яростно кости пробивает ему. Больно тебе, Витя, я знаю как больно, моё в позвоночник отдаёт и больно, неимоверно больно, особенно когда ты такой рядом, такой.. настоящий, разбитый вдребезги. Навсегда. Газом в легкие. Пуля в лоб. Сердце то молчит, то колотится. Видно наружу просится. Не пройдёт. Навсегда. Стреляет в голову. В сердце. Всё тело в ранах и кровоточит. — Витя, Витя, ты меня слышишь? навсегда, навсегда, Вить. конечно навсегда.. Голос дрожит, неустойчиво так, яростно и тихо на ухо шепчет. — каждый ход — вы. каждая победа - вы. каждый день — вы. каждый вдох, выдох, стук сердца. навсегда со мной. Мочки уха касается губами и не выдерживает — срывается. Вздрагивает, руки на рубашке сжимает сильнее и вот-вот закричит. Сглатывает. Отрывается медленно, сдавленно, в глаза смотрит прямо, а в них рушатся города, жизнь, душа Толи. Вити. Теперь Вити. — домой. Всё что он выдаёт, напоследок, рукой плечо гладит. И уходит, быстро так. И только вдалеке видно, как его сворачивает, резко, как выстрелом. Плохо становится. Тут недалеко до особняка, полчаса пешком. Весь скованный еле как за час доплетается. Ступает за порог, открывает Юра. Знает. Точно знает. И Толя наконец рыдает, горло сдирает в кровь наверное. Тот его под руку доводит до стола, садится рядом и сам чуть ли не плачет. Толя совсем исчез.... Нету его больше. И все знают. И всё кричит об этом. И сам Толя молчать не может, вот и выдал всё за раз, вывернув себя наружу. Становится тише. Его трясет, а с губ то и дело шепчется тихое, влажное: "люблю". То, как со спокойной душой, и секунды не думая, Толя снимает кольцо обручальное vs весь мир. Вероника, которой он в глаза глядел. В любви до гроба клялся. Которая души в нём не чаяла, и готова была на всё пойти, лишь бы с ним. Прости, Вероник. Толю прости, дурака такого безрассудного. Прости и пойми, как сможешь. Он в жизни никогда не любил, и больше не сможет. Витя для него.. он для него всё, если бы это можно было объять. Всё отпускай и пропускай. Жизнь одна, организм материал расходный. Душа главная, её и наполняем. Д у ш а. Есть у них там разве что-то, помимо шахмат, желания быть первыми, и пятен друг друга? Карпов для него сейчас как сумасшедший. Потерявший голову. Молодой оленёнок, которого подстрелили, как только он вкусил свободы. Впервые. Корчному нечего сказать. Он себя оголил впервые за.. возможно и вовсе впервые. Когда Толя уходит, то погодя следом идёт, замечая поодаль его сгорбившуюся фигуру. Будем надеяться, Анатолий Евгеньевич, что вас не от Корчного так. В каком-то бреду вызывает машину. Зачем-то под козырьком стоит, и на блокнот в авоське глядит. Доезжает до номера, оставляя последние купюры с кармана водителю. Блокнот на батарею отправляет, надеясь, что загубил не все листы, и что-то могло выжить. В голове давно такой пустоты не было. Под барабанную очередь дождя прибирается. Начинает с посуды и мусора всякого. Спальню оставляет на самый конец, и даже жалеет об этом уже в момент. Толину рубашку в руки, и на край кровати сесть, в окно глядя. Сжимает в кулаке, да к носу тянет. Насквозь в нём. Во всём, из чего состоит. Её бы в пакет целлофановый, чтоб запах сохранить подольше. Он так и поступает, для себя обосновывая тем, чтоб не запачкать. И у подушки своей оставляет. Дальше ванна. Попытки играть несколько часов подряд. И партии, в которых проигранных больше, чем тех же ничей. Ужасно. А ведь игры уже завтра. И Вите глубоко плевать на всех, кто там будет. Что о нём думать станут, если всё это наружу всплывёт. Он всё равно играть никогда не бросит. Как и Толю. До конца. До самого. Витя в седьмом часу спать ложится. Сил больше на этот день не остаётся. Просыпается в третьем, и обратно за игры садится. Доску в комнату забирает. Левой ходит, в правой рубашку гладит, где-то за корочкой мозга представляя Толю вместо неё. В волосах бы его запутаться, да застрять навсегда. Вот бы их этот турнир никогда не заканчивался. Витя думает о том, чтоб завершить его после завтрашней игры. Признать поражение, и залечь на дно. Он не сможет так. Через себя переступал. Через других. Через Толю так много раз. Но сейчас не может. Знает. Уверен. Десять. Глаза, невероятно уставшие, с парой полопавшихся сосудов. Корчной докуривает последнюю с пачки, и только сейчас открывает окно. Заказывает в номер кофе, и просит тот убрать. Зависает у телефона, желая обсудить всё с Беллой. Длинный гудок подвисает, ещё не успевает сообщить: “Филлипины-Москва”. Витя бросает, и с номера выходит. Чёрные брюки, длинная кофта, и тёплая горчичная жилетка поверх. На ногах ботинки. В руке чётки. Пара баксов в кармане. Витя не хочет идти куда-то. Он сидит внизу, в холле, и ждёт, пока уберут его номер. На плитку расписную глядит внимательно. Узоры, что перетекают друг в друга. Что же будет дальше, Толь? Что будет с нами? Всё закончится одним светлым днём воспоминаний? Приедешь ли ты ещё? А уезжая, будешь ли помнить? На самом деле, Витя знает ответы на все эти вопросы. Он мечтает, чтоб Карпов забыл о нём. Во снах страшных помнил, да может в каких вырезах с иностранных газет. В Союзе про Витю никто не вспомнит. Все будут перешёптываться о “злодее”, и бумажном Чемпионе, что одолел его. По возвращению в номер себя не находит. Стены давят, а ему и сказать некому. Незачем. Никто не поймёт. Никогда. Только он, и только Толя. Для любого это - дикость. По телевизору помехи, и прерывистые песни на весёлый лад. Витя глушит. Моет лицо. Раз. Два. Три. Под воду опускает, и задержав дыхание, так держит до конца. Дышать труднее. Промокнуть лицо. Выпить кофе. Ещё одна партия, и машина до Зала. Туда, где станет проще. Туда, где понятнее. Здесь он уже так много лет. Здесь его первый, и единственный дом. В шахматах. В Толе. Которого он в толпе зевак ещё не видит. И, судя по папарацци, его ещё нет. — Виктор Львович, здравствуйте. прокомментируйте, пожалуйста, сегодняшнюю игру. какой настрой? — победный, конечно же. — вы совсем недавно завершили такое серьёзное соревнование. замечаете ли вы, что Анатолий Евгеньевич сдаёт позиции после победы? — сдаёт позиции? Карпов? да вы явно спятили. подцепили местную болячку, и рады. Витя отмахивается от него, когда тот продолжает что-то в том же духе. — идите, гуляйте. Карпов — универсальный, всесторонне подготовленный шахматист чрезвычайно высокого уровня. он прекрасный тактик. уйдите. Двадцатилетняя разница в возрасте билась вдребезги, когда вставал вопрос о чувствах. Аккуратнее, Вить. Тебе ж доверили ничто иное, как Уральский самоцвет. представь только хрупкость и ценность заявленного. И ты представляешь. Знаю. Все мы понимаем, что из вас двоих любишь ты, а тебе позволяют. Толю рвёт на части, трясёт и колотит так, будто то не любовь вовсе, а агония душевнобольного человека. Больной. Именно так подумал про себя Юра, Карпов уверен в том, что тот уже позвонил в больницу, а значит во снах под препаратами, в смирительной рубашке и кожаных наручников они всё-таки будут вместе. Балашов обшарил все аптечки, наконец нашёл валокордин и пустырник, налил ложку, рот Толе открыл своими руками и влил сначала второе, а следом и сердечные. Губы у Толи синие-синие, а сердечко то как колотится, точно сейчас выпрыгнет. Так часто и сбивчиво. Через час всё успокаивается, только в голове всё такой же ураган, сбивающий любую мысль. К вечеру оставшаяся "свита" тоже собирается вокруг короля. Врачу слушать не даётся, никто кроме Вити сердце его не услышит правильно. Да и не надобно им это. И тело его сродни с картиной тоже по достоинству не оценят. Ещё раз убедившись в том, что ночью Карпов не откинет коньки они наконец-то начали расспрашивать про бурную ночь. Про засосы и этот срыв. Всем кажется, что Толя просто начал пить и спать со всеми подряд, не разбирая. Себя не понимая. От части это так: Карпов до основания бокала Витю выпивает, каждый день повышая градус и граммовку. Милый. Милый Витя. Когда же мы кончимся с тобою и умрем? В один день только, хорошо? Чтобы не обрекать, как эгоисты друг друга на муки до конца жизни. Это всё шахматы. Опять трясти начинает. Юра его опять под руки и "Спать, Толенька! Только спать, слышишь? Доску конфискую!" И вправду забирает все шахматы, забыв про те, что в портмоне. Его Карпов и достаёт. Выигрывает у самого себя первый раз, второй, а третьего не случается, в час ночи засыпает с этим портмоне бок о бок. Утро начинается с дождя. Барабанит по крыше, тем спать мешает, а всего-то... хотя нет, вовремя он начал. Он садится на край кровати и на руки смотрит. Изменилось что-то. Ах, да.. кольцо. Обрученный ты, Толь. Теперь по-настоящему. Надо переодеть, чтобы ничего не подумали и только вы знать будете как на самом деле надо. Голове легче, Карпов открывает окно настежь, воздух свежий заполняет всю комнату и лёгкие. Сегодня опять с Карповым встречаться и вечером наверное тоже с ним. Быстрее бы, без него дышать как-то неправильно что-ли.. Не свободно. Быстро пиджак с белой водолазкой надевает и по лестнице почти что скатывается, а глаза горят, как заведённый, честное слово. Не должно быть так, точно с головой проблемы. Тебе бы провериться, Карпов. Остальных ждёт у машины и сигарету выкуривает, глаза закрываются, а перед ним Витины губы, опять одну сигарету на двоих делят. Открывает. Ничего. Приезжают они немного позже, по дороге приходится купить банку сгущёнки, а всё потому, что:" Сгущёнку, без неё играть не сяду, хочу до смерти, правда, жить не смогу, если не съем банку". На их площадку заходит быстро и целенаправленно, а в руках эта чертова банка сгущёнки. Растрепанный такой, воробей, ей-богу, Толь, ну будь ты уже мужчиной. Прессу разгоняют от него, чтобы лишний раз никому эта банка сгущёнки травмой не вышла. До "сцены" добегает, ещё одну, нет две ложки в себя и облизывает, будто специально. Улыбается наглец, да настолько счастливо, что внутри всё переворачивается. — Виктор Львович, извиняюсь за задержку, дела. серьезные. вот. очень серьезные. Говорит нескладно, как по-домашнему. И улыбается тебе. По-доброму так. Тебе Вить, никому больше. — что же, начнём! Задорно кивает ему, и всё обрывается в момент. Час. Два. Три. Карпов себя обыграть смог. Но не Витю. Шах. Руки трясутся. Сердце тоже. Всю игру же таким уверенным был, конечно думал долго там, где не надо, но то не проблема. Мат. И земля из-под ног. Что ты теперь скажешь про меня? Всё? Конец? Я стал хуже. Я теперь совсем скатился. Ты любить меня не будешь больше. Никогда. Руки жмут и он тут же на "балкон" сбегает. Там его и бьёт до конца осознание. Проиграл. Дышать тяжело. По стенке скатывается. Не за что теперь тебя любить. Виктора к столу зазывают, время всё-таки. Ещё десять минут, и будут отсчитывать. Толя аккурат к их истечению и вваливается. У Карпова в руках банка сгущёнки. На губах его молочных, и внутри. Состоит из неё. Такой же сладкий. Так же не оторваться. И ложку он лижет так, как язык Корчного ещё вчера. Банку у него с рук почти что вырывают, когда он на сцене оказывается. Глаза горящие, блестят. И не от предвкушения победы, от встречи. Точно от неё. И ничего он вокруг не слышит и не видит. Только Корчного, что даже, кажется.. Нет, не кажется! Абсолютно точно улыбается уголком губ — понимаю, Анатолий Евгеньевич. всё хорошо. Нихера хорошего. Корчного душит улыбка эта. Такая искренняя. Чистая. Толя, кто тебя таким создал? В ноги бы кланяться им. Не с земли ты. Точно не с земли. Небесами послан, а вот с какой целью, и не важно вовсе. Даже если убьёшь руками собственными. Лучше будет. Всем. За первый час он возвращает форму. Входит во вкус, и действует в своей лучшей манере. Второй час. Карпов делает пару ходов, которые на третьем часу сыграют с ним злую шутку. Витя даже хочет возразить, но кусает щёку изнутри, Карпов и сам прекрасно знает, что делает. Видимо, Корчной проглядел что-то час назад. Но Анализировать потом. Сейчас думать о том, что дальше. И в голове всё линиями белёсыми выстраивается. Корчной — король решающих партий. Нет. Не получится. Толя загнан в Цугцванг. Время уже само доиграет. Вите остаётся только двигать фигурами. И в самый решающий момент глаза на Толю поднимает, когда фигуры встают в мат. Карпов не смотрит. Он на доску глядит, и глаз поднять не может. Корчному кажется, что тот сейчас плакать начнёт. Ничто не выдаёт этого на его лице, но он чувствует, и этого достаточно. Руку тянет для рукопожатия, чтоб пальцем огладить успокаивающе, но Толя не даёт. Жмёт за секунды, и спешно покидает сцену. Вспышка. Ещё одна. Витю фотографируют, а он взглядами с Юрой встречается. У того вопросы. Такое чувство, что сплошные, и все к нему. Кажется, что он его даже окликает, уже когда Корчной уходит следом. Надеется, что найдёт его там, где в прошлый раз они и встретились. Так торопится, что назад не смотрит даже, идёт за ним кто, или нет. Ужасно. Даже не думает о победе сейчас собственной, что серию открыла. О том, что Карпов проиграл ему, что уже случалось в их практике и не раз. К чёрту. Какие мысли, когда Он, пришедший сегодня с улыбкой, бежал со всех ног прочь. Блядство. Сидит. Несчастный маленький кутёныш. На ледяной плитке, прижавшись позвонками к стене. Ну что ты будешь делать.. Корчной подходит ближе, аккуратно руку на плечо опуская. — Анатолий Евгеньевич.. На корточки садится, и руку с плеча на голову кладёт. — Толь, послушайте.. Толя.. посмотри на меня. Корчной пальцами другой касается щеки, и чуть на себя поворачивает его голову. Аккуратно. Едва касаясь. Словно птичку подзывает, боясь спугнуть. Целует кончик носа. Холодный. — знаете как бабушка мне говорила в детстве? холодный носик, здоровый пёсик. У Вити голос спокойный. У него словно не произошло ничего. Только киндер случился, подумаешь. А самого внутри страхом распирает. — почему в глаза не смотрите, Толь? пожалуйста. чем я вас обидел? поговорите, пожалуйста. только давайте не здесь. здесь точно увидят.
