я был счастлив там, где никогда не буду.
В груди схватывает. Ноги перестают держать окончательно, и он садится на пол. Не плачет, почти не плачет, только слышит топот громкий за дверью. Шаг. Ещё. Витя заходит и тут же к нему на корточки. Касается заботливо и вот уже легче немного. Рукой волосы приминает, от чего в голове работает обратный щелчок. Не разлюбил? Да быть того не может! Нельзя его любить за просто так, только за места первые, за то что может всё и всё всегда и для всех делает. Борется до последнего. За страну свою тоже до последнего держится, даже Витя не смог, а Карпов стоит нерушимый, сильнейший среди себе равных. Дышать забывает опять. Почему ты со мной? — уйдите! Виктор, уйдите, не надо жалости ко мне. я не жалкий, мне не надо от вас всего этого. Руку снимает, а самому только хуже становится. Всхлипывает, руки в треморе и сам весь такой зажатый, как подстреленный. Нос целует, еле-еле дотрагиваясь и Толя расплывается в его руках. — хорошо, Вить. хорошо, как скажешь. я тогда.. тогда на такси к тебе доеду, хорошо? я быстро. я сам успокоюсь. я просто.. Опять всхлипывает и еле как выдавливает из себя улыбку, кривую такую — просто не хочу чтобы вы меня жалели. не говорите ничего только, хорошо? вы мне тут не поможете, Вить. я приеду, там поговорим, хорошо? Мнётся немного, руку протягивает к чужой. — люблю вас. На пальце колечко твоё, Вить. Твоё. На игральной руке. А сам еле сдерживается, чтобы не разрыдаться. Не слушает. Сбегает опять. Идёт тут же к своим и опять серьезно так выглядит. Статный, самый-самый, красивый, умный, светящийся, только проиграл. Глаза красные выдают. Стоит, как солдатик оловянный. Час. Через час он же стоит перед дверью, измученный весь, будто война прошла по нему и отпечаток оставила. — проиграл.. Шепчет и улыбается опять, будто специально, чтобы убить до конца. Проходит дальше, дверь закрывает и тут же на колени перед ним падает. — разрешите ещё день с вами? любить вас день ещё, Витя. Плачет, колени целуя, обнимая, руки тоже, нежно и яростно. Перед тобой себя сам раскладывая. Четвертуй, вешай, топи, убей уже. — можно Вас любить хотя бы издалека? на расстоянии.. — вы, Анатолий Евгеньевич, больно хорошо обо мне думаете. разве я могу жалеть? Виктор молча кивает, и пальцами гладит по колену. Не скажет. Не сейчас. Он Толю уважает, а значит, постарается его просьбы выполнить. По возможности, конечно. И Толя рубит. Вновь бросает пылкое “люблю”, от которого даже на корточках сидится тяжко. И коль Витя видит. Отчётливо. Ясно. Но куда сильнее беспокойство верх берёт. И нотка злости. Жалость. Да Витя бы никогда. Он это чувство ненавидит. От Толиных глаз не оторваться. Даже, а может и особенно, когда слезятся те. Скажи только от чего, Толь. Обидно, что мне проиграл? Или от чувств собственных? Важно мне это. Важно. Лишь бы больно тебе не делать. А как? Спросишь ты. Если бы, Толя, я знал. Карпов уходит первый. Вите торопиться некуда, и прислоняясь к тому же месту, он медленно закуривает. Главное, чтоб хорошо у него всё было. Да, Вить? Ты только подальше мысли о короне спрячь. Поглубже о собственном Чемпионстве. Сможешь? Мы же знаем, что да. Толя бы не смог. Как бы что не говорил, но не смог бы. А ты, Витя, ты всё сможешь. И даже прекратить это, когда окажется поздно совсем. А пока кури. Наслаждайся первой победой. Минут через десять, ещё после двух сигарет, и одного комара на локте, он и сам покидает периметр. Машина до отеля. В номер льда. С холодильника достаёт бурбон, и в стакан, с пятью кубиками разом. Залпом. Выдохнуть шумно. Пальцами по щетине пройтись, и ещё один. Тут же. К моменту, когда подъезжает Карпов, в Вите уже пятый стакан. Он чувствует себя чуть легче, и более открыто. Словно душу раздел. Тихий стук, и Витя уже в дверях, а Толя, только дверь закрывая, уже в его ногах. Маленький клубочек. То ли проблем, то ли счастья. То ли Толя. — Анатолий Евгеньевич.. Толя.. пожалуйста, встаньте. вы мне то, что шахматы от сердца оставили сейчас на куски рвёте. своими же руками, Толь. давайте выпьем? или сыграем.. хотите? Нет, Вить, какое сыграем. Ну посмотри на него. Он же себя проигрышем сегодняшним закалывает насмерть. Зачем только? Ещё столько игр впереди, а тут одно поражение. Раньше не принимал так, что изменилось? Ведь Корчной правда не понимает. Пытается, но не может. А ведь сам это же бы чувствовал, проиграй он ему сейчас. — пойдёмте, сядете. Под руку берёт, и поднимает на себя. К себе. Обнимает. Голову целует. Лоб. Скулу. И на губах, но тех едва касаясь, вскользь будто. И ведёт до кресла, в то усаживая. Сам на край стола свободного, и руки его в свои берёт, в глаза глядя. — расскажите, что случилось? Да, проигрыш всё ещё был, но не мог же он так из-за него. Точно не мог. — не хотите если, не говорите. только скажите, что не из-за меня.. если не соврёте при этом. И что-то скребёт в грудине. Будто бы Корчной догадывается, что всё из-за него и есть. Не должно так быть. Хочется Карпова встряхнуть, и напомнить ему, что игры, это для себя. Что шахматы про личные победы. Что не нужны ему его победы. Правда не нужны. И проигрыши. Всё не надо. Только сам Карпов нужен. Пусть хоть глубоким идиотом будет. Шахматы ему только болезненности придают. Но Толя бы и без них прекрасно справился. Усталость ложится на плечи, и Витя опускает голову на его ноги. Невыносимо. Их обоих терзает это. Как может быть одновременно плохо и хорошо? КАК?! А вот так. Вот так. А больно ли? Да, ёщё как. Не жалей только. Я не выдержу, правда не выдержу, вы же опять меня победили и теперь можете не любить больше никогда, вы выиграли. Да вы имеете право забыть, но... Любите. Только любите. Штанину сжимает в руках. И слёзы. Помню как впервые убил меня, когда от меня Фишер отказался. Смеялся так надо мной, а теперь собственноручно решил? Молодец, Толенька, в том же духе продолжай, может так и закончишь в ногах у злейшего врага. Он его почти что на руках усаживает на кровать и смотрит так пристально, по-взрослому, будто ты и не чемпион вовсе, а мальчик, который провинился. — Вить. пообещай, что не бросишь меня. прости, я проиграл. я правда лучше могу, честно. только люби меня, пожалуйста. я всё ещё чемпион и я доказать могу, правда, хоть сейчас. люби только. К нему на грудь кидается и расцеловывать пытается, каждый сантиметр. Любит. На колени присаживается Витины, а бёдра сильнее сжимает. — я красивее. умнее. лучше. правда. хочешь, я всё для тебя сделаю. скажи только. Ещё поцелуй, уже в губы целится, вернее сначала в их уголок, а потом уже и языки сплетает. Пиджак на пол летит, за Витин галстук сам держится,а свой бросает в сторону, пока ручонки в бреду пуговички расстёгивают. Приспускает немного, оголяет плечи цветные и сам к тебе тянется. Бери, Витя. В самом соку персик. Ну же, весь тебе. Руки сильные твои сильнее к груди прикладывает. Слышишь? Бьется. Для тебя. Голову поднять, чтоб через пару секунд Толя к груди припал, и слова в голове о коробку мячиком резиновым отбивались. — Толь Евгенич, я знаю на что вы способны. и даже брось вы шахматы не отказался бы. боюсь, что даже убей вы человека, то всё ещё. Толя пересаживается, и как котёночек в первые дни к мамке тянется. Столько в нём нежности, что через край льётся. Вас, Толя, таким никто не увидит больше. И я обещаю сберечь. Обещаю, слышите? Собирать по каплям, когда плескаться будет, и всё в вас обратно. С той же нежностью, но по своему. Клянусь, Толь. От поцелуев по коже табун мурашек. Даже в стужу такого не было. Вы невозможный, Толь Евгенич. Божественная проказа, или Дьявольский умысел. Наплевать. Главное, что здесь и сейчас с ним. И пиджак уже в ногах где-то. Галстук. Пуговицы. Витя с жадностью каждое движение запоминает. Лишь бы не деменция на склоне лет. Пусть забирает все воспоминания, но эти на конец оставит. Господь, если слышишь, сжалься над ними. Пощади две заблудшие души. Это же любовь, слышишь? Видишь? Пощади их, умоляю. Сбереги как сможешь. Под грудью горячей мышца напряженная, выстукивает как при параде. У Корчного воздух в горле встаёт. Возбуждение волнами окатывает, и в жар бросает. От одного только блядского вида. Гадство какое. Рассеянно так, будто бы в пьяном бреду шею зацеловывает. Сантиметр. Каждый миллиметр. Пальцами оглаживает. Губами причмокивается к кадыку, и языком ведёт медленно. Всего бы вывернуть, да вылизать. Дыхание горячее, тяжёлое, как и веки. — вы из меня зверя делаете, Толя. я с вами рассудок теряю с контролем. вы.. вам нет прощения за это. И правда звереет. До такой степени, что с ним на руках и поднимается. Кто бы подумал, что он ещё на такое способен в его то возрасте. Под ягодицы берёт, и в спальню несёт, шею дальше целуя. Плечи. Поверх собственных меток новые ставит. Ах, бедные, несчастные сосуды. Ангела хранителя на кровать, а сам склоняется, оставшуюся одежду стаскивая, и на пол кидая. И словно видит впервые. Свет от лампы бликами на теле, подсвечивая косточки выпирающие, и пёстрые круги. Пара синяков. Рёбра, в которые хочется вгрызться. Витя раздевается спешно, так же догола. Он знать не знает как нужно. И уж тем более, как правильно. Делает лишь то, что сердце велит. А оно ему сейчас такого нажелает.. На колени опускает, и ногу левую в ладонь берёт. Щиколотку целует. Икру. Колено. Голову приподнимает, чтоб на Толю глянуть, а тот дышит рвано. Простыню мнёт, и натягивается весь. Будем считать, Толь, что вам нравится так. Другой рукой ногу оглаживает. Аккуратно, едва касаясь, чтоб слегка щекотно было. И дальше. Внутренняя часть бедра. Поцелуй. Один чуть левее. Повыше. Если бы Вите хватало наглости описывать чужие члены, то Карповский бы он назвал идеальным. Но до него не доходит. Языком яиц касается, а рука уже бок оглаживает, чуть сжимая. Тот скулит, а Витя продолжает. Слюнявит не сглатывая, давая стечь вниз. Останавливается, облизываясь, и приподнимается. Поверх Толи садится, на бёдра, и за грудь принимается. Сначала целует. В какой-то момент обхватывает губами сосок, и чуть покусывает, сжимая аккурат под рёбрами. Мычит довольно, и целует ниже. Солнечное. Пупок. Толя слаще сгущёнки. Тело мягкое как пластилин. Вот Витя и изводит его по-разному. Прерывается, голову поднимая. Смотрит внимательно, к лицу склонившись. — Анатолий Евгеньевич, всё хорошо? Ответа не дожидаясь, ещё ближе наклоняется. К губам прижимается, и оба члена руками обхватывает. Не целует, лишь губу нижнюю покусывая. Лишая его самого этого удовольствия. И смазку их пальцами смешивает. С одной головки на другую. Когда вниз начинает вести, то срывается. Впивается в губы, и рычит в те. Уже не просто целуя, а вылизывая Толин рот. Руками двигать начинает, почти полностью ложась на него. Не физически, так морально задавит. А потом прекращает, пальцы влажные опуская. На кольцо его надавливает, одно толкая сначала. И Карпов гнётся. В спине прогибается, как гимнаст в прошлом. Витя ловит свободной рукой, сильнее к себе прижимая. Второй палец уже скоро, и начинает двигать, кажется, касаясь под конец его простаты. От Толиных стонов перетряхивает всё внутри. Витя ещё пару раз пальцами там водит, больше надавливая. — не могу так, Толь.. не могу больше. И столько в его голосе боли. Такое чувство, что ногу ему валуном придавило, и нет шансов на спасение. А глаза такие мёртвые. Из-за тебя, Толь. Приподнимается, обильно на руку сплёвывая. Слюна вязкая, густая. Поверх головки проводит, и ногу правую под его проталкивает. — если больно будет, не молчите. Будет, Вить. Только заживать начал, а тут такое. Благо, смазки больше в этот раз. И растянул хоть как-то. Витя головку подставляет, начиная вперёд толкать. И глазки то туда, то на Толино лицо бегают. Корчной рукой о грудь его опирается, и продолжает. Ещё. Аккуратно. Но Толя как уж на сковородке изводится, не оставляя шансов. И Витя входит. Неприятно.. Крайняя плоть оттягивается, слегка жжёт. Внутри Карпова узко. Так, что Витя глаза прикрывает на пару секунд, пытаясь собраться. Давай, родной, не подведи. — Толя, как? Что как, Вить? Как ощущения? Неприятно. Больно. Жгуче. Как общее состояние? На грани приступа. Истерики. И самосожжения. Устроит тебя такой ответ, Вить? Нет же, правда? — держитесь за меня, пустите простынь. Корчной подаётся вперёд, глубже. Челюсть с силой сжимает, и ещё толкается, до самого конца почти. Выдох. Громкий. У самого по пояснице пара капель пота, страшно представить, что там с Толей творится. Хочется к нему ближе, но каждая клеточка в напряжение. Ну же, Вить, давай! Руку на его шею, под кадык, и последний толчок. Внутри. Полностью. Член пульсирует, а Толя сжимается. Витя едва слышно шепчет: “расслабьтесь.. пожалуйста”. Легко тебе, Витя. Легко. В губы. Шею сжать, собственным воздухом заполняя. Толя. Дышите мной, пожалуйста. Живите мной. Обещайте, что никогда и ни с кем так, как со мной. В глаза Веронике смотрите. Говорите, что любите, а сами знайте, что только меня. Обещайте. Клянитесь. На крови. И кусает. Карпов от боли кричит, но Витя губами глушит. Сжимается. Царапается. Прости, Толь. Прости дурака старого. Невозможно это. Невозможно, понимаешь? Руку убирает от шеи, и рядом, о кровать упирается. Тазом назад, вытаскивая почти до конца, и вперёд толкаясь резко. Если больно, то нужно на другой переключить. На то, как Витя сразу же головкой по простате проезжается, из-за того, как гнётся Толя. И на долю секунды кажется, что Карпов помер. Ей Богу, вот те крест! Глаза широкие, пальцы ног на себя, а руки в Корчного впившись. Витя дышать ему даёт, сам пытаясь, а тот скулит только. Правда уже не от боли. Виновато зацеловывать место прокушенное, языком кровь проступившую слизывая. И вновь повторяя движение взад-вперёд, но нежнее. Вперёд. Назад. Витя рычание со скулежом уже перемешивает, и глаза прикрыть хочет, но не может от Толи оторваться. Лица его блаженного. Как глаза умоляюще смотрят, а губы подрагивают. Щёки пунцовые, а тело горячее раскалённого железа. Толь. Ты.. Ты невероятный. — я люблю тебя, Толь Евгенич. больше шахмат люблю, Толь. больше всего необъятного и неизведанного. слышишь? Карпов ближе и ближе вжимается, будто в одно слиться хочет, чтобы совсем одно сердце стучало, а не двое в унисон. То банально, смешно даже, не подростки же. Им больнее надо, чтобы в агонии при смешивании метались до безумия обоих доводя. Ты же каждый день к этому шёл, к тому чтобы воедино слиться, чтобы вместо боли удовольствие было и сам себе душу резал и ему по кусочку отрезал. А он пробовал. Понемногу, как аристократ настоящий, запивал твоей кровью и с каждым разом было всё ненасытнее и ненасытнее становился. Сейчас мало твоего сердца, берет тело и голову светлую, собой её заполняя до предела. Так извращённо неправильно, что внутренности выворачивает. Он почти не дышит, стоит Вите к шее прикоснуться , как он дрожать начинает, в стон протяжный сливается сам весь в него отдаётся. — Виктор Львович, мне вас так мало, вы бы знали. я на алтаре за вас и на плахе. спать ложусь — о вас думаю. и встаю тоже о вас. вы — жизнь моя, Виктор Львович. возьмите меня уже чёрт возьми всего и полностью. Шепчет на ухо, как тот на руки его берет под ягодицы и в комнату, пока Толя губы красные зацеловывает, кусает. На кровати как партия раскладывается, легко и быстро и Витя его всего знает, как ходить и что делать. Чувствует. Как в луне светится он бледностью и больной худобой. Ребра пересчитать можно одним взглядом, а если ладонью провести ,так и сердце нащупаешь. Стучит. Карпов лежит уже разгорячённый. Опять мотыльки о легкие бьются и дышать мешают. Руки на затылок Витин кладет, а тот всё ниже и ниже, стоит ему коснуться губами косточки на ноге, как Карпов лицо своё отворачивает, сильнее краснеет и ножку поджимает, тыльной стороной ступни щетины касается, а сам голову наверх закидывает и стонет, отрывисто, будто вот-вот от земли оторвется или умрет у него на глазах от боли ломаясь. От каждого прикосновения ломка. Кожа бедра нежная-нежная проминается кажется от одного дыхания. Не урони только. Разбей вдребезги нарочно. Поглаживает щекотно так, мило даже. И Толя опять плачет. Ногу чуть выше поднимает, закидывая ее на Витю, пока тот внутреннее бедро изучает, запах кожи вдыхает и только сильнее разгоняется. Член от возбуждения уже весь смазкой покрылся, а стоило Вите чуть ближе языком смазать, как новый стон с губ срывается. Руки на плечи кладёт, иногда голову придерживает, а Корчной позицию меняет — новая партия. Опять всего поцелуями обходит, сосок во рту задерживает, да по жёстче с ним обходится, а Толя сильнее выгибается, но то не предел. Стоило Вите пальцами коснуться, член уже болезненный от возбуждения, как с губ новый стон, ещё и с Витиным осторожно так касается. Стон громче, а сам красный-красный становится, пылает, горит! Ноги ватные, а в голове пена белая омывает последний берег разумного, в судороге каждый поцелуй ловит, а их и нет, только игра Витина, сплошная издёвка Он чуть вперед себя толкает, чтобы кончить наконец-то, но Корчной хозяйственно к себе придвигает его и растягивать начинает. Толя выгибается, от каждого прикосновения к простате дёргается и выворачивается наизнанку. — Виктор Львович, о боже, я.. Задыхается, говорить не может. — я для вас всё сделаю, всем стану. И всё это вперемешку с протяжным стоном. Задыхается. Витя, пожалуйста, дай закончить уже, тело уже не может больше чувствовать, не умеет. Вдох. Выдох. Всё? Витя что-то там говорит, извиняется, пока у тебя звезды в глаза бьют, но быстро из них вытаскивает боль, вошёл внутрь, растянул нормально поэтому лучше, чем в прошлый раз. А потом кричит. Горло срывает, руками рот кроет, сам пальцами в плечи впивается по совету и кусает плечи от боли. Напряжённый весь, не может даже на секунду отпустить всё. И опять. Входит уже до основания, у Карпова на глазах слёзы. Он весь вывернулся, внутрь теперь посмотреть можно, на каждую венку, жилку, на его "люблю". А дальше как в бреду: Поцелуи, кусает сильно, вырывает кожу. Опять толкает, и новый стон срывающий, каких свет не слышал. Опять ломается под ним. Витя двигается медленно, нежно, ручонки твои опять в его плечи впиваются И тут всё меняется. Сердце замирает, и кажется мир останавливается. — любишь? Больше шахмат, Толь, больше всего на свете. Внутри что-то новое происходит, ты счастлив с этой болью? Да. И вот по новой, только уже вы оба навстречу двигаетесь и быстрее. Толя под конец от темпа кричит, сильнее, ещё сильнее толкается, ещё раз и ещё. И тут Карпов выгибается в спине и как будто бы заново умирает. Ещё раз. Кончает на живот сам себе, весь содрогается и падает. А Витя ещё и ещё быстрее. Раз. Два. И внутри всё пылает. Витя выходит, а ты обмякаешь и почти что испаряешься под ним. Одеяло к себе подгребаешь и Витю тоже, напротив себя его лицо кладёшь. Целуешь. Слаще мёда и сахара, обволакиваешь, отрываешься так же мягко и под ухом шепчешь: — я тоже люблю вас, вы для меня сразу шахматами стали. я без вас не играю. пока есть вы — есть я. без вас меня нет.
