когда-нибудь мой след тебя найдёт
Сердце стучит быстрее обычного. Давно же с ним такие эмоции случались. У Вити совсем дурное предчувствие. Энергия в зале тёмная. И словно все на него смотрят, как на посмешище. Толю встречают радостно, машут. Зовут по имени, и только успевают щёлкать. Толя радостный, всем улыбается. У него всё хорошо. Нет осознания того, что игр всё меньше. Что совсем скоро всему, что у них есть придёт конец. У Карпова может и нет, зато Витя всё знает и понимает. Никогда не покажет, что он больше не тот. Другой. Никогда и никому. Даже вам, Толь Евгенич. Это вы с ним и сделали. Сами не понимаете, а может быть, и не поймёте. Не сломали, нет, на том спасибо. Но ведь ещё не вечер, да? И впереди ещё есть эти несколько игр. Карпов же сам говорил, что придумает. Останется. Уедет. Значит будет? За столом неприлично мало места. Есть только доска, таймер, и Толя Карпов, ловко пальцами обхватывающий фигуры, а ещё вчера его головку. Над Витей сгущаются тучи. Сколько осталось игр? Если сейчас он проиграет, то это станет началом конца. Его. Их. Всего, что было и будет. Партия рассыпается вслед за Корчным. Тяжким грузом ложатся мысли на плечи. В какой-то момент он встаёт из-за стола, вновь гуляя у доски. На подошедшего Толю смотреть не может. Почему-то именно сейчас он начинает осознавать, что всё это делалось специально. Карпов играл на его чувствах самого начала. Он воспользовался этой слабостью, и Фиаско. Витя прекрасно знал здесь каждый ход. Он видел наперёд чужие действия, но всё равно не обходил те. Корчной дал нанести последний удар. С него было достаточно. Больше позориться он не собирался. Рукопожатие. Чужое. Совсем не то, каким оно бывало обычно, даже в самые худшие игры. Корчной встаёт не сразу. Он смотрит на доску, и Толю, который весь аж выпрямился от радости. Опущенные плечи пропали, а вот блестящие глаза светились ярче звёзд. Что думал, Вить, всё закончилось? Поэтому поднимаешься, и уже в спину слышишь, что провалился с треском? Что, даже оборачиваешься на него, а зачем? В глаза смотришь. Злости нет. Ничего нет. Всё вниз провалилось, и теперь даже функционировать нормально не сможешь. Так значит, Толь, для тебя это было всё слишком просто? Да. Правда что. Корчной покидает зал. И с самого здания сбегает быстро. По улице. Меж каких-то кустов. Деревьев. Ветер сильный. Сдуй к хуям. В номер не идёт. К организаторам. Дождь собирается, начиная моросить минут через десять. Как же много дождя, Вить, правда? Сам Бог пытается скрыть твои слёзы. Смыть с тебя всё, что было за эти дни. Как грязно. Раздавлено. Обмануто. Но Корчной не плачет. Кажется, и это в нём сломалось. С холодным сердце он оказывается внутри. Промокший верх, немного обувь, и, конечно же, волосы. Капли текут по лицу, а сам он задыхается. Кажется, что до места он чуть ли не бежал. Хоть и не ощущалось это вовсе. — хочу попросить вас, и обратиться к уважаемым членам жюри. я бы хотел закончить соревнование победой.. Как же сложно теперь даётся это имя, да? Рыбная кость в горле и то приятнее. — победой Анатолия Евгеньевича Карпова. я бы хотел закончить всё сегодня. Десятиминутная дискуссия. Подписание бумаг. Корчной не уточняет о том, почему делает это. Уклоняется от вопросов, и просто продолжает говорить о том, что ему бы хотелось выполнить это ещё сегодня. Сегодня, и ни днём более. Ему в чёртовом Багио дышать с ним одним воздухом больше не хотелось. На ватных ногах он покидает кабинет. Голова слегка кружится. Что делать дальше? Кто теперь Виктор Львович? С этой минуты кем он стал? Что он мог? Нет, Чемпионство Анатолия он точно не признает. Никогда. И сделает всё, чтоб доказать это. Корона на его голове незаслуженная. В десятом часу ноги приводят его до бара. Здесь парочка местных, тихая грустная музыка, скорее всего, о любви, и крепкое пойло. То, что сейчас было нужно. “and so long, no one will be here to save you and no one will be here to let you know” Стопка. Вторая. Витя не ощущает градуса. Лёгкое ощущение, что когда-то напоминало злость где-то в пятках болтается. ему хочется напиться, и забыть об этом всём. Выкинуть к чёртовой матери из номера любую вещь, что может о нём напомнить. Переехать. Вернуться домой. Домой.. Ты отнял всё. Всё, что было у Корчного. “quietly still In a lie. oh, goodnight! I don't mind.” Внутри начинает неприятно жечь. Слишком счастлив, чтобы быть счастливым, да, Толь? Ты опять всё испортил. Правильно говорил Витя на вашем мировом матче : "Ты отнял у меня всё". О да. Ты мешаешь ему жить тем, что просто существуешь, ты сделал все, чтобы он ненавидел тебя, чтобы от любви задыхался, как Ты отнял у него корону, сердце, жизнь. Молодец! Похвально! Ты раздавил соперника, теперь можешь быть счастлив, ну же! Смейся, радуйся, люби и живи как хочешь, ты же знаешь, что теперь побеждать будешь со скоростью света. Почти сломал, ещё немного! Так почему же такой вид несчастный? Тянешься за ним, почти рукой плечо хватаешь, но толпа сильнее уносит, вспышки, фото и мир перед глазами плывёт. Спустя час вырваться всё же удается, но Вити уже нигде нет. Ищешь глазами, боясь не увидеть, потерять. Странное ощущение того, что это последний раз, когда ты ещё можешь дышать спокойно и с ним рядом. Вечер. Толя обыскал всё, что только знал: к номеру его в отеле ухом прикладывался, все центральные бары, а сейчас на набережной стоит и сигарету за сигаретой. Ничего, вернется, всё хорошо же будет? Ночью возвращается в особняк, а там уже вещи все собраны. — мы куда? — домой! Чемпион ты наш! отказался твой.. А дальше не слышит ничего, как в бессознание. Утро начинается с прессы, поздравлений, потом самолёт, сон, СССР, Вероника, журналисты, интервью, мать, отец.. Вероника тоже, встречает, видишь? Любит значит! А ты всё об одном : как отказался? Зачем, почему? Любовь? Так зачем же тогда жить так, если из-за неё страданий столько? Теперь же только умирать и всё. Витя, Витенька.. прости. Не со зла я, просто выиграть тебя — равносильно божественному снисхождению. Я же люблю тебя. Сильно. Я ничего без тебя не могу, Вить, я играть не смогу больше, есть, спать, смотреть, обнимать, слово "люблю" без тебя не существует. Я дышать не смогу больше без тебя. А в Питере впервые солнце. Всё тебя встречает и тут любит, а ты про Багио не можешь говорить перестать. Ника на шею тебе бросается, любит. Питер цветами ковры выстилает, любит. Брежнев руку жмет. Вся страна любит. Чего же тебе не хватает? Домой приходишь, со злости стакан разбиваешь, а Вероничка тут же подметать бросается. Раз. Два. Раз.. Сердце биться перестаёт. Вернее уже перестало. Злодею в международном турнире не зря запретили играть. Как знали, что так будет. И всё-таки, Витя был прав. Засланный этот Карпов. Точно. Нацелен был на уничтожение Вити. Что ж. Почти получилось. Близко. Очень близко подобрался к тому, чтоб сделать это. Но Корчной был умнее. Всегда. И даже сейчас он действовал на опережение. Не позволит. Хватит. Советское начальство в своё время сделало «тяжелый выбор»: ставить на 43-летнего Виктора Львовича, известного своей неуступчивостью и нонконформизмом или же на 23-летнего правильного «парня из народа» Толю. Очевидно. Как и то, Вить, что тебя без пяти минут как обвели вокруг пальца. Вот такой вот он, уральский самоцвет во всей своей красе. Не гадёныш, нет. Крысёныш. Маленький такой, проворный. А что такое, Вить, расслабился? Где ж твоё это всё, про дворец пионеров, про корону на место, киндера там, а? Ты проиграл ещё одну партию, Вить. Но не войну. Как бы не было больно. Несколько ночей, да и что уж там, дней, пролетают в Багио сами собой. Корчной помят. Лицо. Тело. Душа. Правда что ли? А она у тебя была, Вить? Наверное.. может быть. Раз так сильно болело, то что-то точно было. Так сильно пьёт, что один из дней стирается подчистую. Но он точно уверен, что оставался в номере. По состоянию шахматной доски и костяшек, видимо, всю ночь был с ней. После этого дня он перестаёт пить. Меняет рацион питания. Углубляется в йогу. Звонит домой, приходя немного в себя лишь после разговора с женой. Конечно же в то “себя“, какое можно было представить сейчас, и после всего. Договаривается с ней о том, что завтра вылетит “домой”, и она даже сообщает ему о сдвиге с переездом. “не знаю что они надумали, Вить, но мне передавали, что наши документы снова на столе”. Хах. Интересно. Это всё из-за проигрыша? Не дай Бог, если это оказалось бы заслугой Того Самого. Нет. Точно нет. За день до отлёта Витю воротит. Он несколько раз сгибается над белым другом, и ощущает сильное давление в висках. Что ж. Не самая плохая смерть, наверное. Несколько обидно, что это всё на туалете, но.. Значит так и должно было случиться. Но нет. Утренние сборы чемодана. Безэмоциональные проводы номера. Взгляд задерживается на постели, и столике с шахматами, которые он оставит здесь. Не сможет увезти. Привычная погода, почти не отличающаяся от прежней Родины. Телевизор, с семейной передачей, и большая кружка крепкого кофе. Щёлкая по каналам он видит его. Уже почти переключает, но пальцы не слушаются. У Толи растерянный взгляд. Он улыбается, а сам не хочет. Но, конечно же, иначе не может. То, о чём Витя всё это время ему и говорил. Нет Родины там, где ты вынужден плясать под дудку. Выключить. Сон длиной в неделю, больше похожий на попытку сбежать. Во время сеанса одновременной игры в Цюрихе, на столике, за которым играла уже не молодая, но очень ухоженная женщина, Виктор заметил книгу Толстого "Воскресение". В этот момент он ещё не знал о том, что за столиком сидит уроженка Австрии, никто иная, как Петра Лееверик. Именно она станет будущей женой Вити. А пока, он завязывает простую беседу. Конечно же, о шахматах. О её пребывание в этом месте. И о том, что может научить её не только любительски, если она, конечно, захочет. Словно Корчному нужно деться куда-то. Пожалуйста. Кто-нибудь. И она соглашается. Возможно, это несколько удивительно для него в тот момент, но вида он не подаёт. Они договариваются встречаться раз в неделю, и отыгрывать новые партии. За неделю она должна будет сама разложить её, и, при желании, попытаться отыграть. Вите нравилось это дело. Вите это было нужно. Именно Лееверик, сама того не зная, стала для него спасительной рукой в столь сложный период жизни. Действующую семью травят на “Родине”, а.. а лезвие Карпова торчит в лопатке. У Толи всё как в тумане. Жизнь под откос пошла вся, остался только он один во всем мире. И Витя. Наверняка простивший его, но уже поздно, да? Брак рушиться начал. Вероника кричит, не понимает что происходит, в любви клянётся бессмертной, плачет в подушку, с ты гладишь её по плечу и Корчного в голове держишь. Шахматы. Всё вокруг напоминает о нём, выедает мозг и заставляет сжиматься, стонать от боли. Прости, пожалуйста прости за всё, Витя, люблю я тебя, слышишь? До смерти. Играешь с утра до ночи и все представляете то, как он вашего коня с доски сметает. Теперь все ходы его учите. Должен заметить же, должен, просто обязан. Я извинюсь, только дай мне извиниться, чтобы дышать легче было. Ты в соц-эконом уходишь, рассчитываешь все там и тут тоже считаешь. Выигрывать всё легче и легче становится, только вот смысла в этой игре теперь совсем нету. Хотя... Ты же ради него теперь играешь (живёшь) , да? Год прошёл. Всё по швам трещит, у тебя ребёнок теперь, мальчик.. милейшее создание, которое только на слезы выводит. Не. Умеешь. Любить. Сидишь на кухне, суп ешь, неохотно так, но чтобы от голода коньки не откинуть, правой сам себе мат ставишь и смеёшься. Да так громко, что ребёнок кричать начинает. В голове всё совсем не на месте, играть хочется, а как? Как если Корчной сейчас где-то в Швейцарии, строит кому-то глазки. Почти-почти даже счастлив вроде как, но в глазах видно то, как жжётся обида и ты Толь, ты тоже жжёшься. Ночь. Дрожащие органы чувств, колет в подреберье, отделяешься от тела от боли. Урод ты, Толь, хотя непонятно уродство то или родство, вы же едины с ним? Забыл, что он говорил про тебя в своё время? Так встрепенись и неси гордое звание чемпиона. Чтобы с ним.. опять. Месяц. Два. Три. Рассыпаешься от каждого его взгляда, засматриваешь каждое интервью и все эти в шутку кинутые "Люблю". Не в твой адрес. Год. Играть начинаешь по-другому. Резко, всю боль вдалбливая в эти чертовы ходы. Чтобы вся ненависть туда уходила. Только бы не на близких, им и так плохо. Ника видит всё и понимает. — ты меня любишь? — .. — я устала. — .. — пожалуйста, хватит молчать. ты живой, Толя! пожалуйста, просто люби. эти гребаные шахматы тебя забрали у меня. главное, Толь! тебя. ты разучился любить. совсем. Ты вскипаешь. По венам лезвия вместо эритроцитов. Люблю. Не тебя просто. — хватит. потом говорить будем. ты не понимаешь меня. ты не можешь так говорить. я умею любить. умею.. Растлевает тебя эта боль, как Витя когда-то так же болью вырезал легкие. Осталось тлеть. Сидишь ночью. Играешь. Резко. Хаотично. На матчах тоже самое, технику твою не распознает уже никто. Вить, ты сделал. Сделал чемпиона. С глазами полными ненависти, любви к тебе, с рукой твёрдой. Твёрже стали. Убить бы тебя еще раз, зацеловать до самой смерти и снова, и снова и ещё раз. Наглотаться тебя, в лёгкие чтобы и вместе с тобой слечь. Игры всегда были частью твоей жизни. Игры всегда были тобой. И играешь ты всегда. Не перестаёшь больше. Живёшь этим, потому что. Шахматы не предадут. Они не вонзят нож тебе в спину. Не разорвут сердце в клочья. Они не Толя Карпов, которому плевать. Ты всё знал, Вить. Знал с самого начала. Для победы, или своих каких-то выгод, но он сделал это. Да, может не так хорошо, как ему бы хотелось, потому что ты силён. Даже в свои пятьдесят с хвостиком ты надерёшь любому зад. Звонки жены с прежней частотой, но ты всё чаще занят. Петра кружит вокруг него мотыльком на лампу. И признаться, Корчному даже это как-то нравится. Ему впервые за долгое время не так погано на душе. Она чертовски вкусно готовит, хорошо гладит, и много читает вслух. Душится с нижними нотками ванили, и чего-то, что Витя ещё не распознал. Хочется думать и верить в то, что в собственных мыслях больше нет Карпова. Что, наконец-то, им открыта и начата новая страница жизни. Другая. Нормальная. Хорошая. Там, где Витю любит. Он.. он тоже. Своеобразно. По-своему. Но любит. И признаваясь в этом, каждый раз заглавными буквами в голове всплывает имя. Его. Конечно любит, но не так, как когда-то любил его. Не так, как сможет полюбить хоть кого-то. Эту любовь нельзя было даже сравнивать с шахматами. То, что было тогда.. Было тогда, а в мыслях всё ещё. Не получится признания, что его больше нет. Реже. Немного. Совсем на пару раз из жалких двадцати четырёх часов в сутки. Но Витя свыкся с этим. Научился жить. Даже порой использует это как топливо, в личных целях. Только не может дать названия этому. Не ненависть, нет. Что-то другое. Что мешает с ней, с обидой, с любовью, с разлукой, с предательством. Совокупность всех сильных чувств, что только можно испытать. И все они для Толи. Это просто ужасно. Отвратительно. Мерзко. Ты, Вить, буквально отдал ему всё, что у тебя было. Шёл второй год. Беллу с сыном всё ещё не выпускали. Да и учитывая обстоятельства, наверное, и к лучшему. Пока что Корчной продолжал следовать своему правилу: здесь и сейчас. Лееверик была отдушиной Корчного. Безопасным местом, где он за такое долгое время мог быть спокоен. Никакая паранойя не беспокоила его. Лишь желание, чтоб это никогда не заканчивалось. Совсем скоро объявят о том, что через год состоится турнир. Звание Чемпиона мира. Место, куда Витя поедет без раздумий. Где, наконец-то, заберёт корону, увезя её на место. Домой. Дом.. Неужели, наконец-то он мог называть какое-то место своим домом? Наверное.. пожалуй, да. Но в каждом хорошем моменте. Во всём, что стало лучше. Всегда теперь чего-то не хватало. Он прекрасно понимал головой, но не позволял мыслям приобретать форму. Не собирался сознаваться в этом себе. Тебя, Толь. Как же сильно ему не хватало тебя. Случались дни, когда он оказывался один. Наедине со своими мыслями он думал ещё больше обычного. Да, кажется, что это уже невозможно, если учесть то, сколько же мыслей в его голове. Но в такие дни он задавал себе вопросы. Не было бы лучше вовсе не знаться? Не устраивать всех сцен, и разойтись как два обычных игрока, что сверх меры ненавидят друг друга? Нет, брось. Что было, то было. И как бы ты не думал. Как бы не хотел забыть всё, пусть оно так и остаётся. Главное не вспоминай как было. Тебя эти воспоминания сожгут заживо. Ты себе места больше найти не сможешь. Не было. Забудь. Тела молочного. Песка. Поцелуев долгих. И волос пшеничных меж пальцев, где сейчас была самокрутка.
