т р и н а д ц а т ь
Шаг. Два. Шах. Мат. Штормит. Бьет. Выворачивает. Дышать тяжелее стало. Гноится, воспаленное сердце. Мозг тоже за ним же в пропасть. Так надо было ли приоткрывать дверцу? Чтобы сейчас проверять — бьется? Любить не умеешь. Не знаешь. Сам в агонии. Играешь пальцами гармони, струнами горло режешь. Сам. Сам Сам. Всё сам. Виноват. Калечишь. Выедаешь. Спишь. Не дышишь. Любовь? Одержимость? Последнее слово? Всё одно. Ты - один. Ты для него. Всё для него. Ты — он. Всё — он. Сгорайте. Врите. Бейте. Касайтесь. Целуйте. Будьте. Рядом будьте. Любите. Только любите. Стоишь, улыбаешься в камеру, с ребенком в руках, чтобы на газете красивый был, чтобы Витя, если и смотрел, то на красивого и счастливого, в этой стране по-другому нельзя. Было бы как минимум неприлично кричать в трубку о том, что любит. О том что жить не может. Первый раз он у Беллы телефон берет, когда та с сыном посидеть просит. Друзья в конце концов, да тем более давнишние. Набирает, молчит. Долго. В горле ком. Больно. Слушает, как Витя ругается минуту, две, Толя улыбается, и молча плачет, взрывается, чувствует, как крови не хватает, чтобы дальше жить, на пятой он вздыхает и бросает трубку. Надоело, Вить. Понимаю. Прости. Прости, пожалуйста, но не могу, слышишь? В тишине же мы вместе этой заточены. Я знаю, знаю что ненавидишь. Я всё это знаю. Только говори, не молчи никогда. Будь рядом. Уже сейчас он пытается сюда въезд Корчного на родину, с Беллой вместе, везде её с собой таскает, в одной лодке всё-таки. Если бы не она, не сдружились бы они в его студенческое. Второй звонок. Она сама к телефону подвела, пошла на кухню готовить что-то, помню, что пахло вкусно. А потом опять. Ты ругаешься. А на середине где-то сам молчать начинаешь. И мы молчим. Ты можешь говорить. Я знаю. Мне только молчать надо. Но мы оба молчим. И в тишине я только слезы роняю. Дышу неровно, боюсь. Боюсь, что трубку сбросишь. Белла подходит, я первый бросаю. Время идет. До соревнований всё меньше времени. Вероника все вернуть пытается. Зима. Толя сидит на диване, с сыном играет. Тихо играет радио и всё хорошо казалось, да? Сына укладывать надо, Вероника из рук у тебя его забирает, в кровать несет. Ничего хорошего. Тебя разрывает. Жить. Только жить осталось, давай, ты сможешь. Нет. Он везде. Всегда рядом. Сны все себе забрал. Ты с кольцом всё ходишь, каждую ночь в окно смотришь и его к груди прижимаешь. Из мыслей Вероника выбивает. — Толь смотри вальс какой. давай тихо потанцуем, а Толь? Ты улыбаешься устало, встаёшь, обнимаешь за талию и вроде как даже привыкаешь к музыке, к Веронике, и кажется, что всё так и должно быть, но.. Ты моя мелодия Я твой преданный Оpфей И ты теряешься, ноги ватные, в глазах темно. Ты запах одеколона его чувствуешь. Доска его старая шахматная. То как дышите с ним в унисон. Как обнимаешь. Нежно. Мягко. Любишь. Его любишь. Зоpь пpощальных заpево Голос твой теpяется вдали И ты умираешь. С глаз слёзы, ты уже совсем забыл о Веронике. Руки трясутся, ты сам весь трясешься. От того что любишь. Витя. Витенька. Пожалуйста. Не отпускай. Я без тебя не смогу. Жить не могу без тебя. Дышать. Ты уже почти рыдаешь. Что тебя заставило Предать мелодию любви Воздух глотками. Уходишь. Точнее сбегаешь. В комнате закрываешься, руками дрожащими его набираешь. Шепотом, совсем трепетным, подрывающем голосом: "Ты моя мелодия.." Ноги не держат, по стене спускаешься и сильнее и громче. Жить не хочется. Ничего не хочется. Я люблю тебя. Люблю. Только тебя. Ты мир весь для меня. Ты моя жизнь. Скажи люблю.. Еще раз Корчной смеётся. Впервые за долгое время он чувствует что-то, что обычному человеку может напомнить счастье. Он отпускает (нет). Он забывает (никогда). Ему лучше (пиздёж). С Беллой откровенно не ладилось. Схолоднело. Однажды они говорят дольше обычного. Она спрашивает, он отвечает, и в трубке слышится очень много молчания. Говорит ему, что всё хорошо. Что не отречётся от него, и будет рядом. И главное, чтобы ему хорошо было. Ах, Белла, не будет. Точно никогда уже не будет. Эх, Вить, дурак эдакий. Сто раз же тебе говорили: никогда не говори никогда, да? Помнишь такое? Знаешь? Не хочет, но видит. Не хочет, но знает. Что там у Карпова ребёнок. Фотография у них втроём. Счастливо выглядишь, Толь. А Витя тебе говорил, что всё наладится. Что так и получится. Видишь, как оно.. Чем дальше, тем лучше. Спустя лишь время узнаётся, что совсем несчастлив. Вовсе не лучше. Как? Не сразу. Корчному звонки с Москвы поступают. Молчаливые. После первого он ещё не знает. Не догадывается. Не хочет предполагать, потому что боится оказаться прав. Вздор и глупости. Тонет в играх. Расцветает. Лееверик всё это время рядом, она помогает. Просто тем, что она есть. Разговорами, утренними тостами, сказками, и пением. Петра относится к Вите с трепетом. Она восхищается его умениями, его знаниями, и тем, какой он человек. Впервые за долгие годы у него действительно тёплая зима. Рядом человек, заключающий в объятия. Она ходит почти на каждую его игру, если только всё складывается. Только дела их могут разлучить. Только обстоятельства. Тянется к нему, как мотылёк к лампочке. И Витя не сжигает. Знать не знает как так получается, но со всем спокойствием к ней. Со всем пониманием. Её рейтинг стабильно держится в двух тысячах, и Витя гордится. Дарит ей серьги с духами, которые она надевает не снимая. Во второй звонок ты уверен. Ты знаешь. Только принимать отказываешься. Злишься, трубку сжимая до хруста. Кричишь на тот конец провода. Не можешь так. У тебя всё хорошо. Не будет прошлого. Его никогда не было,и он туда не вернётся. НИКОГДА! Замолкаешь. Тебя трусит, а сзади Петра подходит. Интересуется тобой. Тем, кто там. Ты не можешь не слышать как она ласково успокаивает, а Витя то, как ты плачешь. Слова извинения почти срываются с губ, но ты словно чувствуешь. Связь обрывается. Ты клялся, Вить, себе клялся. Не вернёшься никогда, между вами.. Между тобой и тем человеком нет, и никогда ничего и не было. Веришь. Надеешься. Получится! Обязательно получится. И за руку крепко Петру сжимаешь, ведя её по парку. После игры не о ней говоришь, не о партиях, а о том, как снег хрустит под ногами. Третий звонок разбивает всё, что когда-то у тебя было. Всё, что ты так старался построить и залатать за прошедшее время. Тебя, Вить, разбивает. По телу мурашки, а щёки жгут слёзы. Ты хватаешь пальцами горло, скребя ногтями по нему. Дышать совсем нечем. Воздух там, в Москву уехал. Петра на кухне копошится, оно и к лучшему. Лишь бы не видела. Хоть бы не знала. Всё с ног на голову переворачивается. Витю трясёт всё сильнее, хотя некуда больше. Клянусь, некуда. Он с силой грёбаную трубку к уху прижимает. Вдавить бы. С хрипотцой и дрожью говорить пытается. — Толь.. Толенька.. Всхлипывает. Погано. Воздух горький и горячий в горле застрял. — Толя, я прошу вас.. Что просишь, Вить? Ты озвучивай сразу. Он же всё сделает, ты же знаешь. Хоть сейчас вылетит, ты только говори. И обида та вообще ничтожной кажется. И даже слова, что ранили так сильно, больше словно веса не имели. Что же они натворили. Что же наделали. Разве можно так? — я люблю вас. Толь. вы слышите меня? пожалуйста.. Никого и никогда, Толь. Тебя, сука. Впервые, и до конца жизни. Тебя, Карпов. Боже, как же плохо. Как же он кадык свой вырвать хочет, лишь бы закончить все этим муки. И сердце на поводу идёт. Господь его слышит. Два месяца оставалось до их встречи. Два месяца. Витя обмокает. Инсульт. Теперь то и понятно становится, откуда головные боли такие дикие появились, да головокружение. Его в этот же день увезут в больницу. Витя выживет. Телом, не душой. Десять долгих дней в больнице. Через ещё шесть с половиной ему разрешат выписаться. Лучше бы лоботомию провели, пока он тут ошивался. Как хорошо бы стало. Надо же. Он всю жизнь думал, что не доберётся до него этот недуг, но кто же знал. Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!
