запомнишь только борозды пылающей зари
Вите хорошо и без тебя, Толь. Он живет, впервые живет и вроде как дышит полной грудью, так, как будто наконец-то счастлив. С тобой счастливым быть нельзя, ты выедаешь до основания, ложечкой, как десерт и смеешься в лицо, и дышишь неровно, неправильно, в глаза смотришь прямо, играешь до последнего, себя отдаешь всего, но так, чтобы не обжигать, а до тла и пепла. Не каждый такое выдержит, никто, никто не выдержит, кроме Вити. У него глаза другие. Сильные, нежные. Убитой любви не прощают ни люди, ни боги. Аминь. Исчезай. Умирай. Погибай и молчи. Ты знаешь обо всём сам, но опять, опять звонишь, вспоминаешь руки теплые, дыхание тобою сбитое, перемолотое, сжатое до плотности осмия, рассыпавшиеся по всей земле. Забрал. Потерял. Опять вернул. Надежду подаёшь и исчезаешь. В России расстаются навсегда. Не можешь жить без него, шахматы бросаешь, остаешься в них, как нечто высшее, потерявшее всё, на грани смерти, без всего. Режешь прямо между пятым и шестым ребром, чтобы точно в сердце. Чтобы еще раз увидеть, прикоснуться, душу отдать в него и ему. Дышать не может, только это робкое "люблю" вновь прорывает изнутри так, что на секунду жить хочется. Витя. Мне бы только смотреть на тебя, молчать рядом и всё, Витенька. Я за тебя куда угодно и что угодно. Только рядом, только будь рядом. Толя в ответ шепчет тихо-тихо, чтобы не узнали, не увидели, не разгадали их, чтобы всегда быть вместе: "Люблю". Сам сбрасывает, чтобы потом первым заговорить, при встрече. Он больным стоном со стены съезжает и на полу раскидывается. Больно. Плохо. Невыносимо тошно. Толи от самого себя, толи от ситуации, толи от того и другого. Хочется закончить это жалкое зрелище. Но нет.. Витя любит. Сидит с Лееверик за одним столом и тебя любит, в одной кровати спит и тебя любит, играет с ней, но тебя везде видит. Теперь и ты знаешь об этом. Его кровь внутри тебя, у вас она общая и если кому-то воздух перекроют — задохнетесь оба, он же у вас тоже общий, да, Вить? Мы же целое, мы одно, мы можем существовать по отдельности, но жить.. Когда нас создавали, наверное произошла ошибка, мы должны были быть вместе воедино слитые: небом, землей, солнцем, счастьем, но кто-то порвал холст, разделив его на две части. Рвали. Жгли. Топили. И вот они два исступленных, избитых до разрыва органов. За что? Ты каждый раз этот вопрос этот во сне кричишь. Встаёшь, тебя Вера успокаивает, а ты её отталкиваешь. Она никогда не заменит того, что целым единым является. Пазл не складывается. Четвертые, шестые, целые со стана съезжают и тишина. Оглушающая такая. Ноты забрали, этюд никогда не доиграть. Оборвавшему мелодию этой гноящейся раны любви руки бы с корнем выдернуть, да только как им обоим без рук в шахматы играть? Через день в СССР наконец-то доходит официальная информация о том, кто будет играть в финале, он в этой же комнате письмо Вите пишет, знает, что Зайцев передаст так, чтобы никто не знал и не видел. И главное - смотреть не будет. Долго не думает, пишет в порыве, так что сначала бумажку рвёт, потом конечно всё-таки конечно заклеивает, но отправляет так, как есть, ри разу не переписывая. "Что же.. Здравствуй, Вить. Чемпион нашего мира. [на этих словах Карпов улыбается, а у самого сердце рвётся, слёзы капают на бумагу. приходится промакивать, чтобы чернила не растекались] Осталось пару месяцев до встречи. Я жду. Волнуюсь очень. Всё время Тольке своему, да Вере про тебя говорю. Жена, честно говоря, не удивлена тому, что я только про шахматы свои. Да и чувствую я, что не смогу долго притворяться. Тольку, наверное, с собой возьму, с тобой познакомится, да с няньками погуляет, игрушек себе наберет. Очень жду нашего турнира. Жить не могу без тебя, честно. Каждый день кольцо в пальцах твоё держу и плачу как ребенок. Играть хочу. С тобой только. С другими вообще не интересно. Я многому научился, хотел бы тебе показать. Показать, что достоин. Знаешь, Вить. Я ещё понял одну вещь важную. Я не могу без тебя на шахматы смотреть. Совсем-совсем. Я понял, что ради тебя играю только. Я вообще наверное играть не умею без тебя. Я вообще ничего без тебя не умею. Любить без тебя тоже не могу. Я наверное убил бы себя, да только если я себя убью не попаду туда, куда ты. Самоубийц говорят куда-то в другое место отправляют. Да и не смог бы смотреть на то как ты счастлив. Это было бы моей пыткой, я уверен. Да. Я эгоист. Самый страшный, но я не могу, правда. Я не хочу знать, что ты счастлив с кем-то. Но я не помешаю. Никогда. Люблю потому что. Если бы ты знал, как я хочу сейчас целовать тебя, Вить. Ты бы от такого хотения не выдержал и сорвался бы. Я так давно духи твои не чувствовал, помню только, что древесные они были, как ты теплыми и терпкими одновременно. Мне бы сейчас губами к твоим прильнуть, к плечам, а потом просто к груди тебя прижать и не отпускать. Никогда-никогда... Знаешь, Вить. А я ведь люблю тебя. Как никто любить не умеет. Люблю. И после смерти нашей любить буду. Твой Толя" К концу успокаивается. Легче становится. И сердце анатомическое в конце пытается нарисовать с подписью "моё тебе сердце в руки". Получается так себе, но что есть. В конверт вместе с ним кладет кольцо. Настоящее обручальное, правда внутри секрет небольшой — три буквы Л Ю Б. Подсмотрел у Маяковского, но Витя простит. Уверен, что простит. Письмо это он всучил Игорю перед самым его отъездом, наказал точно передать. И он передаёт. Спустя ещё неделю на пороге "семьи Карповых" стоит сам Игорь Зайцев и конверт протягивает. — он сказал вам лично в руки. я всё сделал, как он просил, так что, Виктор Львович, я пойду, а вам удачной игры. Где-то на другом конце материка сейчас сидит его Толя. Состоявшийся, выросший, лучший, почти лучший. Только вот этот же Толя над письмом плакал, сердечко рисовал и любил вас. И любит. Вас. Месяц. Ещё. Сердце колотится. Три дня не спит совсем. Толечка Анатольевич на руках. Вера прощается. Чемоданы. Самолёт. И сон.. От участия в играх он и думать не отказывался. Не мог себе этого позволить и простить. Даже слова Лееверик, и звонки Изабеллы не ставят его в нужное русло. Просто они не знают. Не знает никто, кроме самого Вити и врача, что принимал его с инсультом. В медкарте нет записей, а персонал и усом не водил. Витя был важным человеком, как бы кому не хотелось обратного. Он сидит в светло-зелёных стенах кабинета, глядя на врача в белом напротив. Какое-то время тот смотрит в сторону, и с болью в глазах переводит свой взгляд. — мне нужно сообщить вам, Виктор Львович. мне очень жаль сообщать вам это.. и.. Корчной догадывается. Он читает в чужих глазах то, что ему бы не хотелось видеть. И куда больше слышать. Он знает. Он готов принять. Витя похоронил себя несколько лет назад. Заживо. Пустая оболочка счастья не приносит, его душа уже давно за облаками. — у вас последняя стадия рака поджелудочной железы. З а н а в е с. Витя несколько раз понимающе кивает головой. Для него предстоящая поездка была шансом на всё, о чём он мечтал в этой жизни. Он так много готовился к этому. Столько времени, а главное сил потерял на деле, которое любил больше жизни. Любил ли.. Витя собирается тщательно. Кладёт самые новые вещи, что дико ему шли, со слов Петры. Сам то он не шибко следил за всем этим, почти что вовсе и нет. Но почему-то хочется. Зачем-то берёт. Кладёт пару записных книжек, и тот блокнот, что носил с собой на берег. Самое ценное. Самое, что сейчас у него было. Вовсе неожиданная встреча случается у порога собственного дома. Игорь, мать его, Зайцев. Первое о чём думает Витя, что что-то случилось. Что Толя.. — Игорь, стойте. он.. Зайцев поворачивается в пол оборота, улыбается мягко, с каким-то сочувствием словно. — живее всех живых, Виктор Львович. — спасибо! Кивает, и Корчной выдыхает. Шумно. Тяжко. Так болезненно. Ему к черту никакие волнения не нужны. Ничего, лишь бы у Карпова всё хорошо было. Даже спустя всё это время. Всегда. Витя в кухне закрывается. Читает, налив предварительно пятьдесят грамм. После шестого слова ставит бутылку на стол, и с силой сжимает гранёную стопку. Опрокидывает, не моргая и не морщась. Внутри хуже, чем снаружи. В вместе, где была душа болит. Ноет. Вторую стопку. Третью. Витю хуёвит. Текст перед глазами плывёт от волнения, руки трусятся. Он перечитывает каждое слово по несколько раз. Дышит чаще, пока в висках набатом сердце. Твой Толя. Твой, Вить. Как же погано на месте, где душа была. Кошки выскребли. Витя четвёртую кидает, отдышаться пытаясь. Марафон пробежал словно. Прощупывает что-то в конверте, с опаской пальцы внутрь просовывая. Кольцо. Маяковский.. Толя, блять. Витя обводит пальцем сердце нарисованное, и горько плачет. Тихо так. Плачет, письмо в руке сжимая. Кольцо к губам поднося. Месяц тянется ужасно долго. Витя кольцо на пальце носит, и Петра не задаёт вопросов. Она, как и Белла, слишком хороши для Корчного. Не заслужил. Про Толю вообще и говорить смысла не было. Он вообще ошибочно в его жизни случился. Не должно было быть.. не должно. Дорога наполнена переживаниями. Лееверик остаётся дома. Работа. Витя благодарит высшие силы, и крутит кольцо. Селится в гостиницу, и готовится. Завтра. Ночь бессонная. Даже крепкий алкоголь, уже давно противопоказанный в силу возраста, и теперь уже обстоятельств, никак не помогает. Корчной надевает чёрную водолазку, и коричневые брюки. Что-то такое уже было.. Едет в такси за час до начала. Хочется собраться. Проиграть партии, осмотреть место. И совсем не надеется на то, что встретит там в это же время Толю. Совсем.. Ещё немного и под ногами уже земля и она же из-под ног уходит. Ты ватный весь, невесомый, будто так в небе и остался, в облаках сахарных, чтобы только его не видеть. Толя боится. Боится, что увидит гроссмейстера своего и прямо в ноги тут же упадет, умрет от того, что встретился с ним, просто глазами задевая. Он мягко на руки Тольку вскидывает м тут же, прямо на парапете в объективы попадает. Улыбку тянет, как может из сил последних. А их и нет. Будто в один момент все потерялись. Журналистам раздаёт себя всего, по кусочкам вырывая, обратно склеивая, чтобы Вите досталось. Ты его, конечно его и мира всего. Ночь, чтобы передохнуть, поесть, отоспаться, а тебя, как тогда шатает. Ни спать, ни есть не можешь. К земле сильнее давит, будто сейчас совсем упадешь и расколешься. Больно то как, кто бы знал. На пальце кольцо проверяешь и еще раз спрашиваешь Зайцева:" Он точно приехал? Всё в порядке? Никто не разбился?" Ей-богу, Толь, как студент перед отчислением, ну зачем же так, это же всего лишь Витя. Витя, ставший всем для тебя. Он же самый родной, самый близкий, так вздохни полной грудью и уверенней надо быть. Отключается чемпион только под утро, часов в шесть утра, благо умные люди с ним рядом живут, будить не стали. Толька младший уже у нянек на руках сидит, пока главная звезда СССР, он же горе-отец и просто мальчишка без выбора ворочается в кровати, разговаривая при этом. Говорят это от нервов, хотя так и есть наверное. Карпов просыпается часам к двум, его будят, почти стаскивая с кровати. — Толенька, у нас через час официально начинается всё, а там за пятнадцать минут надо быть, а ты ещё куда-то сходить хотел, давай, вставай уже. Ты подрываешься моментально, душ три минуты, пиджак красивый, новый, для него выглаженный. Ты сам весь вылизанный, как с иголочки, красивый до невероятного. Пока в такси садишься, внутри начинает от ожидания всё с ног на голову переворачиваться, трясешься весь, лихорадка от любви, надо же, как романтично. Выезжаете почти вовремя, и более того, вроде как успеваете, но даже не из-за тебя торопитесь, Тольку младшего собираете долго, вот и немного позже нужного выходите. Всю дорогу ногой дергаешь и губы до крови прокусываешь, чтобы больнее только, чтобы быстрее встретиться, чтобы хотя бы на секунду прикоснуться. Ты знаешь, что Витя точно за пол часа придет, чтобы быстрее тебя встретить, только вот Карпов Анатолий никогда в жизни не соизволит раньше прийти, то у него дела важные, то ещё что-то настолько глобальное, что Корчного затмить может, самому то не смешно? Хотя за это время могло всё измениться.. На минуту позже к крыльцу подходите. Поднимается быстро-быстро. Дверь распахивает, по коридору сначала не туда сворачивает. И вот. Ещё одна дверь. Последняя. Рука дверной ручки касается. А там голос. Знакомый до дрожи в плечах и коленях его опущенных. Внутри звенеть всё начало, плясать так, что голова кружится. Дверь открывают. Ты с ребенком стоишь, рукой приобнимаешь. И загораешься тут же. Опять мотыльки внутри бьются. Раскалываются. Сердце такое громкое оказывается, шаг — ту-дум, второй — ту-дум. На третьем совсем громко, дыхания нету, тебя трясет всего, но виду не подаешь, держишься, улыбаешься только ярко так, стоит громче услышать знаменитейшего гроссмейстера, люди расступаются, тебя раскрывая. Тебя, Вить. Тебя. А в глазах одно только у чемпиона: Люблю. Люблю. Люблю. — доброго дня, Виктор Львович. соскучились поди? Смеётся, искренне так, как никогда в жизни, почти плачете. Серьезный такой в момент переделался, Толь Всё будто другим стало. Трепещет сердечко-то, колотит барабанную. И Витя слышит, точно слышит. Карпов руку протягивает и младшего толкает, чтобы тоже протянул ладошку Вите. Так много времени прошло. А он такой же для Вити навсегда такой. Его и для него. Сначала прогулки по зданию. Пролистывание страниц блокноты, с внимательным изучением партий. Голова должна быть холодной, Вить. Совершенно. Он пытается, правда. И почти получается. Собирает вместе ходы, проигрывая несколько значимых. Соединяет воедино, а потом рушится, сталкиваясь с организатором. — пойдёмте, Виктор Львович, нужно собираться, скоро начало. Скоро собираться, а значит там Он. Корчной молча кивает, следуя за мужской спиной до помещения. Небольшой зал, в котором собраны все участвующие шахматисты, судьи, организаторы. Никаких папарацци и репортёров. Прогон того, как всё будет. Небольшая формальность. Встретиться, поздороваться, рассказать о каких-то условиях. Проговорить рассадку, выпуск каждого. И всё-всё. Довольно скоро Витю окружают знакомые, с которыми он заводит беседу о прошедших играх. О чём ещё говорят шахматисты? Не о женщинах же. Анатолия нет. Опаздывает, сообщает кто-то в зале, и он слышит это напрягаясь ещё больше. Ещё пара минут, и в помещение нарастают голоса. Шёпота становится больше, а по расходящейся толпе ты понимаешь. Ты знаешь о ком они все говорят. Говорили, и будут говорить. Сердце опускается. Срывается вниз стремительно, и разбивается к чертям. Корчной не может слова вымолвить. Пытается улыбнуться, криво-косо, но хоть как-то. Все смотрят. Толя вот смеётся. Витя переводит с лица любимого взгляд на того, кто.. Зрачки чуть шире. Как две капли, ей Богу. Руку сначала младшему жмёт. Едва касаясь. Аккуратно. С опаской. И в транс этот лишь больше с каждой секундой засасывается. Возвращается в реальность, только когда руки Карпова касается. Мягко. Боится его трогать. Убирает быстро, как только он сжимает едва. Осторожно. Чтоб никто ничего не заметил. Не понял. — здравствуйте, Толя. Сглатывает слюну, скопившуюся, и одёргивает себя, на часы глядя. — нам.. вам нужно.. Благо, орги подходят к Карпову быстрее, чем с ним успевает поговорить Корчной. Сами говорят ему о том, что там и как нужно. Ставят их напротив. Ребёнка просят передать девушке светловолосой, нянечке, возможно. Вновь говорят руки пожать, пройдясь навстречу друг другу перед этим. Витя делает всё машинально. Отходит. Разворачивается. Идёт. Всё сужается до одной точки. Анатолия Евгеньевича. Витя старается смотреть в лицо. Правда. В глаза его. И руку жмёт, все ещё бултыхаясь во взгляде напротив. Как теперь играть? Как отстаивать собственные права на то, что принадлежит ему по праву? Лёгкая боль пронзает, и он хмурится, когда отпускает руку. Отходит к стойке с напитками, сразу же хватаясь за стакан. Никто не замечает. Всё идёт свои чередом. Витя пьёт, а сам молится. Если есть кто-то сверху, кто может его услышать, то пусть всё не закончится сегодня. Или чего ещё страшнее, прямо сейчас. Участников созывают в залу. Корчной старается идти поодаль от Толи. Большим оглаживает обручальное с гравировкой, только сейчас думая о том, что плохой идеей было не снять его раньше. Привезти с собой. Сердце клокочет в горле с комом тошноты. Яркие вспышки камер слепят глаза, но он проходит с поднятой головой до столика. Игра должна потерять одного игрока. Невидимой вспышкой тонкая рука взлетит. Витя улыбается камерам, залу. И смотрит на Толю, протягивая руку над столом. В этот раз нормально. Долго. Так, как должно быть. Только в глаза не глядит. Сил не хватит на игру иначе.
