солнце село — я уже не человек

Голос его прокуренный эхом внутри отзывается, бархатцами на клумбах в Багио и тем полусухим, которое пили все те месяцы. Земля из-под ног уходит. Вот он, Корчной, весь тут. Перед тобой. Буквально в полуметре от тебя. И что? Где это желание накинуться зацеловать до смерти и не отпускать больше, сжать в пальцах. И солнце не светит как тогда, вернее светит, где-то там, на улице, но не у нас над головами. Не тут, не в сердце. Все хуже становится, когда Витя своими уставшими глазами тебе душу разрывать начинает. Больно? Конечно больно, еще хуже, сейчас совсем упадешь. Рано. Толя молчит, дышит сдержанно, боится. И оно чувствуется за километр, губы поджимает, как тогда, еще маленьким у него коленки дрожали от Вити. И сейчас так же. По артериям и в сердце, и по венам прямо в кровь попал ты, Вить. Что теперь, добивать будешь? Сильнее тогда. Не молчи только. Тогда по-другому больно.. Толя метается, так же молча в номер проходит, на диван садится. Напряженный весь до жути, то и дело взгляд в углах комнаты пряча. Времени прошло много, только недосказанность эта всё сбивала напрочь. — Вить, я.. Тихо так начинает, сильнее руки в замок сжимает в лёгких воздуха мало. Карпов жалобно так смотреть начинает в глаза прямо. И кажется еле-еле улыбается. — я виноват. Губу прикусывает до крови, ком в горле, а на глазах влажно. — прости. я знаю, что больно. и плохо. правда, прости, Витенька. Сильнее рану распарывает, его это робкое "Витенька" звучит так по - Карповски, что тут сдержаться почти невозможно. — я каждый день о тебе помню. и помнил всегда. кольцо твоё ношу. сейчас вообще на обручальном, чтобы ближе к тебе быть. я твои портреты себе в сердце давно вклеил, мучаюсь от агоний без тебя. как больной. я даже не знаю, как тебе объяснить. я же в каждой вещи тебя вижу, вспоминаю и люблю сильнее. у меня никогда отец умер, я такого не чувствовал. я одного тебя за всю жизнь любил только, у меня же даже друга нормального нет, я не чувствую ничего кроме тебя. Смеется. Да так, что страшно, совсем разочарованно, вымученно. — спасибо тебе. спасибо за то, что есть. что впустил. что послушал. за то, что даешь мне в глаза смотреть. Отворачивается, вниз смотрит. С щеки падает сначала первая капля. Потом вторая. Ещё и ещё одна, а за ними и кривая улыбка на лице. Грудь вверх-вниз и распирает так, что умереть хочется. Быстрее уже. Красное полусухое на столе и от того больнее. — простите меня, Витенька. я люблю вас. и за это тоже простите. Еще один смешок нервный до рыданий почти доведенный, внутри сковывающий столько всего. Корчной морщится, когда Толя говорить начинает. Дым жжёт глазницы и нос. Неприятно. Хочется почесать. Протереть. Выйти куда-нибудь. [желательно в окно]. [В и т е н ь к а] Его так никто и никогда, только Толя. Стряхнуть ещё раз в пепельницу, до горечи затягиваясь, ещё большей, чем уже есть в горле и внутренностях от происходящего и произошедшего. Ему таких признаний никто никогда не говорил, да и не скажет кроме него. Внутри всё сжимается до микроскопических размеров. Комната давит. Всё вообще. Одежда. Воздух блядский, что с каждой секундой заканчивается стремительно. Тушит о пепельницу, чуть прижигая кожу на пальцах, и даже бровью не ведёт от этого. Внутри куда больнее. В миллиард раз примерно. Пепельницу на стол обратно, а сам медлит. Пока Толя отворачивается уже, а горькие слёзы лицо точно обжигают нежное. Даже спустя столько прожитых лет. Карпов никогда другим не станет, это и ежу понятно. Руку на спину опускает, осторожно, обжечь словно боясь. И всё равно дрожь ощущает под ладонью. От касания. От чувств, которые Толю перекрывают. Держался хорошо, похвально, долго. — Толь.. Толя.. Витя ближе подсаживается. Гладит рукой вверх-вниз, а сам головой в плечо упирается, и вздыхает шумно. Гадство. Как же он мог себя столько лет обманывать. Всё, что когда-то было нужно, помимо чёртовых шахмат, из которых жизнь состояла, это Карпов. Грёбаный Карпов, рассыпающийся под рукой Корчного. Внутри болит всё. От морального. От физического. Благо, что Корчной таблеток хоть принял перед этим. — всё хорошо, Толь, слышите? Ничего хорошего. — я люблю вас, Толь.. Спустя столько лет. [в с е г д а] — тише.. ну чего ты.. К себе прислоняет, прижимает к груди, и гладит волосы родные. Запах такой же. Сам Толя.. ни черта, мать его, не изменился. Как бы не хотел, как бы не думал. А всё тот же. Всё такой же. Вот оно. То ли чудо, то ли проклятье, что и прозвали этим гадким словом [любовь]. Голову целует. Лоб. Долго так, нежно. С такой любовью, [с настоящей?] только его целовал. В висок коротко. У уха дышит тяжко, приобнимая наконец-то. — как же я скучал по вам, Толь Евгенич. сколько думал о том, что зря это всё было. кто знает.. кто знает как бы сейчас всё было у нас с вами. У нас. [с вами]. — если бы я тогда только не.. Губы кусает. Хмурится. Столько раз думал об этом. Столько.. Корчной за все эти долгие месяцы и дня не проводил хотя бы без единой мысли о Толе. Прятал всё это за семью замками, но всё равно думал на подсознательном уровне. — простите меня, Толь. простите, если сможете. Вить. А, Вить. Ахуел извиняться? Чего творишь вообще? Ну вот Карпов прав. Есть за что. А тебе за что? Да, всплыли. да, закончил раньше. Ну и что? Подумаешь. Это ж ты звание отдал в двух шагах от победы. Но в этот раз никаких отступлений, да? Да и по игре Толиной сегодня ты видел, что и он на игру настроен. Серьёзную. Только вот как играть то будете.. Как хрустальный бокал пальцами подбородок обхватывает, и приподнимает, губами своими накрывая сверху. Скучал безумно. Любит невероятно. Не в том Витя положение, чтоб скрывать что-то. [помимо болезни собственной]. О чувствах точно обязан всё сказать, всего наружу вывернуть. Сердце Витино червями поедено. Рак это пустяки всё. Страшилки для детей, да и только. Сердечные раны всегда самые страшные. — может останетесь сегодня? От губ отлипает, так языком и не толкнувшись внутрь. Всё-таки остерегается ещё. Знать не знает что можно, а что нельзя теперь. В текущих обстоятельствах и условиях. — нет, прости, наверное.. я понимаю, у тебя же.. Дела, [б л я т ь] Ребёнок, [что же ещё]. Карпов уже не вздрагивает от прикосновений, наоборот - замирает. Чутко прислушивается к каждому поглаживанию, внимательно, каждую секунду в себя вбирая. Нежный весь, милейший, его Витя самый-самый, только мало. Мало вас, Виктор Львович, хоть убейте, но мало, хочется в глаза смотреть прямо, без малейшей утайки, чтобы любить сильно-сильно. Дым все тех же сигарет, Толя название не помнит, только знает, что именно ими пахнет вся Витина одежда и он сам тоже. Сигаретами и чем-то крепким. Толя помнит что однажды, когда он был в ресторане с Верой он уловил этот запах и его прямо там сбило с ног. Толя помнит, что он персики больше не есть. Что играть точно перестанет, если любить не сможет. Перестанет любить, если не Витю. Главное, чтобы только он своё "люблю" только для него оставил. [Л Ю Б Л Ю] Жизнь обрывается в момент, сам Толя будто с моста бросается, сердце бешеное, бьется, разбивается совсем о ребра и больно, как хорошо, боже, кто бы знал, как ужасно сейчас всё сжимается, как накрывает к чертям всего и так хорошо. Толя ждал этого "люблю" годами и наконец-то вот. В момент расцветает, плачет, остановиться не может, а сам улыбается, да так, что кажется не он это вовсе. А солнце все в нем светится, все в него собранное, и тебе подаренное, Вить. Успокаивает, а ты ластишься, как тогда, лишь бы рядом. Пожалуйста, никогда поодаль больше, я люблю, я каждый твой вздох губами ловить буду, хочешь, я на коленях перед тобой каждое утро стоять буду, как перед алтарем молиться, как на бога? Я никогда не смогу жить. Дышать. Целовать. Любить. Чувствовать. С тобой только, только навсегда. До самой смерти. И после неё. Толя чувствует, что мало им осталось, что этот глоток воздуха надолго не хватит. Решать нужно что-то, чтобы еще раз в губы впиться. Витя мягкий, нежный, стоит влажными своими лица дотронуться твоего, как ты осколками по комнате рассыпаешься, ну давай, соберись и опять, опять под его глазами плавься. Хотя что уж там, ты же так и делаешь, Карпов. Ты же стоять нормально не можешь. Извиняется так искренне, неужели правда? Ты, Толь Евгеньевич виноват. Ты убил его, слышишь? Он из-за тебя мучается, а ты улыбаться смеешь, чуть отодвигаешься и прямо в глаза смотришь. Мягко в уголок губ касаешься, свои же чувства на вкус солеными слезами отдают. Надо же, извиняется. Костюм этот мешается, хочется еще ближе. Витя целует, ты глаза закрываешь, чтобы чувствовать. Время идет быстро, только вот любовь эта, ей время ничего не делает, она ему неподвластна. И то их дар, и то их проклятье. — Вить, Витенька, я с вами останусь, конечно с вами. мне никто не нужен, правда. Толька посидит с гувернантками, ему не в первой, а я без вас не смогу же больше.. Шепотом, к уху наклоняется и мочку целует, одной рукой в волосы зарываясь. — знаете.. я долго думал. я решил что мне не нужны шахматы. совсем. если без вас. вы правы, Вить. корона эта к чертям не нужна, она конечно ваша, я так не умею. Обнимаешь, жмешься, как тогда. Будто не тридцать тебе совсем. — я люблю тебя. [Л Ю Б Л Ю] [я] [л ю б л ю] [тебя] У Вити грудь только так и успевает подниматься, пока собственное сердце болезненно жмётся и клокочет где-то в глотке. Толя ерунду какую-то морозит. Что-то про то, что корону не заслужил. Про то, что она Корчного. Как же так существует мир, что подобную вещь приходится делить, а на двоих разорвать не получится? Любовь же можно? Можно. Так почему нельзя её.. Пальцы в собственных волосах, а Витя спину гладит широкой ладонью, вверх-вниз, медленно так. Скучал невероятно. Запах Толин просто поражает. Воскрешает всё, что когда-то у них было. И о чём он так хотел забыть. Хотел, но не [с]мог. — есть хотите, Толь? может пить.. Корчной обе руки за спину заводит, и приобнимает, на плече где-то голову его устраивает. Успокаивается от одного только дыхания у уха. Если бы он сейчас умер, то это была бы самая лучшая смерть. В руках любимого человека. В руках того, кому он отдал бы весь мир. И чёртову корону. Отдал. И сделал бы это снова. — вам наверное позвонить нужно.. Выпускает из рук медленно совсем, нехотя. В пачку за сигаретой тянется, кашляя в кулак сжатый. Самому сейчас ничего не хотелось. Ничего, кроме того, чтоб этот вечер, уже перетекающий в ночь, никогда не заканчивался. Никаких игр. Здесь и сейчас с Карповым. — Толь Евгенич, а вам так идёт. Облизывает губы подсохшие, и улыбается криво, голову чуть вверх закидывая, пока облако сизое выдыхает. — отцовство там, взрослость.. Взрослый. Да, а ведь совсем мальчишкой его видел и помнил. А сейчас мужчина. Даже тогда, в начале их этих..[отношений] не так ощущался, как сейчас. Интересно, что сделало его таким, каким он стал сейчас? Повлиял ли хоть как-то на это Витя? В глубине души, скорее всего, ему этого хотелось. Лёгкие скребёт с глоткой саднящей, но это всё пустяки. Конечно, столько лет курить, не могло ж пройтись бесследно всё это. Но не сегодня. Нет. Только не тогда, когда Карпов рядом. Витя вновь затягивается, и улыбается. Поверить не может вообще в то, что сейчас происходит. Сюрреализм какой-то. Не меньше. У обоих жёны, крепкие [любовные] союзы, дети.. Советский, и некогда такой же, человек.. а вместе в номере. Спать будут в обнимку, прислушиваясь к дыханию и сердцебиению. Обнимутся и поцелуются ещё столько раз, словно первые отношения подростковые начали. А сами никак и не обзовут то, что у них было. Имело ли оно какое-то название? Абстрактное [любовь], в которую сам Корчной никогда не верил. Пока с Толей вот.. Толя-Толя.. Он бы его имя на сердце выжег. [Люби меня, люби меня за что-нибудь]. Витя любит так, что его эта любовь и выжигает. Рассудок теряет собственный, пока только лишь глядит на Толю. Жил себе спокойно. А что в итоге? Что с ним сделал этот человек. Сотворил монстра. Живого. Бездушного и бессердечного, потому что это в первую же очередь отнял у него. Вместе с короной вырвал. Жизнь жестока, да Вить? Сколько лет прошло, а этот мальчишка так и не отдаст тебе победу, вцепился и держит. Сначала держался за игру, потом за корону, а сейчас пальцами сердце твое сжимает. Играет так, сильнее давит, а тебе и приятно, да? Раз даешься так легко. Помнишь, как письмо это читал, как плохо от звонка кричащего стало? Это же он виноват, в этом. В том, что плохо вам обоим теперь, что раскалываетесь оба. Виноват в том, что любит тебя и тем больнее делает. З л о й ч е л о в е к. Т в о й ч е л о в е к. Страшно. Жить страшно после таких историй, как их маленький мир, то и непонятно утопия он или наоборот, слишком плохо, чтобы хорошо и слишком больно, чтобы плохо. Слишком нежно и ласково. Плачи Толины на себе огромный груз несут в виде своей чертовой страны, если бы не она, Карпов бы точно рядом остался, до конца своих дней. Твоих. Дней. Он бы на этих же хрустальных бисерами голову бы твою покоил, каждое твое прикосновение сопровождал тем, что дышит совсем чуть-чуть смазаннее. Только продолжай, хорошо? Конечно дыхание все равно собьется окончательно к концу вечера, но мне кислород не нужен, лучше поцелуй ещё раз. И ещё. Карпов ближе вжимается, единым целым становясь. Пальцами к шее спускается, проводит фалангами, поглаживает, и еще одно прикосновение губами за ухом оставляет. На "позвонить" Толя вздыхает томно. — нужно, наверное нужно. но позже. оно подождет нас столько, сколько потребуется. Карпов отстраняется, глаза закрывает и на спинку откидывается. В сердце аромат прожженный опять просачивается. Витин. И то было удивительным, почти всё было чем-то необыкновенным. Толя от одного своего нахождения рядом уже опьянеть успел. — взрослость.. не знаю, Витенька, не знаю. я совсем после вас в машину для убийств превращаюсь. это меня не ребенок так скрасил. Он поворачивает и грустно так уголки губ кверху приподнимает. — я же живу ради тебя. ради тебя сюда приехал. мне уже ничего не надо. Толя ближе подсаживается. Руку на колено кладет и в глаза смотрит ясно. А в глазах весь мир. Любовь. Т Ы. — можно я еще раз тебя поцелую? немного совсем.. Ответа не дождавшись мягко к губам прислоняешься, языком внутрь касаешься, глаза закрываются и растворяется всё тело. Руки на плечи и сам на колени пересаживаешься. Витя крепкий. Ты все такой же легкий для него, невесомый, сколько бы ракеткой о мячик не бил бы. Льнешь сильнее. Расцепляет, когда воздух заканчивается, жмется к нему, руками за пиджак держится. Еле держится сам. С щек горячие слезы. Он обжигает, когда твоей щеки касается. И шепчет только:" Люблю. Люблю. Люблю".