ты пощупай её ладонью. болит
Витя любит. Вы слышали? Все-таки любит. Смешной ты, Толь, будто до этого не знал. Знал. Верил, каждому слову верно. Но он не говорил никогда "люблю". Что-то там на своем постоянно себе шептал, ты конечно разбирал потом за книжками, учил, но не то это всё было. Чтобы сжечь сердечко твоё больное, язвенное от любви этой нужно было всего-то слово одно. Всё это было уже когда-то, он так же тебя в руки взял, так же на кровати раскладывал, а ты только бы губами касаться. Внутри всё переворачивается, ты от возбуждения ноги коленками немного сводишь и в глаза Витины смотришь, пока руки думаешь куда деть. Он сейчас искренний такой Касаться страшно. Боишься. Рукой подрагивающей волосы налипшие его убираешь, на щеке оставляешь и большим скулу поглаживаешь. — Витя, Витенька.. К тебе клонится и губами висок трогает. Без слов совсем, просто. Объяснять не надо ничего, да и смысла нет, есть так, как оно есть. Они тут, они играют, целуют, жмутся, ласкают, они любят. — посмотри на меня, мы здесь, мы черт возьми как-то второй раз в финал вышли. могло быть что угодно, у меня самолет мог разбиться, с тобой что-нибудь случиться, но раз мы снова вместе, значит так нужно. знаешь, как Маяковский писал: "ведь, если звёзды зажигают – значит – это кому-нибудь нужно?". так вот тут точно так же. значит кто-то хочет, чтобы мы с тобою были. и мы будем. Толя чуть уголок губ приподнимает. Они и вправду нужны. Друг другу. Карпов привстаёт и Витю на кровать приглашает, укладывает его, сам сверху садится, всё такой же бледный, по-своему прекрасный и главное опять с тобой, Вить. Ни с кем больше. Раздевает. Боязно так, чего так осторожничает — непонятно. От того, что не ел перед вылетом совсем в глазах сильнее плывет, но так надо. Знаете, это как с наркотиками, если принимать марки под язык натощак эффект будет намного сильнее. Тут так же, от всего действа крышу сносит конкретно. Рубашку проклятую расстегивает, к брюкам переходит. Пряжка ремня звякает, немецкая, красивая. Теперь себя расстегиваешь, рубашку не снимаешь, на себе оставляешь, зато брюки твои и его вскоре на пол падают. В губы впиваешься, сначала мягко, а потом что-то не так идет - вгрызаешься до крови, но есть в этом нежность. Любовь... кровавая, жестокая, пьяная, трепетная. Ресницы подрагивают, когда он отстраняется и ниже руками идёт. По паху рукой проводит, головку нащупывает влажную и осторожно так пальцами через ткань поглаживать начинает. Дразнится, черт эдакий, играет с тобой. Повзрослел мальчик твой, Вить. Смотри ка, смелеет, знает что делает, почти контакта зрительного не разрывает. Время быстро идет. Люди меняются. Трусы приспускает, рукой весь член обхватывает, предэякулят размазывает по всей длине, другой на пресс твой опирается. Всей рукой проводит ещё раз и отрывается, теперь на себя внимание всё переводит. Боксеры куда-то кидает, не помнит уже, не видит совсем, рукой свободной рот закрывает себе, когда по обоим сразу проводит. Робко как-то. Что, Толь, всё? Где смелость вся твоя, а? Только себя коснулся, так тут же поплыл. Ещё раз и ещё, пока рука вся в смазке не оказывается. Рот зажимает сильнее, стонет, от каждого малейшего стонет, руки Витины чувствует, от того ещё хуже становится. Дышит кое-как, отдохнуть себе даёт. В глаза смотрит. Опять. Чувствует что-то. Всего тебя полностью выедает, в себя забирает. Ребра уже не так видно, пресс какой-никакой есть, действенный, прямой Толька стал. А дальше — хуже. Он в легкие воздух вбирает и осторожно так два пальца смазанные вводит внутрь. Уже в открытую стонать начинает, трепетно так, чувственно, а тебе только смотреть остаётся. Растягивает себя, чтобы тебе хорошо было и самому, как в прошлый раз не разорвать ничего. Третий вводит постепенно, бедра сжимает, глаза закрывает, смотри, Вить, ты такого ни в одном фильме не увидишь. У него щеки краснючие и сам он горит. Как вы там сами когда-то говорили? "Боже, Толя, да вы горите". Да, горит, сгорает, в пепел сразу же обращаясь. — Вить, я люблю вас. Добивает, в артерии ядом брызгая. Витя для Карпова теперь больше, чем всё в этой противной жизни, которая так и не дала им шанса стать счастливыми. Но Толя счастлив, прямо сейчас он как никогда счастлив, они наконец-то вместе. Наконец-то любят взглядами, прикосновениями, да чего уж так, одним дыханием любят. Внутри всё жжется, возбуждением перекрывая. Впервые так. Насаживаться начинает еле дыша как-то сам с собой будто в этот момент мешается, со всеми чувствами своими, эмоциями. Продолжает, а ручонки то в бедра твои впиваются, ногтями царапая, глаза опускает, губу до крови прокусывает и на глазах слезы. Плачет. Непонятно от чего толи от чувств, толи от боли, толи от всего вместе. Туго, но эта боль всё терпит, им же никак без боли жить. Карпов напряженный весь, нежный, неприкасаемый, дышит рвано, стоит Вите руками чуть помочь, тут же вскрикивает и до конца садится. Второй раз, тоже в протяжный с губ сорванный вливается. А потом как в омуте всё, смешиваются стоны, Корчной о простату так бьёт, что у чемпиона слезы только так. Ещё и ещё, голову закидывает и весь твой полностью, коленки дрожат, они у него чувствительные до жути, одна содранная, Витя однажды так задел нечаянно на игре, так у него чуть ли не всю игру после этого щеки рдели. Толя совсем не изменился, нет. Сам себя обманывает, взрослость не детьми, женами и даже не годами измеряется, а чем-то таким невесомым, эфирным. Смотри, Вить, внимательно, хотя что там смотреть, он с ума сошел окончательно. Из-за тебя. Пьяный, под самым сильным наркотиком, афродизиаком, под всем тем, чем шахматисту, тем более человеку быть не положено. Умер. Вернее сейчас у тебя на руках испарится росою, весь уже измокшийся, почти что на грани исчезновения. Чувствует. Толька чувствует. Сильно так. Больно. Хорошо. Толчок совместный. Толя кричит или стонет - непонятно, главное голос сорвал совсем. Ещё один. Пальцы сильнее впиваются, коленками вжимается Толя изливается Вите на живот с сорванным таким, нежным стоном в котором, если внимательно слушать можно было "Витя" распознать. Еще несколько бешеных, животных прямо в обмякшего Толю и кончает уже Витя. Внутри всё сжимается, Толю потряхивает. Он слезает еле как на ногах держась, осторожно, чтобы не замарать ничего, садится чуть ближе - на пресс. Дышит громко. Сердце взрывается, легкие бьет до синяков. Давай, Вить. Пожалей мальчика, смотри, смотри что он сейчас делал с тобой. Совсем его не жаль? А ведь он все так же от твоего взгляда готов в ноги падать. Мир тебе к ногам, да? Хотя мало тебе мира, помнишь. Он то молчит, совсем не знает что говорить, боится лишний раз вдохнуть, глупый совсем. Смешной такой. Всё такой же, до конца дней своих его Толя. Толенька. Кто-то может и хочет, Толь, чтоб вы вместе были, но разве это — вместе? Разве такое вообще жизнью можно назвать? Свести двух столь близких людей, чтоб они не могли прожить одну жизнь. Это не жизнь, Толь. Это наказание. Это мука. Кто-то сверху смеётся. Витя плачет. Беззвучно. Всего лишь глаза мокнут. Знал бы ты, Толь, что его у тебя забрали уже. Что дни его сочтены. Что не будет этого навсегда и надолго. И умерли они вместе в один день. Как же ебано знать, что рядом с тобой человек, которого ты не увидишь перед смертью. Чью руку не сожмёшь. Чьё дыхание напоследок не опалит кожу, не то что губы. Витю так сильно кроет. Тоской. Любовью. Злостью. [к жизни. к себе. ко всему, только не к Толе] — да, Толь Евгенич, ваша правда.. будем. Позволяет раздевать себя, ведь чуть ли не меньшее, что вообще сделать может. Поцелуй такой нежный по началу, со всем забытым, со скучаниями, и страстью перетекающей сразу же. [это было не со мной] [н и к о г д а] Царапается, маленький совсем, хоть и взрослым держатся пытался. Витя млеет от происходящего, но вступать совсем не спешит. Если Карпов хочет, он позволит ему всё, и больше. Пальцами слёзы собирает, а у самого сердце щемит от такого. Насаживается, сумасшедший совсем, не жалеет себя. Всё ещё. До сих пор. За что наказываете себя так, Толь Евгенич? Витя голову запрокидывает назад, и выдыхает хрипло. Стонет тихо, ощущая дрожь в груди и бёдрах. Чувства невероятные. Внутри узко невозможно, и член болезненно тянется, вместе с пальцами белеющими на его теле. Толя стонами глушит, и назад возвращает. Витя точно по простате несколько раз проходится, бёдрами на встречу подвиливая. Словно возраста никакого соответствующего и не было. Рядом с Карповым молодость не только духа, но и тела возвращалась. Представить бы на секунду, что его это излечит. Что рядом с Толей он жить сможет. Даже в свете приглушённом смотрит, а самому кажется, что сон всё это. Толино лицо раскрасневшееся, волосы налипшие. Кожа его горячая, молочная, под руками Витиными. То, как он руками упирается, а у самого коленки дрожат, и весь телом трусится как на морозе. Рукой член накрывает Карпова, и вести в такт пытается. Толя кончает чуть быстрее, чем сам Витя. Изливается на живот, и сонет так нежно, с именем его, точно. Следом и сам Корчной догоняет, стыдливо поглядывая на уставшего Толю. Заполняет его, и на себя утягивает, но Толя ложиться не спешит. Повыше усаживается, всё-таки пачкая вместе их остатки любви, но Корчной держаться не может больше. На себя укладывает. К груди прижимает, хоть и самому дышать нужно. Ничего. Толей подышит. Надышаться никак не может. — я вас так люблю, Толь. вы себе представить не можете. Говори, Вить. Говори, пока возможность есть такая. Каждый день. Каждый час. Минуту. Секунду. Вообще всё, что столько лет за душой хранил. О чем не только говорить, но и думать боялся. — знакомство с вами.. уж не знаю, даром ли оказалось, или моим личным проклятьем, но лучшее, что со мной когда-либо случалось. Витя шепчет хрипло, и гладит спину мокрую его, по каждой выученной родинке проходясь подушечками. Любит. До разрыва сердца. До кома в горле. До слёз горьких, крокодильих, когда в подушку кричать уже сил не остаётся. Любит так, как шахматы давно не любит. Как никогда и никого. Любви для него до вас не было. До лица вашего. До рук. До голоса. До всего, из чего вы состояли. Из дурных слов, которые опережали собственные мысли, и моменты бездействий. Всё плохо в хорошее по итогу. Во всё, что делало вас самим собой. — если бы вы тогда.. Толь Евгенич, если бы не вы, то не было бы ничего, понимаете? нас бы не было. играли бы дальше до мозолей на пальцах, и ничего бы кроме доски не видели. К лучшему бы может и было, но не то всё. Витя рядом его укладывает, сам на бок переворачиваясь. Подтягивает край одеяла, и на Толю набрасывает. Пальцами убирает налипшие на лицо волосы, и даже улыбается, горько, но всё же. В кончик носа острый целует. В горбинку. В уголки губ. В глаза, которые тот прикрывает. Столько нежности в человеке всю жизнь копилось, а в конце жизни и отдать её не успеет. Какой страх. Не это. То, что так и не успеет всё это Толе отдать. Каждую секунду жизни посвятить. Все победы и поражения. — обещайте мне быть счастливым. всегда. даже если судьба разлучит нас вновь. И навсегда. [я не здесь] [я был счастлив там, где никогда не буду] — понимаю, многого прошу, но.. пожалуйста. Страшнее всего было бы стать призраком умерев, чтоб видеть то, как живёт Карпов. Было у Вити какое-то предчувствие такое, что не будет. Пытаться, да, но быть и казаться ведь разные вещи. Стыдно так. Безумно дурно от мыслей этих, что никак не может повлиять. Он бы смерти любую цену назвал, да ей одно лишь интересно. Какая тоскливая жалость. Наверное случилось то, чего быть не должно. Наверное, уйти ему нужно, чтоб Толя дальше двигался. Есть в этом что-то логичное. И если так, то Виктор Львович лишь рад будет. Никогда не отказался бы за него жизнь отдать. Вот что сотворило с ним это страшное слово на Л. Укладывается и растекается киселем на родной груди, будто так и надо было. Будто всю жизнь для этого мучается и только. И так тепло становится, когда они одни во всей вселенной. Внутри всё робостью отдает, будто боится сливаться воедино, будто боится всё своё выпускать, а за эти несколько слишком много было похоронено в грудной клетке. Сейчас боишься, что изнутри раздавит, выламывая последние частички сдерживающие поток этого всего, что наверное, если сильно упростить можно назвать любовью. Каждое прикосновение ловит, носом запах кожи вдыхает, пальцами чуть сильнее, чем надо впиваться, чтобы выпить тебя всего, Вить, полностью и до дна. Боится чего-то. Прервать боится. Следит, как ты прикосновениями по коже стекаешь, ниже, очерчиваешь созвездия, изредка прерывая линию. Ты весь нежностью переполнен, от чего вместо слов с губ срывается только горячий вздох и попытки не разрыдаться прямо у Вити на груди, из-за того, что так хорошо быть попросту не может. [llevame amado contigo] [yo te sere una vela en el camino ] [yo te prevendre tormentas con el corazon] Толя вжимается сердцем в чужую грудь и тихо что-то, как в бреду шепчет в ответ на каждое признание. Любит. Витя любит. — Витенька, милый, всё было бы так ,как надо ему быть. мы вместе, и я уверен, что если вселенная бесконечна, в каждой её копии мы тоже вместе. я не знаю по-другому, оно не могло быть иначе. настолько невзначай все получилось, как будто всё говорило об этом. Тихо так прямо внутрь тебе забрасывает, чтобы опять врезаться осколком и кровью залить тебя всего. Алой. Горячей. Живой. Чтобы колотилось бешеное, гулко отдаваясь в белых стенах, где ты всегда был один. И он у тебя в голове. В мыслях. В чувствах. В каждом вздохе. С ч а с т л и в. Он сейчас почти-почти счастлив, зацелованный весь, улыбается еле заметно, искренне, только вот... держится за тебя так, будто чувствует, что-то. — только с вами я счастлив. я постараюсь, но не обещаю, такое не обещают, Витенька. я не смогу выполнить. Целует в щеку, по волосам проводит, лбу мокрому и сильнее жмется. — Вить, вы верно посчитаете меня эгоистом после этого, но я очень хочу быть счастливым с вами. я когда увидел рядом с вами Петру мне плохо стало. я думал, что умру, если узнаю, что вы счастливы с другой или другим. а я хочу чтобы только со мной. я ужасный человек, Вить. я и корону себе забрал. и вас хочу себе. и я совсем не могу этому противиться. Быстро так выговаривает на одном дыхании. В глаза смотрит прямо и честно, не врет. Прислоняется щекой, оставляя прикосновение губ на виске. К черту забывает о том, что должно быть неприятно вот так вот измазаться, но сейчас это всё становится совсем неважно, когда рядом Витя уже никуда не хочется, да и навряд ли сейчас хоть кто-то из них сможет встать и уйти. Карпов привстаёт и сползает к Вите под бок, при этом, пытаясь, прикрыть их обоих одеялом. В плечо обжигая дышит и опять вцепляется в тебя. Боится. Боится, что счастье это мнимое, что всё это только для того, чтобы их снова разорвать и оставить кровоточить до рассыпающихся вен внутри, чтобы совсем больно. Нет, уже ничего не разделит. Сейчас, совсем немного, он и проиграет, Толя приедет домой, постарается открыть Вите доступ в Россию, к семье, к нему и всё же хорошо будет. Точно будет. Больше не упустит. Никогда. [ Me parece que te estoy perdiendo. ] Толя глаза закрывает, хватку немного теряет и проваливается в сон. И клетка грудная размеренно поднимается, спокойно, сам он будто и вправду счастлив. Умиротворённое выражение лица, чуть дрожащие ресницы и волосы, рассыпавшиеся на подушке, отросшие чуть больше, чем в их последнюю встречу, руки обвившие с двух сторон, расслабленный весь. [только с тобой] Представляешь сколько пришлось пережить, чтобы наконец-то отпустить себя? У толи нервы, игры, жена, ребенок, ты, бессонные ночи, срывы, как и у тебя. Давай, Вить. Немного совсем. Просто будь. Пожалуйста. [будь рядом]
